Леонид Колосов.

Разведчик в Вечном городе. Операции КГБ в Италии



скачать книгу бесплатно

Прошлое твое, касатик, вижу не бедным и не богатым. Ты – единственный и любимый сын у родителей. Мать тяжко болела, а отец очень заботился о ней и никогда не изменял своему супружескому долгу. Господь призовет ее первой к себе из вас троих. Ты обязательно вернешься в то место, где родился, и поступишь в благородное учебное заведение. А жизни отведено, сынок, судьбой немало. До семидесяти точно доживешь, как тот долгожитель, чья душа переселилась в тебя. А был он мореходом и жил в одной заморской стране, где доведется побывать и тебе в зрелом возрасте. Две законных жены обретешь, и родят они троих дочерей, несмотря на то, что по бабам бегать будешь, как мартовский кот. Скрасят дочери старость твою, не бросят и не забудут. Жизнь предстоит интересная, но беспокойная и опасная. Близко около смерти-матушки ходить будешь. Но все обойдется. А доживать дни доведется в окружении любящих людей, не в нищете, но в болезнях… А теперь иди с Богом, касатик, и спасибо, что не обидел старуху щедростью своей.

– Спасибо и тебе, бабуся. Но скажи мне, пожалуйста, а чего мне больше всего бояться в жизни?

– Бояться? Да ничего не бойся. Только вот в карты не играй. А то не только без денег, но и без порток останешься.

Цыганка хрипло засмеялась, заржали и дружки, ибо знали пристрастие мое к карточной игре, особенно в «двадцать одно», в которой слыл я непревзойденным асом. Игра-то примитивная, для дураков, вообще. Но мне всегда везло. Просто так везло, без всякого шулерства. Каким-то седьмым чувством знал я, какие карты находятся у моего супротивника и какая пойдет ко мне. И вот однажды, после моей встречи с цыганкой-гадалкой, сел играть против меня бывший политзэк Кузьма Иванович. Еще в мирное время он как-то в нетрезвом виде неуважительно высказался о вожде всех народов Иосифе Виссарионовиче, выступая с речью на кухне коммунальной квартиры. Возмездие, как тогда бывало, последовало незамедлительно. И оказался Кузьма Иванович в конечном итоге, после отсидки, разумеется, на нашем оборонном предприятии… Проиграл я ему в «очко» все наличные деньги, гордость свою – карманные часы с цепочкой, затем зарплату за месяц вперед… «Вот что, малый, – сказал после моего тотального поражения КуАма Иванович, – дам я тебе возможность отыграться. Ставь свои новые портки на кон (а я их купил на базаре за бешеные по тем временам деньги) против всего твоего проигрыша. Возьмешь банк, я все верну. Продуешь – пойдешь домой с голой задницей. Идет?» Я открыл двадцать очков. У Кузьмы Ивановича оказалось очко, то есть двадцать одно. И вот дождливым осенним вечером побрел я домой без штанов…

Мать била меня палкой, и очень долго. Я не сопротивлялся, ибо чувствовал свою вину. Отец за меня не заступился. Я его тоже понял. И с тех пор ни разу в жизни не взял в руки карты. Кстати, вспомнил я и шутливое предостережение старой гадалки. Тогда по легкомыслию я решил, что это всего лишь случайное совпадение. А вот сейчас поражаюсь тем давним предсказаниям вещуньи и о моем прошлом, и о настоящем, ио будущем, которое ныне тоже стало прошлым.

Но начну все-таки с прошлого.

Когда я начинаю вспоминать о детстве, перед глазами неизменно возникают две маленькие фигурки в освещенном январским морозным солнцем Собиновском переулке. Раньше он назывался Малым Кисловским переулком, кривым коленом, соединявшим Арбатскую площадь с улицей Герцена. А начало ему давало высокое здание, которое по довоенным меркам можно было бы назвать небоскребом в низкорослой Москве. В народе его прозвали «Моссельпром», по имени торгового объединения, занимавшегося производством и реализацией сельскохозяйственных и промышленных товаров. Именно о нем написал Владимир Маяковский такие слова: «Нигде, кроме как в „Моссельпроме“». Известно, что знаменитый поэт был большим мастером и торговой рекламы. Ему, кстати, приписывают еще один рекламный шедевр в стихах: «Если хочешь быть сухим в самом мокром месте, покупай презерватив в Главрезинотресте». Правда, шедевр нигде почему-то не напечатали…

«Моссельпром», корабельным килем обращенный к Арбату, дает жизнь трем ручейкам-переулкам: слева и справа от Малого Кисловского берут начало Калашный и Нижний Кисловский. Но они не конкуренты Малому Кисловскому. На нем в тогдашние времена, помимо «небоскреба», размещались театральное училище имени Луначарского, два посольства – Латвии и Эстонии, музыкальная школа при консерватории, а в конце переулка, выходящего на улицу Герцена, – театр Революции, в котором восходила звезда артистки Бабановой… Но самой уникальной достопримечательностью на Кисловском был небольшой двухэтажный особняк, окруженный столетними кленами, в котором долгие годы жил великий русский тенор Леонид Витальевич Собинов. Потом клены спилили, особняк снесли, и на его месте выросла казарма для жизнерадостных пожарников, которых очень любили розовощекие и толстозадые молочницы с Арбатского рынка…

Разломав последнее прибежище гениального певца, люди, видимо, пожалели о содеянном и переименовали переулок в Собиновский… Но я еще застал и особняк Собинова, и Малый Кисловский переулок. Все детство с самого рождения прошло здесь. И мама – Елизавета Станиславовна – подарила мне жизнь в родильном доме на Арбате у «Грауэрмана», как называют это учреждение и ныне – по имени известного профессора-акушера, и первые шаги сделал я в школьном саду, примыкавшем к музыкальной школе при консерватории, и первые мальчишеские баталии происходили здесь, на Среднем Кисловском – еще одном Кисловском переулке, на который выходит своим задним фасадом Московская консерватория. Мальчишки и девчонки называли переулок «Вниз по матушке», ибо зимой булыжная мостовая переулка превращалась в хорошую накатанную горку, по которой можно было лихо промчаться на санках, лыжах или коньках…

Я вместе с папой Сергеем Григорьевичем – главным бухгалтером Московского рентгеновского завода, и мамой – бывшей вышивальщицей мастерских Большого театра, жил в коммунальной квартире старого, но крепкого дома, на четвертом этаже. Раньше эта квартира принадлежала известному в свое время врачу-педиатру Овсянникову. После революции врача уплотнили, оставив его дочери с семьей две комнаты. Еще в двух комнатах разместился парикмахер Евлампий Сидорович с многочисленными чадами и домочадцами, остальные занимали по комнате – всего семь семей. Жили на редкость дружно. Овсянникова-дочь всех лечила, парикмахер стриг, бывший генеральский повар Арсений Никитич готовил удивительные блюда по всяким торжественным случаям. Его жена Анна Яковлевна пекла вкусные пироги, а моя мама всем что-нибудь вышивала. Все это делалось бесплатно, на основе, так сказать, взаимного обмена услугами…

А тогда, в солнечный январский день, мы с моим другом детства и соседом по коммуналке Лелькой Овсянниковым решали проблему: идти играть в «казаки-разбойники» или приступить к чтению книги дореволюАгоого издания, которая неодолимо влекла меня своим кожаным переплетом с золотым тиснением, весьма любопытными иллюстрациями и подозрительно осторожным отношением к книге родителей. Решив, что «казаки» нас подождут, мы с Лелькой уселись на полу, прихватив том с золотым тиснением. На титульном листе книги красивым шрифтом было начертано: «Огюст Форель. Половой вопрос. Издание… 1905 год». Вначале мы с большим интересом просмотрели необычные картинки с обнаженными мужчинами и женщинами и отдельными фрагментами их организмов, а потом приступили к чтению вслух. Особенно увлекла нас глава о способах любви у примитивных племен и народов, которую гнусавым голосом, захлебываясь от волнения, читал забывший воспользоваться носовым платком Лелька. Мы настолько увлеклись, что совершенно упустили тот момент, когда вошла в комнату вернувшаяся с базара мать. «Вы что же это делаете, голубчики?» – зловеще произнесла она, поняв суть нашего прилежного сидения на полу. Я получил жесточайшую трепку немедленно. Лелька, интеллигентной бабушке которого все тут же было рассказано, – десятью минутами позже. Мрачность положения усугубляло высочайшее обещание рассказать все отцу. Этого я боялся пуще всего на свете. Забегая вперед, скажу, что отец ни разу в детстве меня пальцем не тронул. Наверное, потому, что все конфликтные проблемы мы разрешали с матерью до его прихода с работы. А тут предстояло что-то новое. Я ожидал рокового вечера с чувством приговоренного к смертной казни. Как ни странно, отец подчеркнуто спокойно отнесся к темпераментному монологу моей матушки, требовавшей немедленной расправы надо мной при помощи отцовского ремня.

– Дурачок, ты не то читаешь. Дойдет дело и до Фореля. А сначала полистай-ка вот эту…

Порывшись в своем книжном шкафу, он вытащил потрепанный том. Книга мне сразу не понравилась. Прежде всего – толстая, потом фамилия у автора труднопроизносимая – Джованьоли, да и заголовок непонятный – «Спартак». «Если про футбол, – недоуменно подумал я, – то почему так много?»

Книгу читал я взахлеб. Резко упала успеваемость, и дневник запестрел тройками. Но книжку у меня не отбирали, пока не была перевернута последняя страница. Усидеть дома и не рассказать о римских гладиаторах было просто невозможно.

Поначалу разновозрастная братия с нашего двора весьма скептически восприняла мое горячее желание изложить в конспективной форме произведение Рафаэлло Джованьоли «Спартак». Мальчишки и девчонки были увлечены выступлением Володьки Киру по прозвищу Жиган – верховода и драчуна. Жиган сидел на приступке парадного входа в дом и, терзая одну-единственную струну балалайки, надрывно пел о том, как «мать свою зарезал, отца свово убил, сестренку-комсомолку в колодце утопил…» Жиган явно тяготел к уголовщине. Задумчиво ковырявшая в носах аудитория с одобрением отнеслась к новому песенному шедевру Жигана. Размягченный успехом, он милостиво разрешил: «Пусть Сова – такое прозвище мне дал Володька – рассказывает. Если будет неинтересно, то нос ему расквашу».

Нос мой в тот раз не пострадал. Я рассказывал историю необыкновенного фракийца ровно три дня. И после того, как начала подозрительно сморкаться Лидка Кротова, она же Мотыга, допущенная в мужскую компанию за то, что бесстрашно лазила на крышу по пожарной лестнице, а также безвозмездно снабжала Жигана отцовскими набивными папиросами с необычно длинными мундштуками и медово пахнущим табаком, наш предводитель взял слово. «Отныне, – твердо заявил он, – Сову можно лупить только с моего разрешения. Все мальчишки будут делиться на легионеров и гладиаторов, а ЛАка будет зваться не Мотыгой, а Валерией…» Мне как первооткрывателю удивительной истории предстояло перевоплотиться в Красса, а за собой Володька Киру остарил роль Спартака. Но, как безапелляционно заявил он, в битве буду побеждать не я его, а он меня. В противном случае Жиган опять-таки обещал «расквасить» мой многострадальный нос.

Наши «битвы» продолжались долго, очень долго. В игру втянулись мальчишки и девчонки из других домов и дворов, пока в один прекрасный день ее не прекратило активное вмешательство участкового, которого все время подзуживал наш дворник Тихон, яростно невзлюбивший древнеримскую историю. А потом началась война…

22 июня 1941 года… Было воскресенье, но не просто воскресенье. В этот день маме исполнилось тридцать пять лет. Соседка Анна Яковлевна с утра поставила тесто для пирогов, отец ушел на Арбатский рынок, чтобы снабдить Арсения Никитича сырьем для «генеральского» жаркого. Мне же поручили сбегать в магазин «Гудок» на улице Герцена – купить сахару и разных конфет для гостей, которые должны были прийти на торжество. И вдруг заговорили все репродукторы на улицах и площадях. Такое случалось только по праздникам, но это был, увы, не праздник…

Как-то очень быстро опустел двор. Кто уехал в эвакуацию, кто в деревню, подальше от начавшихся бомбежек. В августе я сдал вступительные экзамены в Московский электромеханический техникум, но учиться не пришлось. В сентябре учебное заведение эвакуировали куда-то за Урал, и я пошел работать на отцовский рентгеновский завод учеником фрезеровщика. Запомнилось 13 октября 1941 года. Вернувшись с работы, я застал мать за странным занятием: она сжигала в нашей голландской печке гениальные произведения вождей Великой Октябрьской революции товарищей Ленина и Сталина, а также другие книги и брошюры социалистического содержания, включая работы Карла Маркса и его верного коллеги Фридриха Энгельса. Я был потрясен кощунственным отношением моей принципиальной в вопросах этики родительницы к работам классиков марксизма-ленинизма.

– Мам, ты что же, родная, делаешь?!!

Мама оторвалась от своего инквизиторского занятия и растерянно посмотрела на меня:

– Ты ничего не знаешь, сынок?

– Нет, ничего нового…

– Немцы под Москвой… Могут занять город и нас всех расстреляют за эти книжки. А так, если ничего не найдут крамольного, может и уцелеем…

– Мама, ты что, с ума сошла? Наша Москва устоит, обязательно устоит. Товарищ Сталин сказал, что победа будет за нами…

– Дай Бог, чтобы товарищ Сталин оказался прав. Вся Москва бежит.

– А мы не побежим! Вот придет отец, он тебе даст за сожжение его библиотеки.

Отец, к моему удивлению, одобрил действия матери. «Осторожность никогда не мешает, сын, – сказал миролюбиво он. – Нам, видно, придется остаться в Москве. Надо быть готовыми ко всему…»

Приятели со двора разъехались кто куда. Жигана посадили за воровство, и он, как стало потом известно, погиб под Москвой в штрафном батальоне. Я же вкалывал по десять часов на заводе, гордо отдавая зарплату матери, и проявлял все больший интерес к противоположному полу, чему в немалой степени способствовала Лидка Кротова, оставшаяся вместе с родителями в Москве и позволявшая в редкие минуты свиданий залезать ей под юбку…

А потом разгром немцев под Москвой и неожиданная сенсация, принесенная в феврале 1942 года моим отцом: «Мать, надо срочно собираться. Завод эвакуируют в Актюбинск. Я ведь в номенклатуре, надо ехать».

Так мы и поехали в поезде, который добирался до Актюбинска почти целый месяц. Вот тут-то я и получил на всю жизнь глубокое отвращение к железной дороге. Здесь, в вагоне, поймал первых вшей, познал унижение, стоя в очереди около единственного сортира, когда подпирало так, что хотелось убить всех впереди стоящих. Единственную книгу взял. В далекое и мучительное путешествие я взял с собой книгу, которая меня спасала от всех бед и грустных мыслей. Вы, конечно, догадались, какую… Правильно! Это был «Спартак» Джованьоли. О, как мне помогла эта книга! В ночную смену в цехе, где я работал, как вы уже знаете, фрезеровщиком, довольно часто вырубали электроэнергию, и бывшие зэки, собравшись вокруг меня, с увлечением слушали о подвигах и любви сентиментального римского гладиатора. От уголовников и я, в свою очередь, набрался полезных житейских премудростей, которые потом оказались небесполезными в моей будущей разведывательной работе. При помощи незатейливой железяки я научился открывать довольно сложные замки, не раздумывая, бить первым, когда нависала угроза быть избитым даже превосходящими силами противника, не предавать друзей, если они оказывались не совсем порядочными людьми, обязательно отдавать долги, особенно карточные, и самое главное, я научился каким-то шестым чувством отличать порядочного человека от фраера, то бишь сукиного сына. А сие чрезвычайно важно в разведывательной работе – сразу же почувствовать, с кем ты работаешь: с честным агентом или с подставой контрразведки противника. А жизнь между тем преподносила все новые и новые сюрпризы. Подцепил я в Актюбинске тропическую лихорадку, и местные эскулапы сказали отцу, что излечить меня от этого изматывающего недуга сможет лишь перемена климата. И вот отец, используя свои старые связи, добился от министра электропромышленности товарища Алексина перевода меня с оборонного предприятия № 692 в городе Актюбинске на оборонное предприятие НИИ-627 в городе Москве, что находилось неподалеку от метро «Красные ворота». Научно-исследовательский институт работал над усовершенствованием турелей, а проще говоря – вертушек с пулеметами для самолетов-бомбардировщиков, и разрабатывал всякие хитрые штуковины для оборонной промышленности. Приехав в Москву в марте 1944 года, мы с матерью поселились у моего деда Григория Петровича, частного сапожника, в его подвале и опять же в Собиновском переулке. Комнату в коммунальной квартире заняла в наше отсутствие семья разбомбленных москвичей, и вернуть ее не удалось. Мама пошла работать в свои производственные мастерские Большого театра и скоро стала основной кормилицей, ибо была великолепной мастерицей по художественной вышивке, водила дружбу с тогдашними великими певицами, и особенно тесную – со знаменитой меццо-сопрано Марией Петровной Максаковой. Я специально упомянул ее, ибо имел совершенно удивительную встречу много-много лет спустя с ее дочерью Людмилой, ставшей драматической актрисой Вахтанговского театра, и не где-нибудь, а в сказочной Венеции. Но об этом немного позже…

Мой друг детства Лелька Овсянников вернулся с флота, где проходил службу в должности юнги. Был он весь израненный и не просыхал от пьянства, пропадая целыми днями в компании таких же, как и он, алкашей-фронтовиков. Наши пути разошлись в основном потому, что он потерял ко мне всякий интерес. Лидка Кротова, она же Мотыга-Валерия, моя детская любовь, исчезла куда-то из Москвы вместе со своей семьей, и мои взоры обратились на ее подругу Вальку, которая была года на три постарше меня. Мы быстро нашли общий язык и начали регулярно поздними вечерами в укромном уголке под лестницей ее парадного заниматься любовью. Я преуспел в амурных делах еще на рентгеновском заводе в Актюбинске, где большинство работающих были тридцатилетние женщины, отправившие своих мужей и женихов на фронт. Смазливый и темпераментный юноша с неустоявшимися моральными принципами пришелся им по вкусу. «Ах ты наша проституточка», – ласково говорила очередная пассия, передавая меня после кратковременного, но интенсивного использования своей ближайшей подруге. Очередь была неиссякаемой, учитывая значительное расширение производственных площадей нашего оборонного предприятия. Дело дошло до того, что измочаленный моими соратницами по постели до предела, я решил податься в монахи. Впрочем, намерение это прошло с приездом в Москву.

А Валька, между тем, в перерывах между любовными утехами начала заводить крамольные разговоры о том, что мечтает вместе со мной создать крепкую советскую семью и иметь много-много детей. Я очень испугался такой перспективы и стал нахально пропускать наши нежные свидания под лестницей. Валька обиделась, вышла замуж за инвалида Великой Отечественной войны и навсегда покинула наш дом. Я же с тех пор, знакомясь с очередной подружкой, в первый же дебют любовных игр елико возможно трогательно и нежно говорил: «Лапушка моя, я тебя безумно люблю, но жениться мне абсолютно противопоказано районным врачом-психиатром. Учти это и на меня не рассчитывай». Срабатывало сие безотказно. Подружка или быстро сматывалась от меня, либо, махнув рукой на все и вся, бросалась в омут грешной любви.

Дела мои в научно-исследовательском институте шли неплохо. Я вкалывал в опытном цехе фрезеровщиком шестого, высшего, разряда, обрабатывая уникальные штампы для всяческих оборонных изделий, и получал уже в два раза больше матери, что было немаловажно, ибо отец все еще оставался в Актюбинске на заводе, где не могли найти нового главного бухгалтера ему на замену. Мы с матерью жили дружно, душа в душу, без скандалов и склок, я огорчал ее лишь своими частыми ночными отсутствиями по причине амурных похождений. Кроме того, я начал играть в джазе, ибо обнаружился нежданно-негаданно талант ударника. Лимит времени урезался еще и тем, что я, как активный комсомолец, вел большую общественную работу в институтской многотиражке и начал заканчивать свое неполное среднее образование в вечерней школе рабочей молодежи, которая размещалась рядом с НИИ-627 в одном из небольших переулков около Красных ворот. Три недостающих класса закончил я за полтора года – тогда такое было возможным. А потом – неожиданный и опять же «гадалкин» поворот судьбы. В августе сорок шестого года райком комсомола направил меня, «передовика-производственника», на учебу в Московский институт внешней торговли, то бишь, как говорила цыганка, в «благородное учебное заведение», правда, со сдачей вступительных экзаменов, хотя комсомольская путевка сыграла тогда не последнюю роль, ибо, сдав все экзамены на «пятерки», по иностранному немецкому языку схватил я все же «тройку». Плохо знал я немецкий…

Да, это было великолепное, я бы сказал, элитарное, учебное заведение, готовившее внешнеторговых специалистов высокой квалификации. Находилось оно в тихом Бабушкином переулке между Красными воротами и Елоховской площадью. Позднее институт, хорошо не подумавши, вместе с уникальными профессорами и преподавателями. «влили» в качестве одного из факультетов в Московский государственный институт международных отношений.

Итак, август 1946 года. Абитуриенты – люди не очень юные. Подавляющая часть – бывшие фронтовики и те, кто годы войны, прервав учебу, работал на заводах, заканчивая среднее образование в вечерних школах рабочей молодежи. Конона Трофимовича Молодого, уже тогда разведчика, я заприметил сразу, хотя он ничем особенным не отличался от других ребят. Вот только имя его поначалу поразило. «Конон», – представился он, когда мы по какой-то необъяснимой взаимной симпатии быстро познакомились и сразу же сдружились.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11