Лев Трахтенберг.

На нарах с Дядей Сэмом



скачать книгу бесплатно

На лужайке перед главным входом в тюрьму развевался звездно-полосатый стяг на тонкой серебряной мачте. Мое отношение к этому флагу менялось на глазах.

Глава 2
Теплая встреча

Тюремный «Додж» затормозил у здания администрации.

– Выходи, приехали, – достаточно дружелюбно приказал надзиратель. Наверное, сказывалось предпраздничное настроение и ожидание длинного уик-энда.

Совершенно непонятно почему, но мне самому захотелось заложить руки за спину. То ли сказывался мой печальный тюремный опыт во время предварительного следствия, то ли просто стереотипы из каких-то непонятных кинокартин.

Страх, слава богу, куда-то ушел. На первое место выступили инстинкт самосохранения и совершенно неподобающее ситуации нездоровое любопытство. Я четко понял, что именно с этой минуты перестал принадлежать себе по крайней мере на четыре года и стал тем самым классическим «рабом системы».

Большой брат перестал лишь присматриваться ко мне – он меня съел окончательно. «Ты находишься в животе у чудовища» – это крылатое тюремное изречение я слышал от своих новых приятелей почти каждый день.

…Я шел в пенитенциарную неизвестность в сопровождении охраны. Один дуболом впереди, другой – сзади. Перед входом курили другие надсмотрщики: женщины и мужчины в серой форме. На их массивных ремнях висели стандартные рации и длинные блестящие ключи, один к одному, как показывают в кино.

Краем глаза я заметил жирнющего чернокожего охранника в темно-синих форменных шортах и голубой рубашке-поло. Он явно заигрывал с одной из дуболомш. Охранники улыбались, громко приветствовали друг друга и выглядели добрыми деревенскими парнями. Я представил их на лужайке около какого-то дома, жарящими праздничное барбекю.

Неожиданно для меня самого у меня появилась мысль о своей «второсортности». В то же время я понимал, что их власть надо мной – явление временное. Именно с такими мыслями без пяти минут зек и входил в широкие стеклянные двери здания тюремной администрации.

Никто из окружающих меня охранников в этот момент не догадывался, кто сейчас сдается в Форт-Фикс.

Это был не Лев Трахтенберг, а трехголовая гидра: Робинзон Крузо на необитаемом острове, Миклухо-Маклай в окружении дикарей и Шурик из «Кавказской пленницы» в поисках фольклора. А вокруг этой троицы благородно клубились образы графа Монте-Кристо, Ивана Денисовича и Нельсона Манделы.

На самом деле я не сдавался в тюрьму, как думали моя прокурорша и оба судьи. Я четко знал, что уезжаю в этнографическую экспедицию, хотя мое командировочное удостоверение было выписано именно ими.

«Все проходит, пройдет и это», – повторял я про себя слова царя Соломона.

Меня ввели в большущую комнату, почти до отказа забитую людьми в гражданском. Мужчины, женщины и дети всех возрастов и расцветок, приехавшие на свидание к своим близким, медленно проходили через металлодетектор и личный досмотр.

Они привычно входили в одну дверь и, как артисты какой-то запредельной и безумной массовки, скрывались в другой.

Кондиционер с июльской жарой не справлялся, дети хныкали. Пахло вонючей дезинфекцией, как в туалете советского плацкартного вагона, и человеческим потом. Офицеры нервничали и периодически выкрикивали какие-то фамилии: «Гонзалес, Смит, Патерсон, Мелендез!»

Почти все посетители Форта-Фикс были либо чернокожи и жопасты, либо по-латиноамерикански горласты и смуглы. Приблизительно такая же толпа собирается по летним воскресным дням на конечной станции сабвея[5]5
  Subway – нью-йоркское метро.


[Закрыть]
на Кони-Айленде в Нью-Йорке. Там они спешат на пляж, а их аппетитные национальные формы едва удерживаются легенькими бретельками.

Здесь же бросалось в глаза неожиданное и странное отличие. Несмотря на жару, черные и смуглокожие девушки и дамы были одеты, как в церковь, и застегнуты на все пуговицы. Я понял, что вольности в экипировке тут явно не приветствовались.

Меня тоже провели через металлодетектор и посадили на пластиковый стул внутри тюремного предбанника.

От нечего делать я внимательно рассматривал посетителей федерального исправительного заведения. Большинство из них здоровались со знакомыми дуболомами в сером, те кивали им в ответ – все чувствовали себя почти как дома.

– Трахтенберг, пойдем, – достаточно грубо позвала меня совершенно новая охранница в штатском, открывая какую-то неприметную металлическую дверь.

Мы оказались в еще одном предбаннике, на этот раз явно предназначенном только для работников тюрьмы.

Справа, над маленьким окошком, как в театральной кассе, висело объявление в красной рамке. Оно гласило: «Не будет цепочки – не будет ключей!»

За окном сидела чернокожая офицерша пенсионного возраста, которая принимала и выдавала блестящие связки. Входящие в противоположные двери дуболомы либо пристегивали, либо отстегивали тяжелые карабасо-барабасовские ключи. Громоздкие связки были прикреплены к ремням длинной железной цепью. У некоторых коротышек цепочки висели ниже колен и болтались туда-сюда, в зависимости от скорости передвижения ее владельца, поэтому на проходной было необычайно звонко, как от купеческой тройки.

Позже именно по этим звукам я и мои новые друзья в любой момент знали о приближении охраны, когда нелегально курили или делали что-то полузапрещенное.

Я протянул в окошко свои водительские права, контролерша внимательно вчиталась в мою длинную фамилию.

– Ты кто, немец? – спросила меня любопытная тюремная бабушка.

Последний раз окончание «берг» признавалось за немецкое, когда мне было лет десять, а вся страна смотрела фильм про Штирлица и Шелленберга с Мюллером. Это случилось в пионерлагере «Восток» под Воронежем во время летних каникул. Вот и сейчас я разулыбался совершенно на ровном месте: неужели лингво-страноведческие познания советских пионеров и американской черной тюремщицы были настолько близки? За все время между этими двумя эпизодами ни у кого и никогда не возникал вопрос о происхождении фамилии «Трахтенберг».

Меня передали еще одному полицейскому, который открыл передо мной следующую дверь. Вернее, открыла ее бабушка из «кассы», нажав на невидимую мне кнопку.

Мы спустились вниз – в службу приема новых арестантов. По всему было видно, что в этом отделе все было рассчитано на одновременную обработку пары десятков «новых поступлений» в течение получаса.

Полуподвальный зал был разделен на несколько секций, отгороженных друг от друга железными шкафами и офисными перегородками. Слева от входа пустовали три зарешеченные комнатушки размером с небольшой вольер в передвижных зверинцах. В углу каждого загона приютились знакомые мне по прежним узилищам чисто тюремные устройства: сделанные из нержавейки блестящие гибриды унитаза и раковины.

В стены обезьянников были вмурованы такие же блестящие скамейки. Четвертая, «парадная» сторона была зарешечена и выкрашена в грязно-зеленый туалетный цвет.

Опять, как и три года назад, я оказался в клетке.

Между тем мой провожатый ушел. По другую от решетки сторону копошились двое – белый мужичок и чернокожая тетка – все в такой же форме тюремного департамента. Они живо обсуждали свои планы на приближающийся День Независимости.

Кроме нас троих, в подвале не было никого, а я своим присутствием не особенно им и мешал. Толстожопая офицерша носила типично «черную» прическу – тонюсенькие хвостики-косички бились о ее плечи; в такт им позванивала цепь и прикрепленные к ней ключи.

Неожиданно она развернулась, подошла ко мне и протянула через решетку какие-то бумажки и карандаш.

– Заполнишь анкету – позовешь, – сказала она, возвращаясь к прерванной светской беседе.

За последнее время я заполнил уйму таких же или более изощренных государственных анкет. Обычные вопросы-ответы: как зовут, где жил, номер социального страхования и тому подобное. На этот раз появилось и что-то новое, требующее моей подписи в конце каждой страницы.

«Я понимаю, что моя входящая и исходящая корреспонденция может быть досмотрена. Я понимаю, что мои телефонные переговоры могут быть прослушаны». Все в таком же духе.

В случае если бы я отказался все это подписать, мои почта-телеграф-телефон были бы перекрыты. Так в тюрьме не поступал никто.

Меня вывели из клетки-загона и сразу завели за полутораметровую кирпичную перегородку. Я оказался в маленьком закутке, из-за которого виднелись только голова и грудь.

– Давай, переодевайся, – конвоир бросил на пол какие-то вещи, уставившись на меня в упор. Это были безразмерные брюки защитного цвета на резинке. «Талия уника», – говорили про такие на распродажах в Италии – «универсальный размер».

Три белые застиранные футболки, две пары заношенных трусов «боксерс»[6]6
  Boxers – широкие трусы, напоминающие боксерские.


[Закрыть]
, четыре пары старых безразмерных носков и оранжевые китайские чешки 14 размера[7]7
  14 американский размер соответствует 47 европейскому.


[Закрыть]
составили мою новую экипировку.

Охранник не уходил и равнодушно смотрел в мою сторону. К тому времени на мне почти ничего не оставалось, кроме двух пар «Келвин Клайнов», надетых друг на друга.

– Трусы снимай тоже, – продолжал он.

В этот момент я понял, что моя затея с контрабандными трусами в федеральной тюрьме провалилась. Таможня «добро» не дала. Более того, она потребовала от меня покрутиться, показать пятки и поприседать перед ней голым.

Минуту спустя я нехотя и брезгливо влез в тюремное исподнее, оно тоже было в пятнах и застиранных катышках.

– Ты хочешь, чтобы мы отправили твои гражданские вещи тебе домой? – продолжал приемщик. – Тебе ничего не придется платить, посылку оплачивает государство.

Я заранее знал, что от этой любезной услуги я откажусь:

– Спасибо. Не нужно. Можете все выбрасывать.

Новые трусы и многострадальные замшевые туфли полетели в мусорный ящик. В голове зазвучал старушечий и скрипучий голос любимой мной певицы Дины Верни, жившей когда-то в Париже:

И вот его побрили,

Костюмчик принесли.

Теперь на нем тюрееемные одеееежды.

В студенческие годы ее репертуар был крайне популярен на факультете романо-германской филологии Воронежского универа, где я и учился.

Однако расчувствоваться мне не удалось, так как в следующий после карнавала момент менты поставили меня к стенке. В самом прямом смысле этого слова.

Позади висел старый заляпанный пластиковый экран с нанесенными на него делениями в фунтах и дюймах. Тетка установила фотоаппарат и нажала на кнопку. Потом она села за стол и начала вводить какие-то данные в компьютер. Минут через пять мне выдали пластиковую красную кредитку – мое новое тюремное Ай-Ди[8]8
  ID (Identification Document) – удостоверение личности.


[Закрыть]
.

Слева красовалась усталая физиономия з/к № 24972-050 с опухшими от трехлетнего стресса глазами. Верх головы совпадал с делением 6’2”[9]9
  6 футов 2 дюйма соответствует 1 м 89 см.


[Закрыть]
. Под фото был нанесен индивидуальный штрих-код, как на магазинных ценниках и этикетках.

Сверху на красном фоне оставил автограф мой новый хозяин – «Департамент юстиции США. Федеральное бюро по тюрьмам». Самым крупным шрифтом был набран мой тюремный номер. Посредине в белом прямоугольнике стояли исходные данные: ФИО, дата рождения, цвет глаз и особые приметы. Цвет глаз тетка-приемщица недоглядела, и я из голубоглазого превратился в зеленоглазого. В самом низу, наверное, чтобы не перепутать мой новый «статус кво», таким же шрифтом, как и номер, красовалось слово «заключенный» – «inmate».

Мои приемщики начали торопиться, и я был препровожден в новый загон. В белой комнате без окон и с кафельным полом уже сидели двое в штатском вполне цивильного вида. Худощавый очкарик с семитским носом, как у орла с герба американской почтовой службы, и молоденькая блондинка, явно похожая на девчонку-практикантку.

– Заключенный Трахтенберг, я-веду ваше дело, – достаточно злорадно начал он. – Меня зовут мистер Кэрпман, и я буду курировать вас, пока вы находитесь в Форте-Фикс. Не волнуйтесь, вам здесь будет совсем неплохо и должно понравиться.

Yes, right[10]10
  «Да» с оттенком скептицизма, популярное разговорное словосочетание.


[Закрыть]

На столе лежала какая-то книжка, распечатанная на ксероксе.

– Возьмите это и внимательно изучите. Здесь правила поведения в тюрьме и ответы на все возможные вопросы. Очень рекомендую полностью придерживаться наших правил игры, – ведущий, или по-английски «кейс воркер», хитро улыбнулся и протянул мне брошюрку.

– Да, кстати, у меня к вам есть несколько вопросов, – продолжал управляющий моей тюремной жизнью. Он вытащил из ящика еще одну анкету.

– Сотрудничали ли вы с правоохранительными органами и ФБР в ходе следствия? Есть ли у вас причины бояться кого-либо из заключенных? Давали ли вы показания против кого-либо? Нет ли у вас желания покончить жизнь самоубийством? Не хотите ли вы кого-нибудь убить в настоящее время?

Поскольку на все вопросы я ответил: «Нет, нет, и еще раз нет», мистер Кэрпман удовлетворенно хмыкнул и протянул мне листок:

– Распишитесь внизу, заключенный Трахтенберг. Вы поступаете в корпус 3638 на Южной стороне тюрьмы. С вами мы увидимся через месяц-полтора. Пока что вашим канцлером[11]11
  Counselor – советник, консультант.


[Закрыть]
будет мистер Смит, но это временно. Сейчас вы пройдете в госпиталь, а потом – в карантин для новых заключенных. Ну что ж, удачи вам и с наступающим Днем независимости.

Наверное, Кэрпман не понял, что последняя фраза прозвучала двусмысленно, ведь я окончательно потерял свою собственную независимость в канун американского праздника свободы.

Размышляя о превратностях судьбы, я попал в какое-то другое помещение.

Новый веснушчатый охранник пересчитал мои триста долларов, выдал расписку и бросил конверт в щель в стене.

– Слушай, парень, – достаточно дружелюбно произнес он. – К сожалению, воспользоваться своими зелеными ты сможешь только через неделю. Это все из-за долгого уик-энда и праздников. Не переживай, найдешь своих земляков – «хоум бойз»[12]12
  Homeboys – буквально «близкие друзья» на афро-американском сленге.


[Закрыть]
, и они тебе помогут на первых порах. Пойдем, а то до проверки остается совсем мало времени.

Он достал из кладовки куль с тоненьким хлопчатобумажным одеялом и застиранным постельным бельишком, передал его мне, и мы вышли на зону.

Я шел впереди, охранник сзади. Из окон выглядывали чернокожие физиономии, редкие встречные зэки рассматривали меня в упор и не отводили глаз.

Белых лиц пока я не видел.

Кто-то показывал на меня пальцем, кто-кто посмеивался. Я чувствовал себя в совершенно враждебном окружении. «Ну вот, сейчас все только и начнется», – жалел я себя.

В то же самое время я старался идти как можно увереннее и наглее. Такую походку я выработал три года назад в своей первой тюрьме. Она напоминала поступь самцов человекообразных приматов, которых я видел на канале «Discovery».

Я немного пружинил, свел плечи вперед и слегка согнулся. От осознания нелепости и абсурдности всей сегодняшней ситуации я слегка улыбнулся.

Еще через десять минут мы оказались в больничке – «медицинском департаменте» Форта-Фикс. Приемную эстафету подхватила не менее заторможенная тюремная эскулапша.

Несмотря на ее медлительность, медицинское освидетельствование заняло не более пяти минут.

Дежурная чернокожая санитарка засунула мне в рот термометр и измерила давление. На столе лежала очередная анкета: «Этим болел? А этим? А вот этим? На что жалуешься? Какие лекарства принимаешь? Употреблял ли наркотики?» – бормотала она с сильным ямайским акцентом.

Я что-то отвечал, она что-то помечала в своем списке.

– У меня кое-какие проблемы со спиной», – осмелел я перед Человеком в Белом Халате и достал одну из справок, выданных моим многолетним семейным врачом.

«Докторица» быстро и явно машинально выписала мне пропуск на нижнюю койку.

– Все, тебя вызовут к нам через пару недель. Смотри свое имя в списке. Добро пожаловать в Форт-Фикс!

Напоследок она улыбнулась большим зубастым ртом, вывела меня из больничного блока и объяснила, куда идти.

Я зашагал в свой корпус «временного проживания», который назывался достаточно просто: «Прием и ориентация». Под мышкой был зажат мешок с бельем, в левой руке – конверт с документами.

Начинался легкий дождь. Из-за угла показалась трехэтажная казарма из красного кирпича.

У входа стояла толпа моих новых друзей и соседей.

Глава 3
Максимка и другие…

Было начало пятого. Я медленно пробивался через толпу зэков, теснившихся у входа в корпус 3638. Они явно нервничали в предвкушении раннего тюремного ужина.

По-прежнему ни одного белого лица.

Я волновался и проклинал себя вместе со всеми заинтересованными лицами, из-за которых оказался в тюрьме. Что-то похожее испытывал герой Леонова из «Джентльменов удачи» перед входом в свою камеру.

Тем не менее разрывать на себе майку с истерическими криками «скольких я порезал», мне не хотелось – я рассчитывал на спокойный и беспроблемный прием. Хотя план «Б» с участием активных боевых действий в голове существовал.

Вдруг откуда-то слева и сверху раздался чей-то хриплый молодой голос. Кто-то громко и заинтересованно спросил меня на великом и могучем: «Ты русский?»

Я удивленно поднял голову: совершенно не рассчитывая, что меня раскусят так быстро.

Из окна второго этажа свесилась крайне деловая и коротко остриженная пацанья голова.

У меня перед глазами сразу же всплыл образ какого-то лихого беспризорника из «Педагогической поэмы» великого воспитателя А.С. Макаренко. Эта книга мне нравилась, и я ее даже пару раз перечитывал. Последний – лет пятнадцать назад.

И в книжке, и здесь на первое место выступал плохо управляемый мужской коллектив.

– Да! – обрадованно ответил я, разглядывая моего нового знакомого.

Сказать, что я возликовал, встретив русского в самом начале моего заточения, – не сказать ничего! Мой увядший было боевой дух начинал опять приходить в норму.

В тот момент он скорее играл марш Преображенского полка и громко дул в фанфары: «Ура, я не один!»

– Ты в какой камере? – по-деловому спросила голова. Мимолетом я успел рассмотреть, что ее хозяину лет 25–28.

– Не помню, кажется, в двести пятнадцатой. Ты не знаешь, где это? – ответил я, глядя вверх и продолжая сжимать свои пожитки в правой руке.

– Это здесь, недалеко от меня. Поднимайся, я тебя сейчас встречу, – любезно закончил черноголовый беспризорник, ловко выбрасывая сигаретку из окна.

За нашим иноязычным диалогом заинтересованно наблюдало как минимум человек тридцать черных и латиноамериканских зэков. Кто-то из них не удержался и спросил:

– Ты откуда, парень?

– Из Нью-Йорка, но вообще-то родился в России, – сдержанно процедил я домашнюю заготовку. Хотя краем рта я и улыбался, но одновременно продолжал играть роль «крутого парня», еще более сводя плечи вперед.

– Икскьюз ми, гайз[13]13
  Excuse me guys – извините меня, ребята.


[Закрыть]
, – раздавал я налево и направо потоки суровой вежливости, пробираясь через плотно стоящую в коридоре толпу зэков.

За моей спиной слышался громкий шепот: «Рашен, рашен».

В этот момент я с радостью понял, что «русскую мафию» в тюрьме, кажется, уважали.

На лестничной площадке второго этажа меня уже поджидал новый знакомец. Он был среднего роста, с темной, густой, коротко стриженой шевелюрой и трехдневной щетиной на молодой физиономии.

Соответственно сезону и надвигающимся выходным шкидовец был одет в просторные серые шорты ниже колен и белую майку с пятном пота на груди. На загорелых ногах – белые резиновые шлепки. Он выпячивал несуществующий живот и, прищурившись, рассматривал меня. Я как можно дружелюбнее улыбнулся и представился:

– Привет, меня зовут Лева.

– А я Максим, – ответил паренек, протягивая руку.

Ему было 25 лет, в Форт-Фикс попал из Бостона. Здесь он находился уже вполне солидное время – целых полтора месяца. Поэтому моментально показался мне опытнейшим зэком и наимудрейшим тюремным мэтром.

Максим Шлепентох был похож на загорелого солдата из Французского легиона и беспризорника одновременно. Большие улыбающиеся карие глаза со смотрящими вверх, как у щенка, бровями, напоминали мне глаза Антуана де Сент-Экзюпери.

Еще большее сходство с колониальным военным Максиму придавала тюремная форма цвета хаки, которую я увидел на нем пару дней спустя. Макс любил немного по-реваншистски закатывать рукава на своей темно-защитного цвета рубашке.

…Мой первый тюремный приятель выхватил у меня тюк с постельными принадлежностями и уверенно повел за собой по длинному коридору.

Мы громко шлепали резиновыми подошвами по цементному полу, а эхо уносило эти странные звуки вперед. Навстречу нам шли, спешащие на ужин мои новые товарищи по несчастью, которые выходили из своих камер, расположенных по бокам коридора.

По пути мы коротко обменялись понятной каждому заключенному информацией: кто, откуда, за что и, самое главное, на сколько.

– Слушай, а твоя фамилия случайно не Трахтенберг? – спросил меня Максим.

– Да, – уже совершенно ничему не удивляясь, ответил я.

– А мы тут про тебя читали в газетах. Наши ребята так и говорили, что скоро увидимся в Форте-Фикс.

Моя камера оказалась последней в гулком и слабо освещенном коридоре.

Прямо у входа, на торцевой тупиковой коридорной стене, висел огромный промышленный вентилятор; в диаметре он был почти полтора метра и зычно гремел, как прокатный стан.

В тюремном корпусе стояла несусветная жара.

Я моментально вспотел до абсолютно неприличных размеров. Вентилятор едва-едва разгонял застоявшийся коридорный воздух, пропахший дешевой едой, масляной краской, человеческими экскрементами и нашим потом.

Жаркий искусственный ветер бил в лицо, и лишь каким-то чудом часть бесценного сквозняка, попадала в мою камеру. Я справедливо посчитал это уже второй за сегодня удачей после встречи с Максимом.

В моем новом жилище, квадратной камере десять на десять метров карантинного корпуса, находилось двенадцать лежанок. Шесть двухэтажных нар с провалившимися сетками, затертыми матрасами и алюминиевыми табличками на спинах: «Мейд ин Ю.Эс. Эй[14]14
  Made in USA – сделано в США.


[Закрыть]
. Собственность армии США».

Пол был безумно покрашен в черно-зеленую клетку. Между нарами громоздились потрепанные шкафы – узкие, металлические, почти до потолка. Пеналы-небоскребы.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17