Лев Трахтенберг.

На нарах с Дядей Сэмом



скачать книгу бесплатно

Два небольших зарешеченных окна безуспешно боролись с июльским пеклом. Возле них торжественно стоял задрипанный стол с ножками, обмотанными широким скотч-тейпом[15]15
  Scotch tape – клейкая лента производства компании Scotch.


[Закрыть]
. Его окружало несколько таких же колченогих и разноцветных стульев.

Стены и потолок были выкрашены в некогда белый, а теперь грязно-серый цвет. Общая атмосфера, смешанная с запахом человеческих выделений и нью-джерсийской жарой, напоминала прифронтовой госпиталь. Не хватало Павки Корчагина, сестриц милосердия и носилок с тяжелоранеными. В роли революционных солдат и матросов выступал люмпен-пролетариат Нью-Йорка, Филадельфии и Бостона.

Мне опять стало очень тоскливо.

Максим бросил мои пожитки на нижнюю койку самых близких к входу нар. Сюда слегка попадал «веселый ветер» из коридора. Я обрадовался своей удаче, получив доступ хоть к какому-то источнику воздуха.

Увидев, что я немного торможу, мой новый приятель взял инициативу в свои руки.

Я покорно и с радостью, как в садомазохистских сценах, разрешал ему мною командовать.

– Так, что тебе нужно? Хотя у тебя совсем ничего нет, зачем только спрашиваю, – пожал плечами мой благодетель и снова скрылся за дверью.

У меня же появилась возможность рассмотреть своих новых соседей. Я медленно и с опасением посмотрел по сторонам.

Несколько черно-коричневых и кофейно-шоколадных физиономий сокамерников напряженно и с какой-то нездоровой усмешкой глядели в мою сторону.

Рядом со столом я увидел огромную гориллу сорока лет в белых трусах «боксерс». Вожаком этой небольшой стаи явно был он. Как выяснилось позже, до тюрьмы Рубен жил в Филадельфии и сидел за вооруженный грабеж. Он и несколько его дружбанов напали на инкассаторскую машину, выезжавшую из «молла»[16]16
  Mall (здесь) – большой торговый центр, гипермаркет.


[Закрыть]
.

Проведя в разных тюрьмах больше шестнадцати лет, досиживать оставшийся ему срок он приехал в Форт-Фикс. Несмотря на абсолютное несходство, с Рубеном мы подружились практически сразу же.

Позже я встречался с ним на зоне или проходил мимо его корпуса, где он всегда тусовался на лавочке, совсем как российская бабушка у подъезда пятиэтажки.

Мы затевали громкий и достаточно демонстративный разговор, приветствуя и похлопывая друг друга по плечам.

– Как дела, дружище Рубен?

– Отлично, Лио! Проблем нет?

– Твоими молитвами, приятель.

Хочешь сигаретку?

– Не откажусь, спасибо тебе, Россия! Если что – заходи. Все будет ОК.

На наше теплое общение и непонятную дружбу с удивлением поглядывали его страшнолицые и трудно различимые между собой друзья.

Расизм и сегрегация с обеих сторон расцветала в Форте-Фикс пышным цветом. При этом чернокожие явно брали реванш за все годы унизительного американского рабства.

– Я видел этого русского по телевизору, а потом мы были соседями по камере. Он свой, – обычно с гордостью и улыбкой уже позже отвечал своим приятелям Рубен, размахивая, как бабочка, своим огромными ручищами.

… Я начал знакомиться со своими новыми соседями. Как мне казалось, всем своим видом я излучал потоки доброжелательности и человеколюбия. Я хорошо знал, что первое впечатление важно, как никакое другое.

Относительное радушие проявил только Рубен, остальные отнеслись ко мне по-тюремному: полузлобно и настороженно.

Кратко сказав «здрасьте», я обошел всех по кругу и крепко пожал желающим их мокрые и неприветливые ладони. Некоторые от приветствия уклонились, другие – сжимали руку в кулак и в ответ слегка ударяли по моей дружественной пятерне.

После вручения верительных грамот я скромно уединился у своей шконки и пока пустого шкафа.

В дверях появился по-прежнему взъерошенный и деловой Максим.

Он принес кусок мыла «Дав», пару пачек красного «Мальборо», рулон туалетной бумаги и еще кое-какую мелочовку.

Я разложил свои немногочисленные сокровища на одной единственной полке в незакрывающемся шкафу-локере[17]17
  Locker – шкаф, сундук.


[Закрыть]
, кое-как заправил койку, и мы вышли из корпуса.

Я чувствовал, что Максиму явно не терпится представить меня русской общине Форта-Фикс.

Макс говорил не переставая: на меня беспрерывно лился поток новой информации. Я, в свою очередь, задавал свои глупые вопросы, казавшиеся мне в тот момент жизненно важными. На многие из них моему великодушному тюремному гуру приходилось отвечать дважды.

Как и в первые дни эмиграции в Нью-Йорк, поток поступавшей извне информации превышал способности моего восприятия. Я хотел знать и понять все – «здесь и сейчас»…

…Русских, то есть выходцев из бывшего Союза ССР, на двух с половиной тысячной Южной стороне тюрьмы Форт-Фикс вместе со мной было человек двенадцать. Большинство из них в столовую не ходили или приходили в последнюю очередь в самом прямом смысле этого слова. Чтобы свести стояние в ней к минимуму.

Максим и я вошли в скорбную тюремную столовую.

Как ни странно, но пахло в ней достаточно аппетитно, особенно принимая во внимание мое многочасовое голодание.

В гудящем на всех языках зале, рассчитанном человек на 250–300, было еще жарче, чем на улице или в корпусах. Вторая за этот вечер тишортка (футболка) за пару минут превратилась в противную мокрую тряпку, плотно облегающую живот, спину и грудь.

Мы уже были на полпути к блестящей стойке, у которой происходила раздача «тюремных макарон», как вдруг Макс начал отчаянно размахивать руками. Он явно пытался привлечь внимание четырех русских зэков, сидящих за отдельным столом в глубине ярко освещенного неоном зала.

Я медленно, как и вся очередь, продвигался вперед, мысленно готовясь к ответственному знакомству.

Наконец нас заметили, и Максим, показывая на меня рукой, как на экзотическое животное, прокричал кому-то вдаль: «У нас новый! Это Лева Трахтенберг!!!»

Четыре головы быстро повернулись в мою сторону.

Я, как и мой благодетель, тоже махнул им рукой, улыбнулся и, как мне показалось, даже присел в почтительном реверансе. В ответ нас позвали присоединиться к ужину за соседним от старожилов столом.

За блестящей двухметровой «раздачей» стояли трое чернокожих заключенных в белых рубашках с короткими рукавами и таких же белых брюках. На их головах озорно примостились полупрозрачные газовые колпаки. Рот и лицевую растительность прикрывали такие же стерильные маски на резинке, только надетые на подбородок. Создавалось полное впечатление, что еду раскладывали три черных Деда Мороза с седыми головами и окладистыми бородами.

Получив в пластмассовом подносе с выдавленными в нем углублениями по паре половников какой-то еды, мы перешли к стойке, гордо называвшейся «салатным баром».

Я моментально заметил разницу в зэковской кормежке между федеральной тюрьмой и двумя следственными изоляторами в Нью-Джерси, где я провел три месяца сразу же после ареста.

Мои глаза приятно радовали какие-то склизкие салатные листья и замызганные огурцы, стоящие рядом с огромными подносами риса, перемешанного с маленькой черной фасолью. Смесь «райс энд бинз»[18]18
  Rice and beans – рис и бобы.


[Закрыть]
в основном подавали для «латиносов», испаноязычных зэков.

Для них эта тюря была настолько же священна, как борщ для русских или суши для японцев. Как я потом узнал, в некоторых тюрьмах отсутствие этого простого белково-углеводного блюда приводило к забастовкам или восстаниям.

В тот день еды подавали много, но ее качество едва-едва соответствовало кормежке в плохой институтской столовке во времена моего студенчества. Тем не менее я радовался относительному тюремному изобилию – голодать в Форте-Фикс мне, по всей видимости, не придется…

Мы с Максимом добрались до русского стола, когда сидящие за ним зэки уже собирались уходить.

Меня рассматривали почти в упор, но, как ни странно, никаких отрицательных эмоций это не вызывало. Думаю, что я вылупился на своих новых знакомых в точности так же, как и они.

Через пару секунд мы все разулыбались и по очереди начали представляться: Лева – Саша, Лева – Боря, Лева – Славик, Лева – Семен.

Пожав всем руки, мы с Максимом уселись за освободившийся стол.

С русскими мы договорились встретиться после ужина на «Брайтоне»[19]19
  Brighton или Brighton Beach – название района в Нью-Йорке, где в основном проживают иммигранты из бывшего СССР.


[Закрыть]
.

– Где-где? – не понял я, явно не поверив своим ушам.

– Где-где. В жопе труде! Здесь у нас местечко имеется, где мы тусуемся и играем в карты. Называется Брайтон, – улыбаясь, бросил напоследок мой новый знакомый с уменьшительно-ласкательным именем Славик.

Максим похлопал меня по плечу и успокоил:

– Не переживай, они нормальные ребята.

Он начал рассказывать, «кто за что» сидит и «кому сколько» осталось.

Я честно пытался следить за его мыслью, но информации было слишком много, и она незаметно для нас обоих вылетала из другого моего уха.

После ужина неожиданно испортилась погода: жара не спала, но началась гроза.

Зону закрыли для внутренних переходов. Народ сидел по корпусам, поглядывая на небо через немногочисленные окна. Влажность усилилась до предела; находиться в камерах стало совершенно невозможно. В ожидании окончания ливня многие сидели на холодных и потных ступеньках между вторым и третьим этажами.

Там же примостились мы с Максимом.

Периодически мой наставник выводил нас в один из туалетов на запрещенный в корпусах перекур. Теперь на вопросы отвечал я.

Оказалось, что благодаря «Новому русскому слову» мое «дело» было известно Максу более-менее хорошо. Новые сообщения и подробности он схватывал просто на лету.

Следуя наказам своих более опытных товарищей о многочисленных стукачах в американских тюрьмах, я выдавал информацию весьма избирательно. Однако открытость собеседника вступала в явное противоречие с образом доносчика, и вскоре мы заговорили откровенно.

Неожиданно я вспомнил фильм и детскую оперу советских времен о чернокожем юнге Максимке. С того момента я называл своего добродетеля только этим именем.

Он не обижался и реагировал на мои шутки вполне адекватно.

По-русски Максимка в отличие от киногероя говорил достаточно грамотно и без акцента, присущего детям иммигрантов, которых привезли в Америку в нежном возрасте.

Его родители были врачами и имели практику неподалеку, в Северном Нью-Джерси. Сам он жил в Бостоне со своей герлфрендшей[20]20
  популярное производное от слова «girlfriend» – подруга.


[Закрыть]
, пока не был арестован и посажен под домашний арест на «исправление» к маме с папой.

Сидел Максимка за попытку получить деньги от пославшего его «куда подальше» должника. Судья дал ему 36 месяцев[21]21
  лишение свободы в США определяется в месяцах.


[Закрыть]
.

Помимо официальной службы в автомагазине «Ниссан», мой новый товарищ держал небольшой подпольный тотализатор и принимал ставки на основные спортигры. Работа букмекера оказалась явно неблагодарной – один из его клиентов, проигравший около сорока тысяч, решил вместо расплаты сдать Максимку властям.

Повесив на шею фэбээровский микрофон, должник начал действовать по составленному агентами сценарию. Он в наглую отказался платить по векселям и вел себя, как боевой петушок.

Изюминкой любой подстроенной беседы является с трудом выжатый ответ на вопрос: «А что будет, если я не заплачу, не сделаю, не рассчитаюсь и т. п.»

Ничего не понимающий Максимка (с чего это вдруг давнишний клиент в одночасье стал таким непонятливым) что-то в сердцах ему сказал. Этого было достаточно, чтобы обвинить и позже засудить Максимку по «волчьей» статье: «Вымогательство с использованием угроз».

Что в сердцах может сказать русский человек, когда ему в наглую заявляют, что платить не будут? Обратиться в полицию или суд (особенно в случае с не совсем официальным бизнесом) ему придет в голову в самую последнюю очередь. Сначала он попытается решить вопрос самостоятельно.

Я бы сказал – «по-русски»…

На этом мой Максимка и попался.

В судебных бумагах стояла фраза «возможное насилие» – черная метка для каждого зэка. Из-за нее многие тюремные поблажки для него, меня и еще нескольких русских заключенных, были недоступны.

В глазах правосудия и общества мы принадлежали к грозной «рашен мафиа». Во всяком случае, под таким клеймом мы проходили в американской прессе.

…С того первого дня в Форте-Фикс мы с Максимом и подружились.

Глава 4
Первое тюремное утро

Настало первое тюремное утро. Меня разбудил вчерашний благодетель – полузаспанный и слегла опухший Максимка. Он был одет в серые замызганные шорты, на шее висело коротенькое полотенце, а в руках была небольшая сумка из дешевого кожзаменителя. Из нее торчали всяческие умывалки-расчески.

– Лева, давай, скорее вставай! К десяти часам надо убрать кровать, и все такое. Сегодня суббота, так что первая проверка будет ровно в десять. Учти, что в будние дни, хочет твое величество или нет, но вставать надо к восьми. И то, пока на работу не погонят. Тогда – хочешь не хочешь, но в шесть надо быть на ногах, – умничал Максим.

– А в чем здесь заключается проверка? – спросил я, пытаясь вспомнить, как проходили расчеты-пересчеты в моих прежних тюрьмах.

В своей первой тюрьме графства Эссаик я носил на запястье красную пластиковую полоску с фамилией, датой рождения и номером федерального заключенного. Пять раз в день приходил один из дуболомов и зачитывал список всех обитателей камеры. Когда наступала моя очередь, я подходил к зарешеченной стене и протягивал вперед руку. Охранник смотрел на мой потертый браслет и ставил в списке какую-то закорючку.

То же самое было и во время кормежки: рука – список – получи поднос.

Вторая тюрьма, расположенная там же, в Нью-Джерси, была более «демократичной». Несколько раз в день двести зэков загонялись на второй ярус нашего отсека. Стиль этой ответственной процедуры сильно отличался от предыдущего.

Проверяющий охранник стоял внизу, у самого начала единственной лестницы, и пальцем пересчитывал спускающуюся толпу. Фамилии не проверялись. Если цифры не сходились, то мы опять поднимались наверх и, как стадо, спускались вниз.

Процедура могла повторяться по несколько раз, поскольку часть зэков на нее все время опаздывала.

– Самое главное во время «каунта»[22]22
  Count – буквально «пересчет», проверка личного состава.


[Закрыть]
, – наставлял меня мой новый друг, – находиться в своей камере, стоять у койки и быть полностью одетым. Если опоздаешь, тебя почему-то не будет или проспишь, автоматически получишь «штраф». Ну типа как за парковку в неправильном месте, только посерьезней. Эти гады здесь не шутят, а особенно если нарвешься на сволочного офицера.

– А что они могут сделать?

– Ну, наказаний у нас тут целая куча. Начиная от «экстра дьюти»[23]23
  Extra duty – буквально «дополнительные обязанности».


[Закрыть]
– уборки зоны, заканчивая «дыркой»[24]24
  Карцер, от слэнгового слова «hole» – дырка.


[Закрыть]
– штрафным изолятором. А вообще-то официально это херня называется «SHU» – «special housing unit»,[25]25
  Специальная жилая секция.


[Закрыть]
– заумно продолжал Максимка. – К тому же могут лишить телефона, посещений, ларька, забрать десять процентов условно-досрочного освобождения, перевести в более строгую тюрьму или даже добавить срок. Да ты сам лучше почитай, тебе же твой ведущий должен был дать вчера книжку!

Ровно без трех десять я закончил свои мойдодырские процедуры и, как штык, встал у своей шконки. Кое-как заправив тонюсенькое одеяльце, я приготовился к процедуре проверки личного состава.

– Каунт, проверка! – в коридоре раздался оглушительный голос одного из вертухаев.

На этаже хлопнула тяжелая железная дверь. Зазвенели бубенцы ключей и привязанных к ним блестящих цепочек.

Мои соседи и я машинально развернули наши полусонные головы в сторону дверного проема.

В отличие от первых тюрем усиленного режима в Форте-Фикс камеры на замок не запирались. За исключением времени проверок, в коридор можно было выйти практически всегда. Ибо сортиры в жилых помещениях отсутствовали.

В нашу комнату быстрым шагом вошел один из надзирателей. В отличие от принимавших меня накануне полицейских этот дуболом был одет немного по-другому. Те же серые брюки с ремнем, тюремными причиндалами и наручниками. Вместо серой рубашки – белая. На шее расслабленно болтался тонкий бордовый галстук.

Как потом объяснил гориллообразный Рубен, сегодняшний проверяющий был прикреплен к нашему жилому корпусу. Те дуболомы, которые обслуживали жилые помещения тюрьмы, включая и мой «карантин», одевались в бело-серую форму с галстуком или скромным бантом у охранниц.

Они выглядели более-менее цивильно.

Зольдатен, обслуживающие территорию зоны и отвечающие за внутренний порядок, носили полувоенную серую форму с цветными нашивками и блестящими бляхами на груди.

Первые подчинялись гражданскому начальнику тюрьмы, вторые – главному офицеру нашего заведения: лейтенанту или капитану. Таким образом, в Форте-Фикс царило двоевластие.

Между двумя службами шла негласная борьба за власть. Галстучные подсмеивались над «солдатами», военные недолюбливали цивильных. И те и другие в большинстве своем ненавидели нас.

Вошедший в камеру надсмотрщик явно спешил. Для проверки 350 заключенных трехэтажного карантинного корпуса ему отводилось минут пятнадцать. Естественно, никаких разговоров и «здрасьте»-«до свидания».

В левой руке конвоир держал пластиковую дощечку с прикрепленным к ней общим списком. Правой он быстро пересчитал зэков в нашей камере. Это заняло меньше минуты, все десять человек оказались на месте.

Он вышел, и я сразу же присел на нары, поскольку после жаркой бескислородной ночи чувствовал себя абсолютно разбитым.

– Эй, Раша, – замахали черные руки сокамерников. – Вставай! Ты что, в «дырку» захотел?

Я едва успел подняться, как к нам почти вбежал еще один дуболом. Он встал на самую середину комнаты и вытянул вперед худощавую руку. Пальцы – в пучок, как для благословения. Вере тухай закрутился на месте, подсчитывая своих подопечных. Повернув голову, я заметил, что первый конвоир ждал его в дверях.

Закончив проверку, оба сверили цифры и скрылись в следующей камере. Мои соседи моментально расслабились и продолжили прерванные занятия и разговоры.

Я опять начал рассматривать своих сокамерников. Вчерашнее мимолетное знакомство и полупредставление в расчет не принимались.

Огромный черный Рубен общался на достаточно непонятном мне языке: жуткой смеси филадельфийского и нью-йоркского городских жаргонов. Именно так говорили в американских городских гетто и в «проджектах»[26]26
  Projects – государственные дома для малоимущих.


[Закрыть]
.

Именно в тех краях зародился рэп, вся хип-хоп культура, и вот уже много лет ковались кадры для Федерального бюро по тюрьмам.

Как я понимал мяукающие и проглатываемые звуки, для меня так и осталось непонятным. Тем не менее Рубен донес до меня свою мысль:

– Слушай, парень, тебе ведь нужны полки в твой шкаф? Могу найти парочку и недорого возьму – всего по пятерке за каждую.

Я сразу же согласился, так как прожить в карантине мне предстояло два-три месяца, и с моей единственной полкой я бы не разгулялся.

На вновь прибывших неопытных лохах наподобие меня старожилы корпуса и делали свой «гешефт»[27]27
  Сделка, выгода (заимствование из идиша).


[Закрыть]
.

Пользуясь тем, что население в карантине все время обновлялось, несколько рубенов моментально выкручивали полки из освободившихся шкафов. После того как зэк переходил на ПМЖ в постоянный корпус, полки по-новой поступали в открытую продажу. Для следующих тюремных новичков.

Увидев мою покорность и желание купить, Рубен начал втюхивать заношенные черные туфли:

– У тебя какая нога? Вижу, что большая. Эти тебе как раз подойдут. Всего 40 баксов.

Из противоположного угла и незаметно от Рубена мне подавал какие-то знаки тридцатилетний белый парень с аккуратной козлиноподобной бородкой «гоати»[28]28
  Goatee – борода «эспаньолка».


[Закрыть]
. Он сидел, свесив ноги на верхней шконке у самого окна и молча, но энергично, раскачивал головой влево-вправо.

Я вежливо отказался.

Когда чернокожий коробейник наконец понял, что продажа сорвалась, он воззвал к моей покупательской способности.

– Русский, тебе сидеть еще долго, и у тебя должны водиться денежки, как и у всякого другого белого парня. Слушай внимательно: я смогу достать все, что захочешь, – сказал он. Затем, подойдя почти вплотную, Рубен наклонил свою потную бычью физиономию к моему уху. Он прошептал: – Если нужна травка, тоже могу устроить. Еще есть брага, которую делают мои братки из Филадельфии. Только свистни – у тебя все будет. Ну и обо мне не забывай – мой процент за доставку товара вполне доступный. – И уже громко, показывая скрюченным пальцем на настенный календарь, прикрепленный к двери кусочком скотч-тейпа: – Так ты сам будешь мыть полы в камере и туалете во время своих дежурств? А как насчет стирки? Слушай, Лио, в двести восьмой живет Хосе, я его к тебе приведу после обеда. За пару баксов он все за тебя уберет! Тебе понравится. Он и за меня вкалывает!

Зная от Максимки и своего адвоката, что внутреннюю тюремную работу по уборке и стирке обычно выполняют латиноамериканцы, я согласился встретиться с трудолюбивым Хосе…

Над Рубеном, на сильно провисшей верхней койке, расположился такой же, как и он, иссиня-черный Патрик. В отличие от своего жизнерадостного соседа-коммерсанта этот поглядывал в мою сторону без малейшей улыбки, а скорее, наоборот – недоброжелательно и подозрительно.

– Русский, ты вообще чем занимаешься, за что сел? Поделись уж с братвой! Мы теперь вроде как одна семья.

На этот случай у меня имелась, как в КВН, домашняя заготовка.

…Свой монолог я мысленно проговаривал несколько раз и в нескольких вариантах еще в Нью-Йорке. В зависимости от ситуации и личности собеседников текст слегка варьировался.

Одно я знал четко – врать не следует, как, впрочем, и приписывать себе несуществующие криминальные заслуги.

Мое уголовное резюме и так выглядело достаточно «внушительно»: две предварительные тюрьмы; три года домашнего ареста; семь адвокатов; два дела в двух разных штатах; два сообщника, один из которых начал сотрудничать со следствием, и шесть «жертв». А в завершение картины – обвинения в ужасном ужасе: «Преступный сговор с целью вымогательства и обмана правительства Соединенных Штатов Америки».

Недолго думая я доступно и достаточно громко выдал свою домашнюю заготовку.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17