Ленора Чу.

Китайские дети



скачать книгу бесплатно

Lenora Chu

LITTLE SOLDIERS


Copyright © 2017 by Lenora Chu This edition is published by arrangement with William Morris Endeavor Entertainment and Andrew Nurnberg Literary Agency


Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2020


© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2020

* * *

Моим родителям


 
Я маленький солдатик, я каждый день в строю.
Бинокль поднимаю и вижу все вокруг.
Ружье фанерное беру, стреляю: бух-бух-бух!
Веду я канонерку, палю: трата-та-та!
Скачу кавалеристом, вперед, вперед, вперед!
Я маленький солдатик, я каждый день в строю.
Раз-два, раз-два, все шагом марш!
ВСЕ… ШАГОМ… МАРШ!
 
Песенка, которой учат в китайских детских садах

Красная звездочка

Поначалу затея казалась хорошей. Когда моему малышу было три года, я отдала его в государственный садик в Шанхае, крупнейшем китайском городе с населением двадцать шесть миллионов человек.

Мы – американцы, живем и работаем в Китае, а китайская система образования славится тем, что подарила миру множество блистательнейших ученых. В ту пору мы были загнанными работающими родителями, я писатель, мой муж – радиожурналист, и мотивировало нас соображение «с волками жить…» – а также потребность привить нашему отпрыску немножко китайской дисциплины. Наш сын к тому же выучил бы мандарин, самый распространенный в мире язык. Ну правда, что тут может не нравиться?

Решение казалось таким простым. И в двух кварталах от нашего дома в центре Шанхая находился детский сад «Сун Цин Лин», то самое заведение – по понятиям состоятельных горожан-китайцев. В детсад «Сун Цин Лин» сдавали своих трех-шестилетних детей большие шишки Коммунистической партии, богатые дельцы, знаменитости и крупные торговцы недвижимостью. Проходя мимо этого садика по выходным, я время от времени замечала, как молодые родители-китайцы всматриваются сквозь решетку садовских ворот, будто грезят о безграничном будущем своих чад. Оказавшись в культуре, где первые годы жизни считаются решающими и бытует присловье: ???????? – «Не проиграй на старте», – мы поняли, что «Сун Цин Лин» – едва ли не лучший вариант дошкольного образования в Китае.

Преображение случилось почти тут же. Начался учебный год, и я заметила, что мой обычно буйный малолетка превращается в настоящего маленького школьника. Рэйни прилежно здоровался с воспитателями: «Лаоши цзао!» – «Доброе утро, учитель!» Он теперь подчинялся любому приказу учителя, терпеливо ждал своей очереди и выполнял мелкие поручения по дому, когда его об этом просили.

Начал он схватывать и мандарин – попутно с тем, что в китайской культуре ценится: с трудолюбием и научным знанием. Однажды Рэйни попытался разобрать значение одной китайской фразы, которую услыхал на занятиях.

– Что такое «цунмин»? – спросил он, глядя на меня распахнутыми карими глазищами.

– «Цунмин» означает «смышленый», Рэйни, – ответила я.

– О, это хорошо.

Я хочу быть смышленым, – отозвался он, качая головой. Наморщил нос. – А что такое «кэ ай»?

– «Миленький», – сказала я, и глаза у него сделались еще шире.

– Ой! Миленьким я быть не хочу. Хочу быть смышленым, – объявил Рэйни.

Как-то раз вечером он появился из садика с блестящей красной звездочкой, налепленной на лоб.

– Кто это тебе звездочку прилепил? – спросила я у сына.

– Мой учитель! Я хорошо учился, – чирикнул Рэйни в ответ, подняв на меня взгляд, пока я всматривалась в его лицо.

– А за что дают красную звездочку? – поинтересовалась я из вечного любопытства к его садовским делам. – За то, что быстро бегаешь?

Рэйни рассмеялся – утробно, из самого живота, словно я только что произнесла самое нелепое в его жизни.

– Мам, за беготню по классу мне никогда звездочку не дадут, – выговорил он, ухмыляясь, в глазах – искорки. – Ее дают, если сидеть смирно.

Сидеть смирно? Я мгновенно осознала ошибочность собственных допущений. В Америке ученика могут наградить за исключительные усилия или достижения, за то, что высунулся дальше прочих. В Китае звездочку дают за неприметность и выполнение приказов. В этом американская культура знаменитостей противопоставлена китайской культуре образцового гражданина, культура, где принято выделяться, – культуре, где принято подстраиваться: личная блистательность против добродетели коллективного поведения.

Китайский подход мне, разумеется, был знаком: я дочь китайских иммигрантов в Америку. Однако я в то же время – и продукт американской государственной школьной системы и культуры личного выбора, а потому как родитель желала, чтобы хорошее прививалось по правильным причинам – твердой, но легкой, как перышко, рукой. Я задумалась: правильные ли ценности прививают Рэйни его наставники?

– Зачем ты сидишь? Они вас в садике заставляют сидеть? Ты обязан сидеть? – спросила я у Рэйни, голос у меня с каждым следующим вопросом взвивался все выше, а говорила я все быстрее.

Но мой обстрел вопросами оказался для трехлетнего ребенка перебором. Мой муж Роб сказал мне, что со стороны это выглядело, будто я спрашиваю: «Не нарушили ли твои права человека?»

Через несколько недель во время ужина – жареный тофу – Рэйни вдруг объявил:

– Давайте не будем разговаривать за едой.

– Ты где этого набрался? – спросила я, немедля бросаясь в атаку. – Тебе учителя так велели?

Тут уж и Роб опешил.

– Вам, значит, нельзя разговаривать за обедом, Рэйни?

– Нельзя. Бэй-Бэй и Мэй-Мэй болтали, и учитель сказал: «Молчать». Иногда учителя на нас сердятся, – сказал Рэйни, а Роб покачал головой.

Едва ли не самые нежные воспоминания из моего техасского детства связаны со школьными обедами: за столом мы учились обменивать бутерброды с арахисовым маслом на бутерброды с ветчиной, договариваться об играх и пятничных сходках, собирать голоса для выборов в ученический совет; там же крепли дружбы – на пределе доступной нам громкости. Роб тоже учился в американской школе и, сдается мне, с трудом представлял, как его собственного сына можно заставить помалкивать над колбасой (ну или, в нашем случае, – над соей).

В Китае, как мне стало ясно, воспитание ученика-«звезды» начиналось в самые ранние годы с укрощения порывов. Втиснутый среди остальных двадцати семи одноклассников-китайцев, усаженный на крошечный стульчик, мой сын научился держать руки на коленках, спину – прямо, а ступни ставить параллельно друг другу. Выучился не ерзать ни при каких обстоятельствах и не шаркать по полу, ибо иначе запросто можно было навлечь учительский гнев. Рэйни понял, что ему ни в коем случае нельзя трогать ребенка, сидящего рядом, разговаривать, когда говорит учитель, или вставать попить без разрешения. А сверх того, он понял: привлекать к себе внимание учителя стоит в последнюю очередь.

Красная звездочка стала ему наградой за то, что молча сидел на стуле, – мой сын показал себя образцовым курсантом. Хотя детский говорок у Рэйни получался спотыкливыми фразами, дома он отчетливо донес до нас одно: наклейку-звездочку он не снимет. Рэйни уселся с ней за обеденный стол, гордо вскинув голову к потолку. Ходил с ней и на футбольную тренировку, и к однокласснику на день рождения. Отказался отклеить, даже когда я собралась умыть его.

– Нет, мам, не трогай, не трогай! – заскулил он, когда я готовила его ко сну. Так он и отправился в постель – со звездою во лбу.

Не ввязались ли мы ненароком в битву за сознание собственного сына?

– Нам уже можно беспокоиться? – задавалась я вопросом вслух.

– Не волнуйся, – отзывался мой муж, хотя иногда я замечала, что и он морщит лоб.

Никуда не денешься – я волновалась. Прогуливаясь по своему шанхайскому району, я наблюдала за китайскими детьми: они прилично вели себя на людях, были вежливы к старшим и ровесникам и не шалили на игровой площадке. По будням я ходила мимо соседской начальной школы в три пополудни и видела, как родители и бабушки с дедушками терпеливо ждут в очереди, змеившейся вдоль квартала: образование в Китае – дело семейное. Чтобы представить себе, как из местных детей вырастают вышколенные гении, почитаемые во всем мире, не приходилось напрягать фантазию. Но чего эти дети лишаются – и лишаются ли?

Журналистское любопытство загорелось во мне, когда я взялась искать ответы – наблюдать пристальнее, задавать осмысленные вопросы и искать экспертов с бо?льшим, чем у меня, знанием. Работая в ежедневных изданиях Нью-Йорка, Миннесоты и Калифорнии, я всегда применяла этот подход, и, хотя китайское общество, похоже, не одобряет независимые исследования, мною двигала мощная сила: родительское беспокойство.

По иронии судьбы через четыре месяца после того, как в 2010 году мы с Робом и Рэйни прибыли в Китай, страна обнародовала впечатляющую новость в сфере образования: по результатам всемирных экзаменов PISA (Международная программа по оценке образовательных достижений учащихся)[1]1
  Program for International Student Assessment (разработана в 1997 г., впервые проведена в 2000 г.) – международный тест, проводимый раз в три года; оценивает грамотность 15-летних школьников в разных странах мира и умение применять знания на практике, организован Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) совместно с ведущими международными научными организациями, при участии национальных центров. – Здесь и далее примечания переводчика, кроме случаев, оговоренных особо.


[Закрыть]
шанхайские подростки лучше всех в мире показали себя в математике, чтении и естественных науках. На своих первых экзаменах ученики приютившего меня города обскакали сверстников из почти семидесяти стран (Соединенные Штаты и Великобритания финишировали где-то посередине списка). Результат поразил мировую образовательную общественность. «Шанхайский секрет!» – заголосила New York Times. Президент Обама назвал это «ситуацией „Спутника“», а президент Йельского университета в своей речи восхищался тем, что Китай строит свою национальную версию американской Лиги плюща – и создаст «всего-то лет за десять крупнейший в мире сектор высшего образования». Тем временем заголовки в прессе продолжили подтверждать неуклонно растущую мощь китайской экономики: эта страна не только выдавила весь остальной мир к обочине, но и взяла верх над Западом в образовании.

То, о чем я читала в газетах, не очень совпадало с моим житейским опытом. Начав разбираться в школьной жизни этих сверхуспешных китайских деток, я стала замечать тревожащие симптомы у нашего сына: привычку подчиняться, проникшую и в остальную его жизнь. Однажды мать одного его одноклассника спросила Рэйни, нравится ли ему петь. «Петь мне не нравится, но, если вы хотите, я спою», – ответил он. В другие дни Рэйни наизусть произносил тексты коммунистических песен, воспевавших «отечество». Я пыталась убедить себя, что наша домашняя среда не менее важна, чем садовская, а тем временем принялась смотреть за сыном с особым тщанием, словно у меня развилось шестое чувство, настроенное улавливать подобострастие, и седьмое, чуткое к признакам промывки мозгов. Вдруг вспомнилась беседа, которая состоялась у меня с одной подругой-экспатрианткой, забравшей дочку из китайской школы. «Я не для того ращу дочь, чтобы она стала роботом или подхалимом», – возмущалась она.

Я заметила, что у китайцев вокруг хватает и своих тревог – но иного рода. Давно утерянный, но теперь вновь обретенный кузен-шанхаец взялся лихорадочно договариваться о собеседованиях в младшую школу для своей дочери и записал ее на устрашающий факультатив под названием «Математическая олимпиада». Один знакомый старшеклассник приступил к марафонской подготовке для национального вступительного экзамена в колледж. Китаянка из глубинки, сидевшая с Рэйни целый год, внезапно сорвалась домой, в провинцию Хубэй. Сын, которого она там оставила, пытался сдать экзамены в старшие классы, и ему негде было жить. «Правительство сносит мой дом, чтобы зачистить площадку под новую жилую застройку», – объяснила она сквозь слезы, одна из сотен миллионов мигрантов-китайцев, облагодетельствованных работой, но в то же время проклятых разорением, какое нередко несут стремительные экономические перемены.

Мы с Робом, как нам казалось, устремились в Китай за безграничными возможностями, но сами китайцы переменам вокруг себя, похоже, не очень-то радовались. Я размышляла над противоречиями, которые явно видела: послушание, заметное в Рэйни, и есть секрет академического успеха? Может, китайская система образования и впрямь штампует роботов – или учащиеся действительно получают лучшие знания? Мир вроде бы приветствует поход Китая к всемирной славе, но действительно ли Запад должен сравнивать свои методы с китайскими – или тем более примерять их на себя?

Эти вопросы всплывали вновь и вновь, и вскоре я уже таскала с собой бумагу и ручку всюду, куда б ни шла, и делала пометки, ища ответы. Несколько лет подряд я ходила хвостом за юными китайцами и разговаривала с учителями, директорами школ и специалистами в просвещении. Я навещала школы в Штатах и в Китае, ездила в китайскую глубинку, чтобы проверить сведения о сокрушительной нищете и неравенстве. Изучала исследовательские труды и работала добровольцем в шанхайском детском садике. Я не сомневалась, что мои штудии дадут поглядеть, как в замочную скважину, на громадную страну, которая кажется снаружи такой устрашающей, однако внутри молча пытается постичь собственное новое место в мире; я была уверена, что смогу высветить лучший путь вперед для Рэйни, пока сам он учится.

В самом начале чутье подсказало мне: чтобы крепко встать на курс, моей семье придется приспосабливаться и быть гибкой (более того – нам предстоит сдавать проверочные работы первым делом поутру!). Мой журналистский поиск постепенно успокаивал мою родительскую тревогу, и один важный урок сделался очевиден: если придерживаться широких взглядов, можно, глядишь, пожать плоды воспитания нашего ребенка во второй культуре и образовать его на китайский манер (при этом есть надежда, что в нем сохранится и западное понятие об индивидуальности).

Наш путь потребует от нас выдержки, недюжинного доверия, а также выраженного почтения ко всему, что наша новообретенная культура подбросит нам (в том числе и взятки в виде красных звездочек-липучек).

В Китае иначе никак.

Часть I
Система

1. Яйца насильно

Она мне сунула это в рот, я расплакался и выплюнул, а она опять.

Рэйни

Мой дядя-китаец однажды сказал мне, что в тот день, когда я узнала эту новость, удача, похоже, сыпалась с неба: моего сына приняли в престижнейший шанхайский детсад.

– Как тебе удалось запихнуть Рэйни в «Сун Цин Лин»? – спросил он.

Иными словами, как я, его племянница-американка, сумела то, с чем не справился он? Его внучке было три, как и Рэйни, но ей места в садике не досталось.

Дядя Куанго – директор одной из первых в Китае компаний, поставлявших автозапчасти, бо?льшую часть жизни он пользовался удобствами гуаньси – сети людей, которым можно позвонить и попросить об услуге или рекомендации. Связи у него были такого уровня, что даже невозможное возникало прямо на пороге.

– Просто повезло, похоже, – ответила я, а дядя наморщил нос и уставился в пол.

Мы переехали в Шанхай из Лос-Анджелеса летом 2010 года, когда Рэйни было полтора годика. Мы объявили о наших планах, и я с удивлением уловила некоторую зависть в откликах наших друзей-американцев, словно мы вскочили на скоростной катер в Китай и вскоре они окажутся в нашем культурном и экономическом кильватере. Ясное дело, будущее Америки делалось все более смутным: в 2010 году американская экономика все еще пребывала в упадке, тогда как Китай стал самой быстроразвивающейся экономикой на планете, крупнейшим рынком автомобилей, здесь уже было больше всего пользователей мобильной связи – превосходные определения мелькали в западных СМИ чуть ли раз в полмесяца. По мнению экспертов, десяток лет – и Китай превзойдет Соединенные Штаты и станет мощнейшей экономикой на свете.

Более того, на нас сильно давила необходимость растить детей в конкурентной городской среде. Разговоры в гостях за ужином все более вращались вокруг хлопот о собеседованиях, чтобы ребенка взяли в приличный американский детсад, где мест всегда не хватало, и вокруг вероятности выиграть в лотерее привилегированных школ. Решение переехать виделось простым: Робу предложили работу китайского корреспондента одной общественной американской радиостанции, как раз когда мы приблизились к стартовой черте крысиных бегов, в каких участвуют все американские родители. «Рэйни будет двуязычным!» – проговорил один наш друг, вскинув брови, слово его внезапно осенило, что двуязычность может быть полезной на собеседованиях в садик. «В Азии, говорят, няни дешевле», – поразмыслила вслух одна подруга после яростных дебатов с мужем о том, кто будет на неделе забирать ребенка из яслей.

Мы с Робом постановили, что жить будем в бывшей Французской концессии – это часть городского центра, знаменитая своими причудливыми улочками, от которых ответвляются узкие переулки, где полным-полно маленьких лавочек и кафе, а над всем этим нависает густая зелень. Эту часть города отдали французам в 1849-м, но вернули Китаю в 1940-х во время Второй мировой войны. За столетие французы оставили свой след: сами застроили район зданиями, ныне – историческими, и засадили все роскошными лондонскими платанами. Здесь иностранцы обитают вперемежку с китайцами и вместе создают мощный спрос на всякие западные удовольствия: французские багеты, гурманский кофе и свежий бри, – а также на китайские блинчики с зеленым луком, свиные дим-самы и пирожки из таро. Встреча Востока и Запада, прямо у нас за дверью.

Все, что нам было необходимо, мы в нашем новом городе нашли – и быстро обзавелись друзьями. Поначалу Рэйни склонен был скорее совать палочки себе в уши, нежели есть ими, но вскоре и он обвыкся и нахватался мандарина, а также полюбил пельмени со свининой. Мы наняли китаянку-аи по имени Хуанжун, чтобы присматривала за Рэйни, пока мы с Робом на работе, и у них с ребенком возникла близкая, игривая связь. Днем Рэйни разговаривал с Хуанжун на мандарине, а с нами по вечерам – на английском и впитывал новые слова на обоих языках.

– Как дела у Рэйни с китайским? – спрашивали нас с завистью наши старые друзья.

– Прекрасно, он уже считает до тридцати, – хвасталась я. – Он полностью двуязычен.

Надвигалось трехлетие Рэйни – примерно через год после нашего прибытия в Шанхай, – и дома ему становилось тесно. Двуязычные ясли, где он бывал еженедельно, то и дело меняли воспитательниц, и я понимала, что нам нужен крепкий детсад с толковым начальством. Мы обдумали вариант «западного» садика, но образование в международных учебных заведениях в Шанхае стоит столько же или больше, чем учеба в университете Лиги плюща, – чистое безумие применительно к ребенку, который сам еще попу вытирать не научился. Более того, мы бы вряд ли это потянули (многие американские компании оплачивали школы детям своих сотрудников, но в ту пору мы были сами по себе).

Китайские садики – сравнительно неплохая альтернатива. Государственными школами в стране заведует и финансирует их авторитарное правительство – в культуре, где образование ценится высоко. Общеизвестно и то, что в китайских учебных заведениях сильная дисциплина, и я млела от мысли, что кто-то другой, а не я сама будет изо дня в день трудиться, чтобы научить нашего сына сдержанности и почтению к учебе и отпускать его домой к четырем в будни образцовым воспитанным гражданином. Роб хотел вырастить нашего ребенка двуязычным: сам он учился, жил и работал на четырех континентах, второй и третий языки очень помогли ему в профессии.

Мы слышали истории о китайских учителях, перегибавших палку с властностью, и о коммунистической пропаганде, просачивавшейся в средние и старшие классы, но и вообразить не могли, что столкнемся с этим уже в садике. Пока мы не знали о ежедневном бытье Рэйни в китайском детсаду, общее положение дел нам нравилось.

В этом мы были не одиноки. В больших западных городах няни-китаянки стали остро желанными, а в пригородах пооткрывались школы с обучением на мандарине. Друзья из Миннесоты пробились в совет одной такой школы – чтобы увеличить вероятность обучения в ней их дочери. «Нам досталось место!» – радовались они после месяцев ухищрений и светских маневров. Китай – одна из крупнейших мировых экономик, а его основной язык – самый распространенный на планете, и мне было ясно: разбираться в этой культуре и в этой стране будет все важнее и важнее.

В Шанхае у нас появится возможность ввести ребенка в настоящую китайскую школу – «в само?м Китае», как говорили мы друзьям.

Лучший вариант оказался в двух кварталах от дома.

Мы частенько гуляли мимо ворот детсада «Сун Цин Лин». Мало какой из китайских садиков смотрелся столь же величественно: черные с золотом кованые ворота, а за ними – сверкающая зеленая лужайка. Государственная табличка гордо заявляла, что этот садик – «образцовый» и все должны стремиться быть такими же, а в этой стране государственные таблички – дело нешуточное. Садик был назван в честь жены Сунь Ятсена, основателя Гоминьдана, правившего Китаем, пока в 1949 году у руля не встали коммунисты. Женщина Сун Цин Лин посвятила почти всю свою жизнь делам образования и детства, и в нынешнем Китае ее почитают, как святую.

В этом детсаду воспитывались в основном дети высоких чинов Коммунистической партии и влиятельных семей при деньгах. Тогдашний вице-мэр Шанхая отправил в «Сун Цин Лин» своих внуков, так же поступили и многие крупные городские чиновники. Это немаловажно, поскольку посты шанхайского мэра и секретаря горкома, как известно, – промежуточные остановки на пути к общегосударственным постам; этот путь прошел и нынешний президент Си Цзиньпин, бывший президент Цзян Цзэминь, а также бывший премьер-министр Чжу Жунцзи. Кроме того, в этот детсад ходили дети предпринимателей из сферы технологий и безопасности, гуру-айтишников и инвестиционных магнатов. То были семьи при власти, деньгах и роскоши выбора – в стране, где, как подсказывало мне чутье, для людей несостоятельных и без связей варианты не столь разнообразны. Родители-китайцы, которым не удавалось застолбить местечко в детсаду, спускали пар в интернете. «Многие себе голову разбивают о небосвод вдребезги, лишь бы попасть», – писал один, применяя расхожее китайское присловье. «Моему ребенку места не досталось… кругом полно несправедливых поблажек… какая уж тут удача для моего сына?» – писал другой. (Искали мы передышки от крысиных бегов американских родителей, а влипли в итоге в точно такие же, но китайские.)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

сообщить о нарушении