Лев Клиот.

Перекресток



скачать книгу бесплатно

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.


© Л. Клиот, 2018

© ООО «СУПЕР Издательство», 2018

0x0000

Старенький «Фольксваген-Жук» катил по дороге № 383 из Беэр-Шевы в Иерусалим.

В салоне с сиденьями, обтянутыми синей искусственной кожей, в сложных, почти акробатических позах расположилось семь худосочных студенческих тел.

Машина принадлежала Илье Коэну уже год, и за это время он и его друзья исколесили весь Израиль. Невелика страна даже для такой неказистой, слабенькой и маленькой машины, как этот тридцатилетний «Жук»! С выкрашенным в красный металлик кузовом и крыльями серебристого цвета, он, тем не менее, представлял собой очень симпатичную машинку, вполне ухоженную и вполне соответствующую возложенной на нее первоначально задаче: доставлять Илью из общаги университета в учебный кампус. Случилось это счастье – покупка машины – после визита в Израиль его отца. Они вместе проделали сорокапятиминутный путь от университета к общежитию по сорокоградусной жаре, при этом отец снимал это путешествие на редкую в те времена видеокамеру «Hitachi» – большую, с очень хорошим объективом, с полноразмерной VHS кассетой. Он останавливался, иногда возвращался назад для того, чтобы найти лучший для съемки ракурс.

– Ты зря меня не слушаешься, – Илья нес в рюкзачке, перекинутом через плечо, несколько тетрадок и бутылку воды. На правах старожила он поучал папу: – В Израиле надо все время пить, особенно в Негеве.

Но тот отшучивался:

– Я бывал в местах покруче: в пустынях междуречья Амударьи и Сырдарьи, иногда без воды приходилось весь день провести – и ничего.

Но когда добрались до общаги, он в полной мере почувствовал, что такое настоящее обезвоживание. После этого он решил купить Илье машину, но попроще, чтобы не вызывать неприязнь и зависть в студенческом сообществе. В те годы машина, принадлежавшая кому-то из обитателей общежития, была редкостью. Но в итоге ни о какой неприязни даже речи не шло: это сообщество с восторженным визгом набивалось в маленький «Жучок», так же как и в тот раз, когда в одну из пятниц они решили прокатиться до «Лифты» – территории давно покинутой людьми арабской деревни у западной окраины Иерусалима – и провести там ночь в палатке у костра.

Ночи к концу ноября становились холодными, и костер разжигали не только ради создания особенной атмосферы единения, такого острого ощущения дружеского локтя, будоражащего сознание, или ради откровений под глоток глинтвейна, приготовленного и сваренного прямо здесь, в котелке над пламенем костра, но и ради элементарного желания согреться. Осенний дождь, который они зацепили из огромной черной тучи, нависшей над Тель-Авивом, сменил бешено-яркое солнце Беэр-Шевы и заливал холодными струями лобовое стекло. Дворники старенького «Жучка» не справлялись со своей задачей, работая с перебоями или вовсе замирая на какое-то время.

– Илюха, или мы остановимся и переждем дождь, или ты устроишь нам братскую могилу!

– Типун тебе на язык! – Сергей Игель прикрикнул на Смолкина, зажатого на заднем сидении между приятелями.

Он опустил стекло передней пассажирской дверцы и, высунувшись на полкорпуса, дотянулся резиновым скребком до середины залитого водяной пеленой лобового стекла, очищая его.

Он периодически повторял эту операцию, давая водителю возможность следить за дорогой. Обстоятельный парень был Сережа, немногословный, спокойный, на первый взгляд даже медлительный. Но стоило ему на пляже сбросить одежду, при взгляде на его мускулистое, без единой жиринки тело это впечатление у всех пропадало.

Однажды на стоянке перед общагой к Илье подошел парень, грузинский еврей, старшекурсник Гоча Анукаев. С ним были две девчонки, все слегка под кайфом. Парень имел дурную славу и старательно эту славу поддерживал. Ходили слухи, что он был связан с криминалом, имел соответствующую поддержку и от этого вел себя самоуверенно, а в тех случаях, когда ему в чем-то отказывали, – нагло, «с наездом».

– Привет, брателло! У нас машин не хватает, так что ты на своей цветной лайбе едешь с нами в Тель-Авив бухать и еще троих прихватишь. Будет весело, это я тебе обещаю! – так он обратился к Илье, с которым прежде не был знаком.

В ответ на Илюшкино: «Машин не хватает – бери такси, а у нас с ребятами другие планы», – приблизился к нему вплотную и завел привычную песню:

– Да ты знаешь, кто я? Со мной лучше дружить и иногда оказывать услуги, иначе…

На этом «иначе» Илья довольно громко предложил Гоче пойти на известные три буквы. И тогда Анукаев, парень крепкий, на голову выше Илюшки, изобразил что-то вроде кунг-фу, намереваясь, очевидно, нанести осмелившемуся его оскорбить пацану непоправимый физический ущерб. В этот момент удивительным, бесшумным и молниеносным образом между ними возник Сергей, и в ту же секунду Гоча уткнулся в его колени своим большим, загнутым к губам носом. Игель поднял его, похлопал по щекам, приводя в чувство, и тихо прошептал на ухо:

– Уходишь и никогда не возвращаешься!

И Гоча, покорно помотав головой, поплелся в сопровождении ошарашенных девиц в темноту израильской ночи.

Позже, в ответ на настойчивые просьбы друзей объяснить эту ситуацию, Серега рассказал про его высокий ранг в крав-мага, которым он занимался с десятилетнего возраста. Это не спорт, и детей этому не учат, но ему повезло с наставником, его родным дядей. На его майке, которую он изредка надевал, светилась эмблема «инструктор». На нее раньше никто не обращал внимания, а она свидетельствовала об уровне мастерства, сопоставимого с уровнем обладателей «черного пояса» в иных школах боевых искусств.

Когда подъехали к «Лифте», дождь закончился, и экипажу «Жука» удалось без помех разбить две палатки. Руководил этой операцией, вместе с Даником Шевинским и Сергеем Игелем, самый активный из них – Дима Гальперин. Саша Смолкин занимался пиротехникой, надо было разжечь мокрые ветки и несколько припасенных сухих поленьев на еще влажной земле. Две девушки – Ада Вальшонок и подружка Смолкина, Таня Беккер, – распаковали сумки с продуктами: маринованным мясом, овощами, лепешками, хумусом, напитками – и принялись нанизывать пропитанные маринадом куски на шампуры. Игорь Беллер, непререкаемый авторитет в области спиртосодержащих субстанций, колдовал над ингредиентами создаваемого им шедевра – глинтвейна «а-ля Беллер».



Это место, среди брошенных крестьянских лачуг, травы и кустарников по правую сторону дороги на пути из Иерусалима, давно облюбовали бездомные путешественники, хиппи и прочий оторванный люд – этакая вегетарианская фронда цивилизационному порядку. Илья и его друзья посещали «Лифту» не часто, но к этому событию относились с большей серьезностью, чем просто к пикнику. Подкрепляя воображение горячим глинтвейном, высокоинтеллектуальные студиозы со своими передовыми идеями, предчувствиями необыкновенных открытий, неожиданными, оригинальными, вели разговоры горячо, но как-то так у них сложилось, что галдежа не допускалось и даже выработался некий порядок: они назначали очередность для высказываний каждому из компании. Иногда это были двое или трое подготовившихся рассказчиков, а в этот раз говорил один Илья.

Ада, вытирая руки от щипавшего кожу рассола, поглядывала на Илью, которому, как водителю, проведшему за рулем три часа в сложных метеорологических условиях, позволено было отдыхать, чем он и воспользовался, надменно взирая на суетившихся друзей из удобного складного кресла.

– Ты сегодня главный вещатель!

Она произнесла это слегка раздраженным тоном, обижаясь на то, что ее взгляды оставались им не замеченными. Активная, спортивная девушка, с недавнего времени она стала уделять Илье повышенное внимание. То возьмется пришивать ему оторвавшуюся пуговицу, то принесет кусок пирога, который научилась выпекать в электрической духовке. Илья эти взгляды подмечал, но его беспокоило то, что Ада нарушала нейтралитет в их сложившемся коллективе молодых мужчин, которые все, как один, были к этой черноволосой и уверенной в себе красотке неравнодушны. И потом, в этот вечер у него была другая серьезная задача.

Он собирался рассказать историю, волновавшую его многие годы, и он выработал в своей голове целую теорию, которая должна была произвести на его слушателей впечатление. Нужно было вызвать у них такую реакцию, при которой его идея найдет среди них последователей. Эти ребята, его друзья, студенты отделения программирования Беэр-Шевского университета, – очень умные, может быть, одни из самых умных и подготовленных в этой сфере во всем мире. Тут Илья, понижая пафос собственных мыслей, добавлял: «Разумеется, из множества таких же умников, но, все-таки, всего лишь тысячи находятся на таком уровне проникновения в методологию обучения этим сложным, еще достаточно новым, наукам, всего лишь тысячи из миллиардов людей!». Он понимал, что лучших попутчиков в достижении его амбициозных планов он себе не найдет. Поэтому он так серьезно размышлял о том, как подать свою в общем-то детскую историю и возникшие на ее основе философские идеи для их прикладного использования.

Говорить ему позволили после того, как была съедена первая порция жареного мяса и выпита первая кружка ароматного глинтвейна, заправленного корицей, гвоздикой, апельсиновыми корками и лимоном.

– Настрой нас на тему! К чему приготовить наши распахнутые души? – Смолкин цветисто выразил общее желание услышать что-то захватывающее.

Несмотря на то, что Илюшка был одним из самых ярких фантазеров и мечтателей их дружной команды, за свою устойчивую невозмутимость и классическую европейскую внешность он получил кличку Шведский.

– Это будет история о том, как на своем жизненном пути мы попадаем в ситуации, когда какая-нибудь случайность, погрешность или несоответствие между нашими ожиданиями и реальностью приводят нас к новому ощущению окружающего нас мира. Тогда мы оказываемся на перекрестке со множеством направлений, откуда неожиданно сворачиваем на ту дорогу, о которой не имели прежде никакого представления. И вот этот иной путь меняет нашу жизнь, наше внутреннее мироощущение. Я расскажу эту историю для того, чтобы вы задумались о том, что алгоритм случайных событий можно было бы приручить, создать такую систему, при которой человеку не судьба, а мы и наши программы предлагали бы возможность оказаться на таком перекрестке и сознательно выбирать свою дорогу, а еще лучше – иметь возможность сделать такой выбор несколько раз.

– Мы заинтригованы! Давай, Илюха, про детство.

Смолкин долил в Илюшкину кружку пряного напитка.

Коэн рассказывал, погружаясь в воспоминания, и его отрешенность производила на слушателей магнетическое воздействие.

0x0001

Первый опыт столкновения с «погрешностью» Илья получил в двенадцать лет. Он рассчитал количество пороха, необходимого для того, чтобы отправить стальной шарик, полученный им из разобранного подшипника, на расстояние в сорок метров – как раз до таблички c надписью «ANNO-1933», прикрепленной по центру фасада над окнами второго этажа соседнего деревянного дома. «Крысятник» – так этот покосившийся двухэтажный барак, выкрашенный много лет назад в зеленый цвет, называли жильцы пятиэтажки, на последнем этаже которой жил Илья и его родители.

Над изготовлением своего оружия – медной трубки, завальцованной с одной стороны, с просверленной маленькой дырочкой у этого края для поджига пороха, Илья трудился несколько дней и уже стрелял из него в заброшенном парке на окраине Риги.

Он выменял порох у своего одноклассника Паши Кононова за два беляша, которые должны были оказаться в Илюшкином тощем животе, но порох был важнее обжаренного в кипящем масле теста со спрятанным внутри ароматным, пропитанным специями мясным фаршем. Беляши необыкновенно вкусно готовили азербайджанцы на местном рынке, расположенном ровно на полдороге от школы к дому. Беляшей было жалко, к тому же, полноватый Кононов не стал щадить глотавшего слюнки партнера по сделке и слопал первый из двух прямо на глазах у не успевшего отойти от места размена изобретателя.

Мешочек с порохом, отягощая руку, перевесил физиологические переживания, и Илья почти бегом отправился к сарайчику во дворе своего дома, где, замотанная в тряпку, лежала медная трубка и стальные шарики. Порох Пашка воровал у своего отца, охотника, которому помогал снаряжать патроны мелкой дробью на уток и картечью на кабанов. но дробь принести Илье Пашка отказался. Ему казалось, что порох – это как-то не очень опасно, а вот дробь – это уже почти пуля. Поэтому шарики подшипника, которые достать было намного проще, стали орудием Илюшкиного преступления.

Родители приходили с работы не раньше семи часов вечера, поэтому беляши, по десять копеек штука, были лучшим выходом для того, чтобы не напрягаясь дождаться ужина. Разогревать то, что мама оставляла ему каждый день на обед, было лень. Но голод не тетка, и в этот раз Илья включил газ и согрел суп в кастрюльке, съел его с куском белого хлеба и сразу же занялся делом.

Он прикрутил к подоконнику тиски и зажал в них трубку с приготовленным зарядом, все по инструкции: порох, прокладка из полиэтиленовой тетрадной обложки, шарик, картонная прокладка, войлочный пыж, вырезанный из старого валенка, – и навел ее на стену «крысятника». Народ там жил бедный, пьющий, и частые громкие скандалы, неприятный затхлый запах из их подъезда, да и нередко проскальзывающая в подвал крыса, подкрепляли обидное прозвище барака.



Выстрел был точно выверен юным, но к своим двенадцати годам очень опытным экспериментатором, почти круглым отличником, лучшим в классе по физике и математике. Он измерил расстояние складным деревянным метром с точностью, как ему казалось, практически лабораторной. Вычислил, учитывая вес «снаряда» и ту меру пороха, которой точно хватало на преодоление расстояния в сорок метров до намеченной цели – таблички «ANNO-1933», обозначавшей год постройки этого двухэтажного строения.

Но Илья не знал, что один умный парень по фамилии Риман пересмотрел основы теории другого умного парня, Эвклида, и добавил в его прямолинейный мир немного кривизны. Эти ребята жили очень давно, но противоречия их доисторических теорий роковым образом сказались на Илюшкином выстреле в современном, таком понятном, реальном, трехмерном пространстве, ограниченным в этом конкретном случае мишенью в виде деревянной таблички со следами когда-то блестящих четырех цифр.

Порох воспламенился от поднесенного к просверленному в трубке отверстию огонька серной спички, и вылетевший из медного ствола шар пролетел по дуге сорок метров и… пять сантиметров. Чиркнув по самому низу таблички, шарик на излете разбил стекло в окне второго этаже, произведя скандально звенящий звук разлетающихся стекольных осколков. Пять сантиметров, невелика погрешность, но… Возле разрушенного Илюшкиным выстрелом стекла в своей комнате в этот момент находился мужчина – Аркадий Нестеренко. Он держал во рту папиросу «Беломорканал», и неожиданно разбившееся окно не заставило его выкинуть ее, выкуренную лишь до середины.

Аркадий Нестеренко был одет в выцветшую голубую майку и зеленые пижамные штаны. Накануне ему исполнилось шестьдесят четыре года, и он отходил от выпитого с немногочисленными знакомыми напитка, приготовленного им из настоянного на смородине и лимоне спирта, лишь слегка разведенного дистиллированной водой. Он был человеком привычным к стрельбе из тяжелых орудий. В конце войны служил в артиллерийском полку, в батарее 150-миллиметровых гаубиц «Д-1», и жалкий шарик, разбивший окно, не смутил его заскорузлой, повидавшей много всего, души. Другое дело – разбитое стекло. Он не мог позволить себе нанимать для устранения этого безобразия посторонних по двум причинам: первая – хроническое безденежье, вторая – болезненное, на грани фобии, нежелание впускать в свое жилище кого бы то ни было. Этот молчаливый, тяжеловесный в своем отношении с окружающими человек стеснялся своей нищеты. Он был хром. Правую ногу ему раздробил осколок немецкой мины 6 мая 1945 года под Прагой. Тогда, в госпитале, страдая даже не от боли и мыслей о своем инвалидном будущем, а от несправедливости судьбы, щадившей его долгие военные годы, но, словно в насмешку над таким его удивительным везением, наказавшей за три дня до победы, впервые процедил сквозь сжатые зубы: «Дотерплю».

Пригласить в гости женщину, или просто посидеть с ней возле дома на лавочке, или, к примеру, зайти с ней в столовую, он позволить себе не мог. Да и выглядел он совсем не кавалером. Застиранная майка, мятые штаны, сандалии на босу ногу, клюка и хромота делали его, как ему казалось, просто каким-то Квазимодой, о котором он слышал на войне от лейтенанта, молодого парня, образованного, симпатичного. Он рассказывал в минуты затишья, наверное, чтобы понравиться своим солдатам, многие из которых были значительно его старше, разные истории о событиях, происходивших когда-то в городах и селах тех стран, которые они освобождали, продвигаясь вглубь Европы. И хоть во Францию они не попали, рассказ про Собор Парижской Богоматери и его хранителя Квазимодо запомнился Аркадию навсегда, и дело было не только в рассказанной молодым лейтенантом трагической судьбе горбуна, а в том, что утром следующего дня лейтенанта убили. Пуля прошла сквозь сердце, но он какое-то время был в сознании и смотрел удивленными голубыми глазами на окруживших его однополчан. Он так и умер на руках у солдат, не успевших донести его до палаток с красным крестом.

Аркадий заметил, из какого окна пятиэтажки стреляли, и, как был в майке и шлепанцах, так и выскочил во двор, размахивая зажатой в правой руке палкой. Он грозно прокричал в направлении Ильюшкиного окна, используя выражения, состоящие в основном из матерных слов, но все-таки, так сказать, второго эшелона сложности: слишком много женщин и детей повысовывалось отовсюду, и ему не с руки было распаляться на всю катушку. Центральной частью его выступления было обещание прийти вечером к родителям сопляка, разбившего заслуженному ветерану дорогие стекла и, развивая тему: «А ежели бы я ближе стоял, то и вовсе неизвестно, чем бы дело кончилось!».

Аркадий был человеком отходчивым, поэтому, выкричавшись и помахав еще немного палкой, он почувствовал себя неловко. Как-то сразу застеснялся своего затрапезного вида и скрылся в подъезде. На майку или даже рубашку – он приглядывался к байковой в клеточку – у него бы денег хватило, но привычка считать каждую копейку сделала его, человека бедного, еще и скуповатым, – да и не перед кем было красоваться. Он вернулся домой, достал пятидесятисантиметровую линейку и стал измерять размеры оконной рамы, которую решил застеклить самостоятельно. Минут через двадцать в дверь постучали. Аркадий пошел было открывать, оставив палку у кровати, от того сильнее прихрамывая, но вспомнил, что дверь на ключ не закрыл, и хрипло прокричал:

– Кого там принесло? Не заперто.

На пороге образовался мальчик. Тонкая фигурка в плотно облегающей майке с вертикальными желто-голубыми полосами, золотистые, слегка вьющиеся волосы до плеч, тонкие черты лица, прозрачная чистая кожа, глаза ясной синевы, а в них – раскаяние и желание все исправить.

– Это я разбил окно, случайно. Произошла ошибка в расчетах, и я пришел к вам попросить прощения.

Так он начал и протянул руку с раскрытой ладонью, на которой лежала смятая трехрублевая бумажка.

– Это на стекло. Это все, что у меня есть, но если этого не хватит, скажите, и я постараюсь достать еще.

Аркадий, несмотря на поврежденную ногу, человеком был не слабым, в гневе производил весьма устрашающий вид – и не без оснований. Его палка с гнутой ручкой прошлась по спинам немалого количества местных бродяг. И вдруг этот мальчик, эти его три рубля, его решимость прийти к незнакомому, недружелюбному и даже опасному человеку… Все это очень удивило Нестеренко. Но более всего поразило сходство мальчишки с тем мальчиком из телевизора…

В его однокомнатном убежище среди неровных стен, оклеенных дешевыми обоями, было две приличных вещи: цветной телевизор и настенные часы с боем. Часы – военный трофей, от которого он не смог отказаться и который ему в госпиталь принесли фронтовые друзья, на память от уцелевшей в последних боях обслуги их гаубичной батареи.

А телевизор… Тут он не поскупился. Телевизор был его единственным безотказным собеседником, тем, перед кем можно было сбросить привычную маску, панцирь, броню повседневного противостояния с окружавшим его миром. Это техническое устройство – единственное существо, которое видело Аркадия Нестеренко улыбающимся, хохочущим, плачущим, живым человеком. Новенький «Рубин Ц-266Д» стоял на почетном месте в отведенном под спальню углу. Те, кто знал Нестеренко, немало были бы удивлены его осведомленностью в программах телепередач и не поверили бы в то, что особенно он любит смотреть фильмы про детей. И вот на пороге стоит мальчик, будто материализовавшийся из только что просмотренного фильма «Волшебный голос Джельсомино». Так его Аркадий и воспринял, так и называл впоследствии – Джельсомино. И в этот первый момент, еще не решив отказаться от выражения свирепости на лице, он не совладал с густыми, не поседевшими, в отличии от почти полностью побелевших волос на голове, бровями. Брови Аркадия внимательному наблюдателю, физиогномисту, часто подсказывали: перед ним вовсе не мрачный сухарь, а человек с более сложным устройством души, способный к чувствам, принятым называться тонкими. И двенадцатилетний мальчик сумел оценить это движение черных полосок над строгим взглядом темных глаз, виновато изогнувшихся, сделавших почти смешными черты нахмуренного лица пожилого мужчины.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4