Лев Липовский.

Колыбель для Ангела



скачать книгу бесплатно

– Как говорится, под лежачий камень вода не течет. Кто-то же должен попытаться сдвинуть эту глыбу – общественное сознание. – Савельев поставил стакан с недопитым соком на стол и задумчиво откинулся в кресле. – Знаешь, Руслан, в чем парадокс человеческой сущности? Человек рождается младенцем с чистой душой, а потом в течение жизни собирает в себя всякую грязь, как шарик-липучка, а когда грязи в нем набирается слишком много, он начинает ее рассеивать вокруг себя и пачкать все окружающее.

Азаров, зная человеколюбивое жизненное кредо Савельева, удивился этому высказыванию, хотя был отчасти согласен с ним.

– Да, но это ведь относится не ко всем, – возразил, улыбнувшись, Азаров. – Мы-то с тобой, к примеру, не такие плохие ребята. А есть же люди и лучше нас.

– Безусловно, – согласился Савельев, подняв руки в знак капитуляции, – это относится далеко не ко всему человечеству. Если бы было наоборот, этот мир был бы обречен.

– У меня сложилось впечатление, что он обречен изначально. Библейские Адам и Ева, созданные Богом чистыми и безгрешными, первыми поддались искушению. Слаб человек по сути своей, но любопытен и влечет его все неведомое, пусть даже и мерзкое. Вот скажи мне, Серега, почему же Господь, создатель мира, позволил дьяволу искушать людей?

– Да, Адам и Ева были первыми из людей и первыми искушенными. Но сам дьявол, именуемый прежде Люцифером, был искушен гордыней раньше их, за что жестоко поплатился. Теперь же искушает сам. А ты не думал над тем, что люди были созданы несовершенными умышленно? В самом слове «совершенный» подразумевается определенное действие – совершенствование. Как же можно совершенствовать что-то, не подвергая его испытанию. Ребенок, родившись, не умеет ходить. Учась этому, набивает шишки и синяки, но приобретает способность ходить, а затем – бегать. Кто настойчиво развивает эту приобретенную способность – становится чемпионом по бегу. А кто довольствуется достигнутым – умением ходить – просто ходит, со временем, порой, все реже. Пока не заработает себе кучу болячек, сопутствующих малой подвижности, озлобляясь на весь мир за сотворенное с собой, между прочим, им же самим. Бог дал человеку право выбора – от малого до самого главного – жить вечно в раю или сгинуть навек. Можно пройти простым путем. Так живут многие – по принципу: зачем мне неосязаемые райские кущи, когда есть вполне реальные земные блага, к которым можно просто дотянуться, пусть при этом, иногда, приходится задавить пару-тройку сородичей. И в борьбе за земные блага обретают свойства животных. Но многие выбирают и более трудный путь – в этом непростом мире сохранить в себе и приумножить человеческое, то есть то, что заложено в человека Богом, и тем самым проложить себе путь к вечной жизни. Это право выбора каждого. Господь ведь дал человеку практически все свои способности, в том числе и создавать себе подобных – рожать детей. Но самое главное – он дал ему право выбирать свое будущее и будущее своих детей. Ребенок – как оттиск от печати – копирует приложенное к нему усилие.

Совершая в течение жизни гадости, человек программирует своего ребенка на продление собственной деятельности – сеяние гадости, и, следовательно, обрекает его на собственную участь – лишает вечной жизни. Ведь жить по законам совести сложнее, чем врать, воровать и отбирать, как это делают более примитивные создания – животные.

– Ну, ладно, воровать и отбирать – понятно, но вот уж чего никогда не слышал, так это как животные врут, – усмехнулся Азаров.

– Тогда обрати внимание, как охотится хищник. Он прячется от своей жертвы, чтобы подкрасться поближе. Этим он обманывает жертву, что его рядом нет, чтобы внезапно напасть. Жертва же в свою очередь тоже обманывает хищника, чтобы спастись от него – прячется или маскируется под окружающую обстановку или под более опасных для хищника представителей животного мира. В животном мире выживает сильнейший и хитрейший. Даже внутри стаи единоплеменников действуют законы доминирующей особи, которая пользуется всеми благами только потому, что ее боятся. Люди, выбирающие легкий путь, действуют так же. Жить по инстинктам легче. Но куда ведет этот путь, мы с тобой только что обсудили.

– Да, но многие верующие в Бога тоже боятся сильнейшего в этом мире – самого Бога. Они боятся его гнева, боятся лишиться его милости – вечной жизни в раю.

– Вот, как раз тем, кто боится Бога, нечего делать в раю. Рай – это близость к Богу. Бог – абсолютное Совершенство – не приблизит к себе несовершенство, подобно тому, как источник света не подпускает к себе тьму. Совершенству чуждо состояние страха, потому что страх – это сомнение в своем совершенстве, то есть своей неуязвимости. Тот, кто боится Бога, чувствует, что весьма далек от совершенства, даже от самого пути к совершенству, потому, что не готов к нему. Ему есть чего бояться – самого себя, слабого духом, не умеющего победить свою слабость. Страх перед совершенством не приближает к нему, а заставляет отдаляться. Кто действительно верит в Бога, стремится к нему, то есть, стремится к Совершенству, не боится Бога, потому, что он на пути к нему. Кто искренне верит в Бога и следует его заветам, перестает походить на зверя. К этому его вынуждает процесс продвижения по пути совершенствования. Он становится на одну ступеньку выше над животным миром, а не ассимилируется в нем, тем самым он становится на одну ступеньку ближе к Богу, а значит и к собственному совершенству – к цели, которая ведет в вечную жизнь.

– Совсем в недавнем прошлом нас учили, что цель у человека другая – коммунизм. А религию называли инструментом для манипулирования сознанием и волей масс, – резонно заметил Азаров.

– Да, или опиумом для народа, говоря словами Ленина, ну и Остапа Бендера тоже, – улыбнулся Савельев. – Но коммунизм в идеале – это ведь своеобразная модель земного рая. Может быть, эта модель и была бы реализована, если бы ее воплощали в жизнь другие люди и не содержала она в процессе своего воплощения те же звериные методы. Невозможно построить всеобщее благо на чьем-то горе – слезы обиженных разъедают его фундамент.

– А как же крестоносцы? Они на своих мечах несли по миру веру во Христа. Как ты оцениваешь их методы достижения цели?

– Ну и где они теперь, эти крестоносцы? Крестоносцы – обычные завоеватели, которые под лозунгами распространения веры во Христа, стремились к захвату материальных благ, при этом повсеместно нарушая каноны веры. Поэтому в конечном итоге и потерпели крах. Где бы они ни пытались попутно насадить свою веру, она нигде толком не прижилась. Наивно полагать, что можно насильно заставить человека искренне уверовать во что-то. Можно его уговорить, обмануть, подкупить или хотя бы посулить ему что-то, но искренне верить в насаждаемую веру он не будет. Он будет ждать, надеяться, верить, но, не дождавшись обещанного, отвернется. Ведь кто фактически распространил веру во Христа на Руси? Два тихих брата-проповедника – Кирилл и Мефодий. Они принесли из Византии свою веру, перевели на старославянский язык Библию, ратовали за развитие письменности, образования, положив начало глобальному искоренению всего истинно старославянского, как ныне принято называть, языческого, наследия. Они-то доподлинно знали, что любая религия насаждается постепенно, ее осознание нужно культивировать, а не вдалбливать дубиной.

Азаров, положив ладони рук под голову, задумчиво откинулся в кресле. В очередной раз, слушая Савельева, он удивлялся его перемене после поездки в Тибет. Конечно, каждый человек в течение своей жизни корректирует свои взгляды, убеждения, с учетом прожитых лет и приобретенного опыта, порой значительно. Но не столь же кардинально!

Они вместе с Сергеем воспитывались с детства в духе коммунистической морали, атеизма, социалистической справедливости и законности. Безусловно, в последнее время все эти ценности, так долго и упорно насаждаемые, оказались практически полностью уничтожены.

Хотя, подумалось ему, что, глядя на нынешних «набожных» политиков, еще совсем недавно бывших ярыми атеистами, удивляться, собственно говоря, нечему, поскольку непроизвольно вспоминаются Серегины слова о маскирующихся животных.

Осмысливая их с Савельевым разговор, Азарова вдруг осенила мысль:

«Фактически коммунистическая идеология – та же религия, только роль Бога в ней исполняла партия. Но партия обещала дать человеку все, кроме вечной жизни, потому что, в отличие от Бога, не являлась ее творцом и уверяла, что Бога нет и вечной жизни, соответственно, быть не может. Она поставила цель построить рай, в котором не будет вечной жизни для каждого строителя. А это значит, что нынешние его строители до его воплощения в реальность просто не доживут.

И потерпела крах. Человек не станет создавать рай, в котором лично ему нет места. Поэтому, делая вид, что строит этот самый рай, попутно он будет хватать все, что видит и до чего может дотянуться, стараясь опередить остальных, не обращая внимания ни на какие заповеди и законы. Значит основной стимул для человека в любой религии – его личная вечная жизнь. Мощный стимул, но не все в него верят».

– Я тебя уже совсем достал своей проповедью, – заметив отрешенный вид Азарова, Савельев улыбнулся, отпил сок и тоже откинулся в кресле.

– Как раз напротив, – возразил Азаров, – дал мне обильную пищу для размышлений и, скажу тебе откровенно, весьма полезную.

– Это хорошо. Значит, я не зря старался.

Азаров слегка замялся, но, преодолев сомнения, заговорил:

– Сергей, я тебя никогда не спрашивал, а сам ты особо не стремился рассказывать, но все же. Что такого произошло в Тибете, что, вернувшись оттуда, ты круто изменил не только мировоззрение, но и свою жизнь? Не знай я тебя с детства, решил бы, что ты свихнулся. Но я-то знаю, что это не так и здравомыслие всегда скрывалось за твоими, даже самыми, кажущимися другим несуразными, поступками. Я ведь всегда знал, что ты прав и доведешь любое начатое дело до логического конца.

Савельев нахмурился и Азаров уже было пожалел, что затронул эту тему, посчитав, что она Савельеву неприятна. Однако Савельев внимательно посмотрел на него и уверенно произнес:

– Хорошо, что ты сам завел этот разговор. Я давно собирался тебе рассказать, еще тогда, как только вернулся. Но решил, что ты меня не поймешь и воспримешь мой рассказ как бред, порожденный прежними юношескими фантазиями. Думаю, что пора. Что ж, слушай, а там уж сам решай, как это воспринимать.

Глава 4

Савельев откинулся в кресле, провел ладонью по высокому лбу, короткому ежику волос на голове, словно приводя в порядок свои мысли. Его задумчивый взгляд скользнул по верхушкам деревьев, словно над ними парили видимые только ему картины из его воспоминаний, а голос его начал воспроизводить их:


– То, что я поехал в эту экспедицию, если ты помнишь, было, что ни на есть, совершеннейшей случайностью. Ты, конечно, знаешь, что я давно мечтал побывать в Тибете. Это была моя идея-фикс, поскольку ни мои возможности, ни жизненные обстоятельства этому никак не способствовали. Это сейчас я только удивляться могу, почему, имея мечту, человек не может ее воплотить в реальность. Тем не менее, это произошло спонтанно и что самое поразительное – без малейших усилий с моей стороны. Уже тогда я и начал впервые постигать смысл общепринятого понятия – судьба.

Года за три до того оперировался у меня по поводу перитонита доктор исторических наук из нашего университета – профессор Проханов. Человек широкой души и большого сердца, я бы сказал. Пролежал у меня в отделении больше месяца. За это время мы с ним хорошо познакомились и подружились. Тогда я ему тоже в очередной беседе во время ночного дежурства рассказал о своей мечте. Когда он выписался, мы периодически созванивались, а потом он надолго пропал. Как оказалось, уехал в один из НИИ, в Москву. Так вот, в один прекрасный момент он звонит мне домой и запросто эдак говорит: «Не передумал ли ты съездить в Тибет?» Так он меня огорошил, что я на пару секунд лишился дара речи. Оправившись от шока, говорю ему, что не передумал. Он и продолжил: «Мы готовим этнографическую экспедицию в Тибет. Район сложный, там всякое случается. В такой экспедиции обязательно должен быть хороший, опытный врач. Среди моих знакомых из молодых и крепких медиков лучше тебя кандидатуры нет. Я, между прочим, заблаговременно своему руководству тебя предложил.– И лукаво добавил.– Вот только решил уточнить, не развеялась ли твоя мечта?». Можешь себе представить, что сотворилось у меня в душе, а что творилось в голове, вообще описанию не подлежит. Я ему ответил, что я, конечно, согласен, но как быть с моим руководством? Кто же меня вот так запросто отпустит? Однако он заверил, что это уже дело техники и эти заботы он берет на себя. К моему удивлению вопрос был решен практически молниеносно. Главврач тогда меня вызвал и долго сокрушался, что на целый год больница лишается такого хорошего хирурга. Давил на психику, надеялся уговорить меня отказаться. Знал бы он тогда, что не на год я ухожу, а, как оказалось, навсегда. Но тогда я и сам об этом не знал. Не знал я тогда, что моя мечта заведет меня куда дальше, чем я себе мог даже представить.


***

Весь путь до Тибета не имел для меня большого значения, хотя и эта часть путешествия принесла немало впечатлений, особенно для меня, человека оседлого и зашоренного обыденностью жизни. Но все эти воспоминания сложились в бесконечную череду перелетов, переездов, проводов и встреч. Хотя среди всей этой суеты, по прибытии в Пекин, и весь дальнейший путь по Китаю, я постоянно находился в состоянии ожидания невозможного. Это состояние было столь навязчивым и неотступным, что казалась мне внезапно свалившимся на меня безумием.

И еще – меня здорово поразили китайцы. Они – удивительный народ, они – как большие дети. В них кроется уйма энергии, огромный жизненный потенциал, особый азарт к жизни. Они постоянно что-то делают, упорно, до самозабвения и при этом безоговорочно верят в необходимость того, что делают. Ведь мы в былые времена тоже были такими, но как-то незаметно подрастеряли эти способности. Видимо, все-таки, все дело в идеологии. Ведь она либо есть, либо ее нет – промежуточных вариантов не бывает. Нет общей цели – и каждый толчется в своем узком мирке, создавая для себя собственные идеалы и ценности, которые на поверку оказываются обыкновенной суетой. Они же все охвачены и увлечены единой целью, что поистине делает их несокрушимыми.

Всю дорогу по Китаю нас сопровождал один интересный парень – Сунн Лу. Он, видимо, был облачен какими-то особыми полномочиями, поскольку легко решал все возникающие в пути проблемы. Эдакий уверенный в себе живчик – он успевал везде. Но все это продолжалась до Тибета. Чем дальше мы продвигались по Тибетскому нагорью, тем больше терял свою привычную уверенность Сунн Лу. Сама атмосфера Тибета влияла на всех нас, включая Сунн Лу, как наркотик. Только каждый реагировал на него по-своему. Граница Тибета была своего рода мистической гранью между прошлым и будущим, между реальностью и запределом. Время и пространство здесь текли в ином измерении. Каждый из нас это ощущал внутренне, со своим личным, особым ощущением. Я бывал раньше в горах на Кавказе. Там тоже было нечто похожее. Наверное, в горах всегда создается такое впечатление, как будто в них проявляется близость к чему-то высшему. Но в Тибете это ощущение возрастало многократно.

Сунн Лу, без былой уверенности, но достаточно настойчиво, предложил свои услуги в сопровождении нашей группы до деревни одного из тибетских племен. Племя это жило в высокогорье, где-то в Гималаях.

В Янхучу, где мы остановились, прибыл представитель племени, назначенный сопровождать нас. Звали его Тажи Чару. Тогда я его воспринял как-то настороженно. А может, это было просто проявление общепринятого в мире благоговейного интереса к представителю легендарного народа, окруженного неким ореолом древней тайны. Во всяком случае, меня поразила глубина взгляда зеленых глаз Тажи Чару. Они были невероятного жемчужного цвета и, в сравнении с ними, окружающая сочная растительность склонов казалась бесцветной пустыней. Тажи Чару был всегда совершенно спокоен, он никогда не проявлял эмоций, но в каждом его движении, несмотря на внешнюю худобу, ощущалась скрытая сила, которую он никак не мог в себе удержать. Он так и светился силой. Сунн Лу в присутствии Тажи Чару явно чувствовал себя весьма неуютно. Не знаю, где корни всего этого, но я уловил взгляды, которые бросал Тажи Чару на Сунн Лу и понял, какая чудовищная пропасть лежит между этими людьми, которые были каждый представителем своего древнего народа. Это, наверное, больше всего влияло на сознание Сунн Лу. Видимо, слишком велика была разница в образе жизни и, как сейчас говорят, менталитете. Это было не столько противостояние, а, скорее, значительное несоответствие принципов бытия.

То, с какой легкостью Тажи Чару шагал по крутым тропам, лишний раз свидетельствовало о его силе и стойкости. Глядя на него я, считавший себя человеком спортивным и достаточно физически подготовленным, в этом очень быстро разуверился.

Первые двое суток я еще держался достойно, стараясь не отставать от нашего выносливого проводника. Одному Богу известно, чего мне это стоило. Остальные члены экспедиции, многие из которых тоже, впрочем, физически неплохо подготовленные, уже на вторые сутки порядком подустали, особенно когда мы вступили в область высокогорья и идти пришлось в густом тумане, где видимость была не далее трех шагов. Привалы становились все более частыми и продолжительными. Вторую ночь я спал как убитый – до того измотала меня дорога. Утром я проснулся совершенно разбитым и вконец измотанным. Остальные чувствовали себя не лучше – это ощущалось по их отрешенным взглядам и вялым движениям. Один Тажи Чару оставался бодрым и совершенно не утружденным проделанным путем. Только чай, больше похожий на травяной отвар, приготовленный Тажи Чару, заметно приободрял нас. Подталкиваемый профессиональным любопытством, я, через Сунн Лу, принялся расспрашивать у Чару рецепт этого целебного чая. Сунн Лу долго переводил мне длиннющий список набора трав, и я махнул рукой, безо всякой надежды запомнить хотя бы половину. Тем более что название большинства из них я слышал впервые. Я решил, что позже обязательно запишу этот рецепт.

После короткого завтрака мы продолжили путь. Но все же это был уже третий день нашего перехода и к полудню мои ноги вновь стали словно ватные, как и утром. Пот из моей кожи уже не выступал, словно закончилась вся жидкость в моем изможденном организме. Наш караван двигался медленно и устало.

К усталости прибавлял свою толику скудный пейзаж. Мы были высоко в горах, где под ногами были только камни, снег и облака. Даже одинокий орел, круживший ранее вблизи нас, скрылся внизу, под облаками. Я еще никогда в жизни не был так высоко в горах и так далеко от цивилизации. На нашем пути не было ни одного населенного пункта и это создавало ощущение бесконечной удаленности от всего остального мира. Порой казалось, что того, другого, густонаселенного и шумного мира не существует. Я не видел никаких признаков тропинки или следов пребывания здесь человека, и только удивлялся, каким образом Тажи Чару умудрялся ориентироваться и выбирать путь для нашего движения. Со стороны горы казались совершенно неприступными. Мы поднимались и опускались по склонам и этот процесс казался бесконечным.

На пятые сутки в пропасть сорвалась наша коренастая лошадка, унося с собой две палатки и кое-какую нужную утварь. Один из членов экспедиции, филолог, долго сокрушался по утрате. Даже попытался убедить нас спуститься за пожитками, но Тажи Чару кратко и убедительно пояснил, что это бесполезно. Во-первых, спуск вниз займет не одни сутки, во-вторых – внизу множество скал и отыскать там что-либо невозможно. Филолог смирился, но поникшая голова и печальные взоры, которые он периодически обращал в сторону злополучной пропасти, свидетельствовали о том, что боль утраты он переживает тяжело. Его, человека, по большей части, кабинетного, утрата палаток, как признака домашнего уюта, угнетала даже больше гибели лошадки. Но на ночном привале Тажи Чару удивил его, как и всех нас, соорудив из штативов, одеял, тентов и прочих тряпок целое бунгало. Больше всех, конечно, доволен был наш несчастный филолог, который суетился вокруг тибетца, стараясь хоть чем-то помочь, пока тот создавал это импровизированное жилище.

Последующие трое суток не принесли нам новых испытаний. Но картина разительно изменилась. Мы шли вдоль гребня горного хребта и дорога была относительно ровной и безопасной. Кроме того, вышло и ярко светилось лучезарной улыбкой близкое и родное солнце. Невозможно передать словами то великолепие, которое нас окружало. Заснеженные шапки гор исполинскими куличами вырастали из молочной пены облаков. Снег искрился от солнечных лучей и его отблески больно клевали глаза. От этой напасти защищали только наши очки со светофильтрами, хотя, порой, все-таки тянуло взглянуть невооруженным, живым глазом на эту первозданную красоту…

Девятые сутки пути стали для меня роковыми. Утро этого дня, после очередного ночного привала, встретило нас густым, тяжелым туманом. Путь наш пролегал по небольшому леднику, вдоль склона. Справа от нас сквозь туман мрачно проглядывалась очередная пропасть, я инстинктивно ощущал ее бездонную глубину. Я шел в хвосте нашей экспедиции, мои горные ботинки цепко держались за скользкое покрытие многовекового льда и я особо не переживал за их надежность. Пеленой обволакивала пронзительная тишина, нарушаемая лишь звуками нашего движения и дыхания.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8