Лара Вивальди.

Птичка



скачать книгу бесплатно

© Лара Вивальди, 2016


ISBN 978-5-4483-1908-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Уже давно звук пишущей машинки мешал спокойно спать по ночам жильцам одного небольшого старого дома, находящегося неподалёку от самого центра Парижа.

Все знали, что этот ужасный надоедливый громкий звук доносился из квартиры молодого художника Месье Валентайна. Тот, ей-Богу, был виновников всех бед несчастных жильцов этого дома. И вот, буквально две недели назад этот завзятый бабник вздумал сделать себе карьеру великого писателя-романиста.

«Она всегда улыбалась. Я очень любил её милую робкую улыбку. Мне всегда казалось, что я был недостоин её… Я затрудняюсь сосчитать, сколько раз в пьяном виде я просил её оставить меня в покое и не возвращаться в мою квартиру. Но она всегда оставалась, глядя на меня своими светлыми добрыми глазами, полными материнской любви…» – судорожно писал Валентайн, вытирая со лба горячие капли пота.

Вдруг скрипнула дверь. Он резко обернулся и даже слегка привстал, чтобы быстро, на одном дыхании промолвить: «Прости».

Приметив, что в дверях никого не оказалось, он упал в своё старое скрипящее кресло, положил пишущую машинку себе на колени и продолжил писать:

«И вот, тогда она ушла навсегда, так и не вернувшись. Увы! Как жаль, мы так поздно осознаём, что уже упустили то, к чему так упорно шли долгие-долгие годы. Каким же я был глупцом! Я никогда не смогу простить себя. Я потерял свою Птичку…»

Буквально несколько минут назад молодой художник Джозеф Валентайн Бурден, более известный, как Месье Валентайн, закончил работу над своим первым и единственным литературным творением. Тогда он совсем не подозревал, что когда-то его произведение станет культовым.

Спустя два десятка лет всемирно известный американский певец Джордж Максвелл исполнит песню «Птичка» на своём сольном концерте в Нью-Йорке. Её и до сегодняшнего дня охотно напевают приверженцы «хорошей музыки». Эту песню часто крутят по радио. Одно время было модно исполнять её в караоке. Даже сейчас, спустя столько лет, биографию Джорджа Максвелла изучают во многих музыкальных школах по всему миру, а о влиянии его легендарной песни на культуру того времени сняли целый фильм.

Но, к сожалению, никто так никогда и не узнает, кто же такая «Птичка» и, кто был её создателем…


Добавлю только, что Валентайн, как уже ранее упоминалось, был художником. Работал он в основном в необычных молодых направлениях, таких как авангардизм, сюрреализм и даже постимпрессионизм. Но его творения никогда не будут приравниваться к бессмертным шедеврам Сальвадора Дали, Пабло Пакассо или Винсента Ван Гога. Он будет известен лишь только благодаря своим портретам и только здесь в Париже.

Вы можете отправиться в Прованс, в Шампань или даже в Женвилье, и спросить там о деятельности Джозефа Валентайна Бурдена. Уверяю вас, не найдётся ни одного француза, кто ответит вам, что знает об этом самом человеке.

Но, а если вы спросите у них о «Птичке», они тут же, широко улыбнувшись, громко воскликнут: «Oui, oui!» и с неким затруднением примутся декламировать вам приведённые выше строки, даже и не подозревая, что их создателем был бедный одинокий художник из Парижа…

I

«О, Валентайн, Валентайн!» – тихонько прошептала молодая Розали, поглядывая на приоткрытое окно на втором этаже, из которого мягкими белыми клубами валил густой дым.

Девушка глубоко вздохнула и потуже затянула пояс своего тёмно-зелёного платья. Затем она быстро приподняла с пола тяжёлую плетёную корзину для пикника, – полную еды, – и торопливо с уверенностью направилась к узенькой деревянной двери подъезда того самого дома, где жил Месье Валентайн.

Дверь в его квартиру, как всегда, была незапертая.

Из комнаты доносился громкий женский смех, похожий больше на крики маленького напуганного поросёнка. Этот ужасный звук, распространявшийся по всем этажам, казалось, забрался в каждую трещинку, в каждый уголок старого дома. Из соседней квартиры послышался детский плач и возмущённые крики разъярённого отца этого ребёнка.

Недолго раздумывая и ничуть не опасаясь предстоящей картины, Розали решительно зашла в квартиру, громко стуча каблуками по полу, чтобы заставить хозяина дома и его гостью слегка притихнуть.

– У тебя такие красивые руки, – говорил Валентайн, внимательно разглядывая белые пухлые пальцы Пампушки Жозефины. Затем он искусно вынул сигару изо рта, грациозно приподнял голову вверх и с жаром выпустил большой клуб дыма.

– Ох, Месье Валентайн, – с наигранной застенчивостью произнесла Пампушка, прикрыв рукою правую щеку, пытаясь скрыть алый румянец. – Вы хотите нарисовать их?

– Их?! – Недоумевая воскликнул Валентайн.

– Мои руки, – испугано пояснила девушка.

– Ну, по-вашему, – тихонько прошептал Валентайн, – когда художник говорит о таких вещах, как о красоте, что он имеет в виду?

– Он, он… Наверное, он хочет нарисовать это, – задумчиво произнесла Пампушка, украдкой улыбнувшись. – Я всегда знала, что у меня очень красивые руки! Когда же вы начнёте рисовать?

– Давайте как-нибудь в следующий раз, моя дорогая, Жозетта.

– Жозефина! – возмущённо воскликнула девушка, заметив, что в комнату зашла Розали. – Жозефина! – повторила она. – Когда вы уже запомните, Месье Валентайн?

– Au revoir.

Пампушка резко приподнялась с дивана, схватила своё синее боа, – сделанное то ли из перьев молодого индюка, то ли из старой индюшки, – обвила его вокруг шеи, как злого ненасытного удава, натянула на голову шляпку; и гордо приподняв голову вверх, сделала несколько небольших, неторопливых шагов навстречу Розали.

– А как часто Месье Валентайн рисует ваши руки, моя дорогая Розали? – съязвила Жозефина, краем глаза поглядывая на девушку.

– Ха-ха! – засмеялся художник. – Мадемуазель Жозетта…

– Жозефина!

– Мадемуазель Жозефина, – продолжил он, – нет никакого смысла задавать таких вопросов Розали. Она слишком «модельная» особа. Я рисовал её портреты уж столько раз, что, если бы меня попросили обклеить ими всю Эйфелеву башню, от шпиля и до самой земли, уверяю вас, мне бы удалось это сделать. И, наверное, ещё бы и осталась парочка набросков.

– Хм-м! – промычала Жозефина и вышла, медленно прикрыв за собою дверь.

Убедившись, что она ушла, Валентайн закурил ещё одну сигару и, выпустив очередной клуб дыма в потолок, громко засмеялся.

– Ты когда-нибудь научишься называть её по имени? – спросила Розали.

– Я помню только, что её называют Пампушкой, и то, что её имя начинается на «ж». Какая разница в том, кто приносит мне сигары, Жозефина или Жозетта? Главное, что каждые две недели они появляются в моей квартире, вот и всё!

– Ты будешь рисовать её? – настороженно спросила Розали, выкладывая продукты из корзины на запылённый стол.

– Её?! – Он рассмеялся снова. – Её – нет, конечно! А вот тебя… Тебя бы я нарисовал… Стой! – воскликнул Валентайн. – Не шевелись!

Он быстро подбежал к столу и схватил чистый лист бумаги и плохо заточенный чёрный карандаш. Девушка застыла на месте. Он осторожно, не спеша подошёл к ней; приподнял свои длинные тонкие «пальцы пианиста» к её подбородку и слегка наклонил её голову набок.

– Вот так вот, – прошептал он, не отрывая глаз от её лица. – Только не шевелись!

Валентайн принялся рисовать. Сначала он попытался медленно и аккуратно отобразить овал лица, потом быстро и очень искусно навёл глаза, нос, волосы и заметил:

– Что за привычка следовать моде? Эти красные губы выглядят не только до ужаса неестественно, но ещё они никак не поддаются рисованию. Вот как, по-твоему, имея чёрный карандаш, я должен не испортить твои губы? А!?

– Я не знаю, – растерянно произнесла Розали.

– Не шевелись!

– Но я больше не могу не шевелиться! Я больше не чувствую своего правого плеча, а по пальцам бегут мурашки. Ты присмотрись: мои руки уже посинели!

– Не-ет, – протянул художник, поглядывая на дрожащие пальцы Розали. – Нет! Они лишь только побелели… Слегка. Лёгкий оттенок мертвенной белизны визуально делает твои руки выразительнее… Я никогда не перестану повторять: у меня ещё никогда не было такой модели, как ты. Ты рождена для позирования… И ни одни руки в мире не сравнятся с твоими. Ты только взгляни на них!

Девушка краем глаза взглянула на свою дрожащую руку. Ощутив смятение, которое так легко можно спутать с обыкновенным волнением, она резко убрала руку, воскликнув:

– Всё! Хватит!

– Ну-у-у, – промычал Валентайн. – Как всегда, нужно помешать своей неусидчивостью родиться новому шедевру! Боже! Как так можно?! Как так можно? Никакой взаимопомощи.

– Взаимопомощи?! – воскликнула девушка, усердно смахивая тряпкой густую пыльную пелену со стола. – Какая взаимопомощь?..

– Той, которой нет в наших отношениях, – воскликнул художник, приподняв указательный палец правой руки вверх.

Наступило минутное молчание. Розали продолжала с усердием смахивать густую пыль. Пыль собиралась в клочья, отрывалась от ровной гладкой поверхности, кружилась, кружилась, а после медленно спускалась на пол. Валентайн внимательно наблюдал за этой картиной. Девушка пыталась как можно дольше молчать. Однако в отличие от Валентайна, у неё это не очень хорошо получалось. Смятение сжимало её изнутри, ей было трудно дышать. Девушка почувствовала такого рода боль в груди, словно носила узкий корсет. Она ощутила на своих щеках яркий жгучий румянец.

– Да-а-а, – протянул художник. – Кажется, я и сам не понял, что сказал. А ты поняла, о чём я говорил? Нет?.. Ну, не молчи! Жозетта бы… или как там её?

– Жозефина, – спокойно ответила Розали.

– Без разницы, – махнул рукой Месье Валентайн и, словно поверженный, упал в своё мягкое скрипучее кресло. – Жозетта, Козетта, Жозефа…

– Жозефина, – повторила девушка.

– Я же и говорю: без разницы! По-твоему, этой женщине-пышке мои речи кажутся доходчивыми?

– Вполне, – пробормотала Розали.

Она было хотела спросить его о чём-то и даже приоткрыла рот, собираясь с мыслями, но художник опередил её:

– Мне ведь нужно кормить её пустующую голову, в которой вечно дует ветер, какими-то умными фразами. За всё приходится платить, ты же знаешь! У меня нет денег. Поэтому я платил ей за всё поэзией. Поначалу я читал ей Шекспира, в конце концов, остановился на Байроне. Потом я много и очень даже профессионально импровизировал: говорил красивые душераздирающие и очень непонятные речи, что только в голову приходили мне. А сейчас, видно стареет мой здравый разум…

– Портится, – добавила девушка. – Конечно же, столько курить и пить!

– Я и говорю: сейчас у меня так не выходит, приходится продумывать всё заранее.

– Интересно, – улыбнулась Розали, протирая мебель, – скольких девушек ты свёл с ума на этой неделе?

Художник призадумался:

– Всего лишь троих. Но это ничего. На прошлой неделе – семь.

– По одной в день?

– Нет, в воскресенье у меня был выходной.

– И что ты обещал им?

– Портреты, портреты и только портреты! Представь себе, сейчас уж никто не хочет пейзажей. Ведь пейзажи можно всем рисовать одинаковые. Можно даже схалтурить, добавить больше цвета, в конце концов, заляпать картину краской – всё равно получится красиво!.. А с портретом так нельзя… Я предлагал им даже немного avant-garde, подобного «Крику» Эдварда Мунка. Но, почему-то, им показалось это отвратительным, пугающим. Они предпочитают только и только реализм.

Валентайн засунул свою руку под кресло и вытащил оттуда полупустую бутылку муската. Он тихонько открыл её и принялся с жадностью утолять жажду. Алые капли одна за другой текли по его густой чёрной бородке, затем – по длинной белой шее. Заметив, что голосистый творец притих, Розали почувствовала неладное, и, обернувшись, заметила, как он осушил почти всю бутылку. В душе девушка ощутила странное слияние злобы, ненависти и жалости к этому человеку одновременно. Но потом она поняла, что жалость тут совсем ни к чему.

Она быстро подошла к нему и вырвала из рук бутылку.

– Не пей! – кричал художник. – Я немного приболел, не хочу заразить тебя.

– Ах, да, – иронично воскликнула девушка. – Значит, ты болеешь, и значит, ты лечишься таким образом?

Месье Валентайн прикрыл глаза и спокойно спросил:

– Зачем дважды повторять слово «значит»?

– Когда же ты найдёшь себе работу? – воскликнула девушка.

– Я работаю, – ответил художник. – Я пишу картины. Не заметно, да?! Моей работы ведь никто не видит, – принялся причитать он. – Да! Художник – это ведь не род занятий, это развлечение! Живописью занимаются только те, кому заняться нечем… Так, на досуге… Заняться нечем!

Он говорил это всё тише и тише, всё медленнее и медленнее. Совсем скоро он и вовсе перестал говорить; его глаза медленно слипались. Спустя минуту голубизну его ясных лукавых очей скрыли густые чёрные ресницы – он заснул.

Как же мирно он спал! Словно младенец. Нельзя было даже и подумать, что в душе этого человека таится что-то греховное. Спящим он казался таким безвинным, наивным и незащищённым, что Розали едва ли не растрогалась, совсем позабыв о его равнодушии и далеко небезупречных манерах.

Девушка тихонько взяла свои вещи и так же тихо, на цыпочках направилась в сторону двери, ещё раз взглянув на мирно спящего, пьяного и безработного, но очень милого, сентиментального человека – Джозефа Валейнтайна Бурдена, более известного как Месье Валентайн.

II

«Сколько себя помню, я всегда мечтал прославиться,» – писал как-то Валентайн в своём дневнике.

Он вёл дневник почти всю свою сознательную жизнь. И делал это только потому, что опасался забыть что-то очень важное. Больше всего в своей жизни он боялся потерять память и жениться на толстухе. Потеря памяти была для него страшнее конца света. Он был как никогда уверен, что его одолеет либо болезнь Альцгеймера, либо старческий склероз.

«Я всегда хотел прославиться, но никогда не знал, каким именно путём, – писал он. – Я хотел быть музыкантом, актёром, поэтом и даже акробатом в цирке. Увы, я никогда не мог понять, какой именно род занятий мне ближе. И всё же, я решил для себя стать живописцем. К тому же женщины любят их. Это уж точно! Они боготворили меня, как ненормальные. Они любили и обожали меня. Они готовы были практически на всё, дабы заполучить меня. И мне это нравилось. Я играл их любовью, как только моей душе было угодно. Чистая правда! Абсолютно все женщины любили меня. Абсолютно все пытались добиться от меня взаимной любви. Абсолютно все… Кроме одной Дюймовочки…»


Жаль, но Дюймвочке Месье Валентайна, – напомню, что её звали Розали, – не посчастливилось встретить в жизни человека, которым она могла бы восхищаться так же пылко, как женщины восхищались художником. Её круг общения был очень небольшим. И, признаюсь честно, Валентайн был самым искренним и добрым человеком из всех, с кем ей удалось повстречаться.

В отличие от Валентайна, она всегда считала, что чем меньше людей знает о её существовании, тем меньше у неё проблем. Ей вполне было достаточно иметь двух-трёх верных друзей, на чью поддержку и помощь она могла бы рассчитывать в любое время.

Прошлое Розали всегда старалась поскорей забыть. Она никогда не понимала людей, которые дорожили своими воспоминаниями и жили прошлым. Розали всегда старалась уверено смотреть в будущее и считала, что именно вера в счастливое будущее и движет нами.

В её жизни был только один человек, который всегда с ней соглашался, но имел совершенно противоположные взгляды. И насколько бы ни были ужасны манеры этого человека, насколько бы дерзкими ни были его высказывания, его привычки, девушка, покидая его квартирку, старалась поскорее вернуться обратно, чтобы снова и снова любоваться его ленивой физиономией.


Розали около двух лет тому назад посчастливилось устроиться медсестрой в госпиталь Питье-Сальпетриер. Сколько же раз Валентайн отговаривал её от этой должности, советуя ей идти в актрисы. Розали решила не обращать никакого внимания на его упрёки. Она не была против, но ей нужно было работать, чтобы хоть как-нибудь содержать больного отца (в основном отцом занимался старший брат Розали). Но старик-отец никогда не ценил стараний дочери. Ему всегда казалось, что её действия направлены только на то, чтобы поскорее свести его со свету.

Помимо отца и брата у Розали ещё была тётя Адель, по отцовской линии; она жила в Верхней Нормандии, откуда родом вся семья девушки.

Если говорить об интересах, то кроме живописи, Розали ещё любила кино. Кино, – по её мнению, – было лучше книг, газет и театра. Она любила кино, как никто не любил. Она свято верила, что только карьера киноактрисы принесёт ей счастье. Девушке одинаково были интересны и «Безумие доктора Тюба», и «Убийство герцога Гиза», и даже «Я обвиняю» с Ромуальдом Жоубе.

Скажу по секрету, вечерами Розали часто сидела у открытого окна и думала о том, что когда-то она, как всегда, выйдет из дома и направится быстрым шагам в сторону госпиталя Питье-Сальпетриер, но, не задумываясь, радостно пройдёт мимо и направится в киностудию. Она представляла, как перед ней открываются высокие ворота киностудии, как она с улыбкой на лице здоровается с каждым её работником, как она в перерывах между съёмками оживлённо рассказывает режиссёру о своей былой жизни, как с увлечением её заманчивые речи слушает сам Жоубе, о том, как она счастлива и любима.

***

Спустя неделю девушка вновь направилась в гости к художнику. Она остановилась на середине проезжей части, которая очень часто пустовала, и вновь, как и неделю назад, пробормотала: «О, Валентайн, Валентайн!» поглядывая на приоткрытое окно на втором этаже, из которого мягкими белыми клубами валил густой дым.

Дверь в его квартиру, – как всегда, – оказалась незапертой. Услышав, что из неё не доносится ни звука, Розали тихонько приоткрыла дверь и также тихо зашла.

Поперёк кресла, задрав босые ноги к потолку, лежал художник, покуривая сигару и напевая весёлую мелодию, похожую одновременно и на «Французский марш», и на «Марсельезу».

Его лицо имело бледно-зелёный оттенок, а под глазами светились огромные тёмные круги. На полу валялись пустые тюбики красок, кисти и кисточки, испорченный чёрной краской портрет и разломанный на две части деревянный мольберт.

– Валентайн!? – испуганно воскликнула девушка. – Что это?

Художник попытался пожать плечами и произнёс:

– Как видишь – сплошной беспорядок.

– Я вижу, – ответила Розали.

– Ты, наверное, уже успела плохо обо мне подумать, – говорил он, – но не стоит этого делать. Ведь весь этот ералаш – дело рук Жозетты…

– Жозеф… – начала было девушка.

– Да, я знаю, знаю. Не важно!.. Так вот, она вчера, значит, пришла, принесла мне сигары, с таким напудренным белым лицом, и спросила меня, когда я планирую начать работу над её божественными руками. Ну, я и ответил, что не планирую, что у меня слишком много работы, заказы, очередь на год вперёд.

– И-и-и? – нетерпеливо протянула Розали, приподнимая с пола осколки разбитой вазы c рисунком китайского дракона.

– Так вот, стоило мне всего-навсего сказать: «Может быть вы, моя милая, Жозетта…» Как она разнесла вдребезги всю мою квартиру. С ужасом вспоминаю, как она сначала прыгала по комнате, потом покачиваясь, начала расхаживать со стороны в сторону, словно гигантский слон, и так громко орать: «Жозефина! Сколько можно! Я – Жозефина!»

– И-и-и?

– Что, и-и-и?! – возбуждённо произнёс художник. – Я, конечно же, не вернул ей свои сигары. Вот только кто мне будет приносить новые? Покупать – слишком дорого. У меня денег на краски то и нет, приходится довольствоваться карандашом.

– Интересно, – произнесла Розали, раздумывая совсем об ином.

Спустя несколько минут она сказала:

– Как давно ты выходил на улицу?

Месье Валентайн призадумался, покосившись на открытое окно.

– Около месяца тому назад я выходил… Да! Но всего лишь на несколько минут: соседский кот так громко выл, я никак не мог сосредоточиться на искусстве. Сначала я долго целился в него пустым скрученным тюбиком из окна, но потом вышел на улицу и запустив в него лакированными башмаками сына моей соседки-старушки мадам Луизы Шарби. Он разулся перед входной дверью и оставил их в подъезде. Вот он странный! Как же он громко стучал своими каблуками, как американский степист!

Художник поманил девушку к себе рукой. Та, не задумываясь, медленно подошла к нему и присела на стульчик возле кресла.

– Он до сих пор думает, что их украл какой-то Жерар, который помадит волосы. Не слышала о таком? – прошептал Валентайн.

– Ну, как так можно, – ласково проговорила девушка. – Этот мужчина ничего тебе не сделал плохого.

– Ты бы видала его лицо, когда он снимал свои ботинки. Оно было таким горделивым и гадким. Я бы никогда не подумал, что он сын мадам Луизы Шарби. Она единственная из жильцов этого дома, кто ещё никогда не ругал меня за мои выходки. Ну, не считая, конечно, того малыша Фредерика, который появился на свет три месяца тому назад.

– Мне кажется или ты заговариваешь мне зубы?

– Свежего воздуха мне достаточно.

Девушка улыбнулась и произнесла:

– Скорее одевайся!

– Ты хочешь выгулять меня?

– Если бы, – рассмеялась девушка. – Если бы ты был собакой, то ты бы, верно, сам тянул меня на прогулку. Скорее! Скоро стемнеет.

– Я столько раз видел ночной Париж…

– А представь, что ты впервые в Париже. Куда бы ты отправился тогда?

Недолго думая мужчина приподнялся с кресла и ответил:

– К Эйфелевой башне, конечно же!


Спустя каких-то сорок минут они уже вместе прогуливались вдоль проспекта Сюффрен.

Вместе они смотрелись очень мило и забавно. Она – жизнерадостная невысокая хрупкая девушка в модном зелёном платье, и он – худой высокий мужчина с замысловатой бородкой, гладко зачёсанными назад волнистыми волосами и бледной кожей. Эта парочка привлекала взгляды многих прохожих.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2