Лаэрт Добровольский.

Долговременная огневая… Стихотворения



скачать книгу бесплатно

© Л. О. Добровольский, стихи, 2015 г.

© О. С. Дмитриева, обложка

 
…Правда, что полегли миллионы.
Но в статистике правда не вся.
Рассыпаются в прах медальоны.
Наши правды в песок унося…
 
 
Крест немецкий и орден советский
Вот и всё, что осталось от нас…
Откопали и нас… Наконец-то…
Кем мы станем сегодня для вас?..
 

«Начинаю как будто с нуля…»

 
Начинаю как будто с нуля.
Как костёр новый стих разжигая
Неустойчива дыма струя:
То слабеет, почти пропадая.
 
 
То взлетает с огнём пополам.
Слов незначащих стружку сырую
Обвивая, к опорным словам
Подбираясь наощупь, вслепую.
 
 
Животворного ветра порыв
Никогда не бывает в излишке
И словам, обещающим взрыв,
И под лапником зреющей вспышке.
 
 
Рухнет мир… Новоявленный Ной —
Словознатец пытливый, отыщет
Слов останки под толщей земной
На оставленном мной костровище.
 

«Есть веко у каждого века…»

 
Есть веко у каждого века.
Что в свой поднимается час
И смотрит век на человека.
На каждого смотрит из нас.
 
 
Глядит неподкупное око.
Свой взор отводить не спеша,
И чья-то в смятенье глубоком
Испуганно смотрит душа
 
 
Встревоженной выстрелом птицей.
Понять не успевшей ещё.
Что, может быть, дней вереницы
Внезапно предел сокращён;
 
 
Но чудо бывает, бывает:
И листьев шуршат кружева,
И к пирсу волна прибывает.
Как прежде, и птица жива.
 
 
Но всё-таки был не напрасен
Ударивший в сердце испуг:
Дороже – размыт или ясен —
Становится солнечный круг.
 
 
И как от утраты случайно
Спасённый, глядит человек
А око, исполнено тайны.
Скрывается веком навек.
 

Долговременная огневая

«Придёт взрывник… Всему свой срок…»
 
Придёт взрывник… Всему свой срок..
Разрушен Колизей…
Бетона серого кусок —
Цемент, щебёнка и песок —
Я отнесу в музей.
 
 
Дорог и судеб грозных дней
Немой конгломерат
Напомнит ярче и полней
Святую родственность корней:
Блокада – Ленинград.
 
 
Бульдозер нож опустит свой,
И канет в вечность тот
Когда-то бывший огневой
И грозной точкой над Невой
В селе Рыбацком ДОТ.
 
«Долговременная точка…»
 
Долговременная точка…
Точку зрения огня
Защищает оболочка
Из бетона и броня.
 
 
Пробуй с фронта, пробуй с тыла
В точку зрения попасть —
И доныне не остыла
Жажда высказаться всласть:
 
 
– С точкой зрения Природы
Согласуется закон:
Ослеплённые народы —
Огнедышащий дракон.
 
 
Где лавиной вал давилен
Захлестнёт земную твердь —
В каждой клеточке извилин
Ноосферы зреет смерть,
 
 
Беспощадной жизни проза
Попирает все права;
Там огонь огню угроза.
 Где не действуют слова.
 
 
Страшен самопостиженьем
Загоняемый в загон.
Кончит век самосожженьем
Огнедышащий дракон…
 
 
Точку зрения приемлю
Зажигающую свет
И вгоняющую в землю
Нож, заточку и кастет.
 
«Я, огневая точка…»
 
Я, огневая точка, —
Как вечный часовой;
Не вылиняла строчка.
Простроченная мной.
 
 
Меня, из сотен тысяч
Не предавших земли.
Ни подавить, ни выжечь.
Ни выжать не смогли.
 
 
Не зарастает метка —
Попал осколок в бровь;
Прочна грудная клетка.
Но что-то ноет вновь.
 
 
И чудится порою:
Вновь, словно на войне.
Идут солдаты строем
В полночной тишине.
 
 
Идут незримым строем.
Един порыв: – вперёд!
Труба вослед героям
Прощальный марш поёт.
 
 
Застава у Славянки
Уходит за спиной —
И встанут спозаранку
Лицом к лицу с войной;
 
 
К сражению готовы.
Не ведая о том,
В чьём доме вскрикнут вдовы
И замолчат потом.
 
 
Узка моя бойница.
Но кругозор – широк…
Не кончена страница,
Ещё идёт урок…
 
 
Но в празднике народном
Дороже всех наград —
Оставшийся свободным
Блокадный Ленинград.
 
«Сердце очередью прострочено…»
 
Сердце очередью прострочено…
Замерла на бегу река…
Возвращенье домой отсрочено
Не на день, не на год – на века.
 
 
Я вернусь в обновлённом времени,
Я прорвусь сквозь завалы лжи,
А пока что крёстным знамением
Тень берёзы на мне лежит.
 
 
А пока что мои мгновения
Истекают на серый мох.
Отправляюсь для пополнения
Испустивших последний вздох.
 
 
От меня не дождутся весточки —
Всё, конечно, поймут и так.
Расплывается зелень веточки.
Словно тронутый ржой пятак.
 
 
Для кого теперь это облако
В ярком блеске весёлых спиц? —
То ли где-то вдали, то ль около
Шум прибоя и пенье птиц.
 
Дом истории
 
Дому Истории ветхость прилична; к лицу
Букли седой бересты и бумажные свитки.
Чтобы стремились забвения травы к крыльцу
Мягким надбровьем надгробий и каменной плитки.
 
 
Значили что эти стёршиеся словеса
Призрачной тенью от тени минувшей эпохи? —
Словно в пустынных покоях слышны голоса
Прежних владельцев – их тихие речи и вздохи.
 
 
Что исповедовал череп смеющийся сей.
Так ли был весел и так ли он был беззаботен.
Как на Сенной беспробудно весёлый Евсей —
Шут площадной – безобеден и век безработен.
 
 
Солнечный ветер и тонкая звёздная пыль
Лики явлений стирают, не глядя на личность;
В доме Истории с мифами прыгает быль,
В диких прыжках попадая во внеисторичность.
 
 
Где ты.
История, очи разверзни свои.
Внемлешь ли толпам людским: их в расщелинах разум
Не принимает на веру уроки твои —
С материками спускается он к дикобразу.
 

Невский пятачок

Берега Невы
 
В потёмках до утра
Мерещится подвох:
Вот взмоет ввысь «Ура!..»,
Вот гаркнет «Hande Hoch!»
 
 
И содрогнётся твердь
В который раз уже,
И понесётся смерть
В слепящем кураже.
 
 
Страшнее во сто крат
Летящего свинца
Поднявший руку брат
На брата-близнеца.
 
 
Сурова память-нить
В суровые века.
Ничто соединить
Не в силах берега —
 
 
Ни новые мосты.
Гуманности полны.
Ни новые кресты
На нивах той войны.
 
«Здесь слова замирают в теплынь на лету…»
 
Здесь слова замирают в теплынь на лету.
Здесь Нева замедляет движение.
Усмиряя свободной волны маету
И брожение.
 
 
Как враги друг на друга глядят берега,
В каждом взгляде – достоинство племени…
Расцепляет двух братцев сестрица-река
Столько времени…
 
 
Вот бы звон колокольный над гладью речной
Пробудил в берегах покаяние.
Но чека поржавевшей гранаты ручной
Вся – внимание.
 
 
Отойти бы гранате на вечный покой…
Жизнь – в бессмертии многообразия;
Не предложит гранате сапёр над рекой Эвтаназии.
 
 
И лежать ей занозой в подкорке земной.
Всею мощью своей нерастраченной
До последнего слова, до встречи – со мной
Предназначенной…
 
«Откопали и нас… Наконец-то…»
 
Откопали и нас… Наконец-то…
Словно выпал счастливый билет:
Перебраться на должное место
На ближайшую тысячу лет.
 
 
Нам не верится, что откопали;
Вздёрнут дёрн, перевёрнут пейзаж..
Распознают ли только? – едва ли
Тайну выдаст разбитый блиндаж.
 
 
Правда, что полегли миллионы.
Но в статистике правда не вся.
Рассыпаются в прах медальоны.
Наши правды в песок унося…
 
 
Крест немецкий и орден советский
Вот и всё, что осталось от нас…
Откопали и нас… Наконец-то…
Кем мы станем сегодня для вас?..
 
«Я замёрз… Не могу отогреться…»
 
Я замёрз… Не могу отогреться…
Я прогреться никак не могу…
Холодами блокадного детства
Я оставлен на том берегу.
 
 
Где метели, по-прежнему воя.
Обречённую жертву ведут
На голодную смерть – без конвоя.
Обходя за редутом редут.
 
 
Я на том берегу, на блокадном.
Где по-прежнему лютый мороз…
На пространстве пустом, неоглядном
Льдом и инеем город оброс.
 
 
Я на том берегу, на котором
По живому метель голосит
И угаснувшей жизни повтором
Ни в аду, ни в раю не грозит.
 
 
Я замёрз… Не могу отогреться.
Хоть тепло и листва молода…
Ледниковым периодом сердца
Отзываются те холода.
 
Ледоход на Неве
 
Ледовый панцирь сбрасывает Ладога —
В который раз пора оледенения
С её лица опять уходит надолго
В гремящей суете отъединения.
 
 
Где было поле ровное, единое.
Имперское, державно-монолитное —
Сообщество разноголосно-льдинное
В разорванности уз слезопролитное.
 
 
От каждой льдины слышно: – Будь по-моему!.
И каждая ведёт себя по-разному…
Что б им вглядеться в новую промоину.
Где бездна неизведанности празднует:
 
 
Её безмолвье злобное, утробное —
Не вяжется с мальчишеским речением,
И каждая из льдин – плита надгробная.
Губительным подхвачена течением.
 
 
Теснясь и споря, входят в русло невское.
Под ними дно останками усеяно —
А сколько их и чьи они – известно нам.
Глядящим в небо разными Расеями.
 
 
Толкутся льдины – плиты наднемецкие,
Надрусские, надшведские, надобщие,
Надкраснозвёздные и надсоветские.
Уготовляя души к разнородщине.
 
 
Как люди – льдины. Каждая – в отдельности.
И жизнь любой – Вселенная безбрежная.
Пустынница безликой беспредельности…
Из праха – прах. Из капли – капля прежняя.
 
«Не бродить по травам росным…»
 
Не бродить по травам росным.
Не плутать по их коврам —
Пестроцветным, медоносным.
Полевым, тонкоколосным.
По приземистым и рослым
И прохладным по утрам…
 
 
Не читать на небе синем
Тайных писем облаков.
Их над нами проносили
Ветры с севера России…
Мы месили-колесили
Грязь окопами веков…
 
 
Не стучаться в дом родимый
Ночью зимней, летним днём —
Здесь, где месяц нелюдимый
Ходит целый, невредимый —
В три наката в пласт единый
Уложило нас огнём…
 
«Истекающий кровью глядит в облака кучевые…»
 
Истекающий кровью глядит в облака кучевые;
Затухающим взором что ищет он за облаками?..
Истекающий речью всё ищет слова ключевые —
Уходящую жизнь заключить ключевыми словами.
 
 
Истекающий верой – гнездо потерявшая птица
На излёте закатного часа нелётной порою
Тоже ищет, к чему бы душой прислониться.
Но лететь невозможно, а солнце уже за горою.
 
 
Истекающий мыслью, свободный от веры и речи.
Ищет синее небо – как в детстве далёком, такое.
Где бы облако с солнцем без противоречий,
И вокруг – тишина, и сознанье покоя – в покое.
 
«Ни тебя, ни меня не отыщет…»
 
Ни тебя, ни меня не отыщет
Ни один поисковый отряд…
Старых сосен крепки корневища
И стволы красной медью горят.
 
 
Волей случая спаяны тем мы.
Что сроднил нас сраженья порыв;
Давят нас корневые системы
Всею мощью, как медленный взрыв:
 
 
Обвивая, как щупальцы спрута.
Наши соки безжалостно пьют…
Что там кроны о вспышках салюта? —
Не совместны война и салют.
 
 
Наших судеб слепые осколки
В купола поднебесья стучат.
От осколков и сосны, и ёлки
Чудодейственно смолоточат
 
 
И, о чудо, как в кинокартине.
Где за титрами близок конец.
Мы – противники – вечно едины
И единый над всеми Творец.
 
«На розовом носу – очки того же цвета…»
 
На розовом носу – очки того же цвета:
Оправа и винты, и дужки, и стекло;
На всём печать решений Розового Света —
Быть розовым во всём, пока не истекло
 
 
Быть розовым во всём отмеренное время;
Взор розовую розу в ризе криза зрит
И розоватость визы визави – не бремя.
Но ризеншнауцер так розово грозит.
 
 
Кто розов – резов тот. Визира зев изрезан.
За розовым штрихом – лишь розовый исход.
На розовом лугу гоняет Гитлер с Крезом
Песочные часы под розовый восход.
 
Победа KNAUF

До недавнего времени существовал в Колпино комбинат, выпускавший строительные материалы. Носил комбинат гордое и великое имя «Победа» и успешной работой вполне оправдывал его.

Но вот и до Колпино докатилась перестройка и задела своим чёрным колесом «Победу». Новые хозяева – из Германии вместе с нашими назвали предприятие по-новому, а именно – ПОБЕДА KNAUF. Приставленное к «ПОБЕДЕ» немецкое KNAUF прилепилось справа и чуть ниже, давая понять, что оно здесь не главное, как бы в гостях и встать вровень с ПОБЕДОЙ не собирается. По-видимому, г-н КНАУФ (новый со владелец) – человек, не до конца распростившийся со скромностью. А может быть, голос предка, поливавшего огнём кварталы Колпино семьдесят лет тому назад, воззвал к совести своего потомка – трудно сказать. Но что думают по этому поводу сами работники комбината – и рабочие, и служащие – доподлинно известно. Известно также, что думают по этому поводу ветераны Великой Отечественной войны…

Победа г-на КНАУФ над «ПОБЕДОЙ» и нашей общей Победой близка. И не только г-на КНАУФ.

 
Не кирпичной пылью красной
Здесь упитана земля,
Речью гневной, речью страстной
Расшумелись тополя,
 
 
Прислонившись кроной к кроне,
Словно в сговоре каком,
Или в тайной обороне
Ожидая бой с врагом.
 
 
У божественной святыни
Взор свободней и смелей,
Чем у выступившей ныне
Строчке блуда на стене.
 
 
Как в насмешку дням кровавым.
Отлетевшим в даль времён.
На стене ПОБЕДА KNAUF
Голубым горит огнём.
 
 
Не зелёным и не красным.
Никаким другим-иным:
Мирно-ласковым, прекрасным.
Безмятежно-голубым…
 
 
Я – и KNAUF. Третий – лишний..
Я – и надпись на стене…
Говорят, сегодня Ницше
Поднимается в цене…
 
 
Одичало ржавым ворсом
Травы с небом не в ладу.
Атакуемый вопросом.
Безответен, я иду.
 
 
А вопрос толкает драться
Или – в лестничный проём:
Как же так паскудно, братцы.
Мы Победу продаём?
 
 
Звуки траурного марша
Над могилами звучат.
Кирпичи, как пачки фарша,
В штабелях кровоточат.
 
 
Над Ижорой, по-над речкой
До сих пор руин не счесть…
Речь немецкая овечкой
Ходит нашу травку есть.
 
 
Щиплет травку вроде боком.
Сознавая, что в гостях —
Но пощипывает током
Дом, стоящий на костях:
 
 
В двадцати шагах отсюда
Спит Ижорский батальон,
И сигналит, словно зуммер,
Неистлевший медальон.
 
 
Медальонам счёт неведом?
Похоронкам счёт забыт?
В сочетании с Победой
Вводит KNAUF новый быт?..
 
 
В подворотне лает Жучка.
По реке плывёт топор.
В переводе KNAUF – «ручка»
Означало с давних пор…
 
 
Помнит горькое Победа,
Не укроет никуда —
Расстреляли людоеда
Здесь, на улице Труда…
 
 
Исстрадались в горе вдовы.
Смотрят в прошлое, назад.
Где ни дня без крови новой
Не держался сущий ад.
 
 
В царстве скверны и бедлама
Лишь осталось – позови! —
Стать прислугой в храме Хама
Храма KNAUF-на-Крови…
 
 
Не случайно веет кровью
С наступающей грозой…
Ветеран поводит бровью —
Совладать бы со слезой…
 
 
Кто печаль его измерит.
Кто узнаёт по глазам?
Эх, Москва слезам не верит.
Питер верит ли слезам?!.
 
«Имя Твоё в интернете искать ли…»
 
Имя Твоё в Интернете искать ли
ночами напрасно? —
В стоге душистого сена, где клевер,
люпин и ромашки
Корпоративно, подобно наградам —
за гробом – на красном
Миссию выполнить смогут уже
без промашки.
Там ли иголку искать, что внезапно
пронзит и беспечно
Сердце приколет в коллекции
к бархату неба…
В стоге созвездий искать ли тебя.
Неизвестный Навечно,
Где так заманчиво млечность
течёт в бесконечность?..
 
«Бронзовея, прямые, как совесть…»

Михаилу Дубину


 
«Бронзовея, прямые, как совесть.
Смотрят старые сосны в закат»;
Каждый день – как отдельная повесть.
Каждый ствол – как отдельный солдат:
 
 
Знает место своё в обороне.
Прочен в деле, не резов в речах.
Серебрятся могучие кроны.
Утопая в закатных лучах.
 
 
Жала пуль и осколков в древесных
До поры затаились телах.
Что же ныне в ряды неуместных
Встали речи о ратных делах?..
 
 
Бередят засмолённые раны
Отнимая покой по ночам
И скрипят старики-ветераны.
Не спеша обращаться к врачам.
 
 
Что теперь о свинцовых привесках,
О довесках осколков стальных —
Бьётся новое время в подлесках.
Как в истерике, в ритмах шальных.
 
 
То ли хмари болотной завеса.
То ли мозглый холодный туман.
Обнимает подножие леса.
Наводя на деревья дурман…
 
 
Только в кронах всё резче суровость
Их судьбы позади перекат…
«Бронзовея, прямые, как совесть.
Смотрят старые сосны в закат».
 

Меж хлебом и огнем

«На себя взглянуть издалека…»
 
На себя взглянуть издалека.
На себя сегодняшнего, вдруг
Призрачность блокадного пайка
Вспомнить полукружиями губ.
 
 
На себя взглянуть со стороны
И услышать сердцем позывной
Вечно нестареюшей страны —
Детства, опалённого войной.
 
 
На себя взглянуть из той ночи —
В комнате с зашторенным окном
Ты обогревался у свечи
С мыслями о хлебе об одном.
 
 
Помолчать у каменной плиты,
У которой меркнет белый свет.
Чистым снегом – белые цветы.
Чёрной тенью – даль блокадных лет.
 
«Холоден камень… Осенняя тишь…»
 
Холоден камень… Осенняя тишь
Может ли ранить?
Время, куда ты так быстро летишь.
Мучая память?
 
 
Город, припавший к плечу моему —
Друг и товарищ.
Вижу его распростёртым в дыму
Жадных пожарищ.
 
 
Слышу отчётливо в сердце своём
Стук метронома.
Общая доля – крещенье огнём
Отчего дома.
 
 
Как через щель смотровую в броне
Вижу дороги.
Город единственный, вечен во мне
Голос тревоги.
 
 
Нас укрывает от снайперских пуль
Дней уходящих
Памяти вечный и строгий патруль
В дне настоящем.
 
«Горят Бадаевские склады…»
 
Горят Бадаевские склады…
Теперь яснее с каждым днём:
И жизнь, и смерть в кольце блокады
Легли меж хлебом и огнём.
 
 
Вполнеба зарево. Гуляет
Огня и дыма грозный смерч.
Гудит неистово и знает:
Где он прошёл – всё прах и смерть.
 
 
Его не рвись утихомирить.
Не подходи к нему, не тронь!
Он – Властелин, в его крови ведь
Вселенский буйствует Огонь.
 
 
Всё злей безжалостные вспышки
Неукротимого огня…
На крыши, чердаки и вышки
Дежурить на исходе дня
 
 
Выходит, небо наблюдая,
Ещё без горечи утрат.
Готовность к бою обретая.
Притихший строго Ленинград.
 
«Я пройду у разбитого дома…»
 
Я пройду у разбитого дома
По остывшим осколкам снаряда.
По листам обгоревшего тома.
Вдоль безрядья гостиного ряда…
 
 
Вот он, памятный тот переулок —
Горы наледи в снежных сугробах.
Метроном насторожённо гулок
И на саночках – тело без гроба.
 
 
В этом городе храмов и рынков,
Площадей и квартир коммунальных
Дар последний – простая простынка
И заряд на шурфах погребальных.
 
«Когда приказ поднимет нас…»
 
Когда приказ поднимет нас
По громкой связи, и тотчас
Взревут моторы —
Поймём без слов, что где-то зло
С огнём и дымом подползло —
и разговоры
Отставим в сторону – и в путь,
И вновь стучит тревога в грудь
И в сердце – пламя;
Сирен несдержанный язык
Уже срывается на крик,
И – пыль за нами.
Ещё спокойны до поры
Багры, стволы и топоры —
Но скоро, скоро
Стуча, скрежеща и звеня
Проникнут в логово огня
Сквозь все запоры.
Моих друзей суровый вид
Без слов о многом говорит:
Они видали.
Какой ценой кончают бой
В огонь летящие с тобой
Не за медали.
 
«Слог высокий подобен курантам…»
 
Слог высокий подобен курантам.
Но, предвидя улыбку косую.
Проведу я к пожарным гидрантам.
Словно деву, поэму босую.
 
 
Там сигналом к извечной надежде
В добровольном и тягостном бденьи
Шум воды слышу снова, как прежде.
Разбивающейся при паденьи.
 
 
Это – дерзкий, решительный вызов.
Под напором из стендера[1]1
  Стендер – пожарный гидрант, устанавливался на улицах Ленинграда зимой в годы блокады для обеспечения населения водой. (прим. автора).


[Закрыть]
бьющий,
В хрупких сводах хрустальных карнизов
Нити жизни пропасть не дающий.
 
 
Не дойдут ослабевшие ноги
До реки, где кипящая прорубь.
До угла бы дойти без подмоги.
Да назад ещё столько – попробуй.
 
 
Ты – спаситель мой, стендер пожарный.
Часовой, не меняющий позы.
Ты один на округу, пожалуй.
Работящ и в такие морозы.
 
 
Подозрительно что-то затишье
От налёта живём до обстрела.
Одинокий, упорно стоишь ты
Безбоязненно, гордо и смело.
 
 
Я к тебе подхожу осторожно —
Сколько, падая здесь, не вставало!
Без воды мне уйти невозможно.
Лишь бы сил возвратиться достало.
 
 
Сколько нам предстоит испытаний
В леденящих оковах блокады?
Бродит смерть, очумев от скитаний.
Людям – выстоять, вытерпеть надо.
 
«Вчера, послушные приказу…»
 
Вчера, послушные приказу,
К домам, охваченным огнём.
Не подбегали мы ни разу
В горящем городе своём.
 
 
Чернея окнами пустыми.
Дома корили нас с тобой:
Другие шли в дымы густые.
Шли в пекло, жертвуя собой.
 
 
Нас укорять отыщет повод
Не представляющий беды:
Что значит, если в лютый голод
Хлебозаводы без воды.
 
 
Когда коптилка еле светит.
Ни кошки в доме, хоть убей…
Сто двадцать пять… Но граммы эти
Получим мы из отрубей:
 
 
Во тьме притихшему заводу
Найдём – обязаны найти! —
Для продолженья жизни воду.
Иного нет у нас пути.
 
 
Давно пожар привычен глазу.
Но мы сражение с огнём
Отложим, чтобы по приказу
Хлеб выпекали завтра днём.
 
«Когда привычным взглядом…»
 
Когда привычным взглядом
Окинешь мир вокруг
И дом знакомый с садом
Увидишь внове вдруг.
 
 
Заметишь украшений
Убористую вязь
Уловишь разрушений
И возрождений связь.
 
 
Наверное, однажды
Поймёшь, что муравей.
Карабкаясь отважно.
Ждёт помощи твоей,
 
 
И на деревьях птахи
Глядят с надеждой вниз…
Но ты им – о рубахе
Предложишь свой каприс:
 
 
О той, что ближе к телу —
Родному, твоему,
А потому и делу
Ты верен одному:
 
 
Оно – твоя забота.
Бальзам от маеты,
А что там гибнет кто-то
Так это ведь не ты;
 
 
Ты – сам себе начальник,
И маклер, и купец,
Болтающий молчальник,
Гуляющий скопец.
 
 
Но если воедино
Таких, как ты, собрать —
Светильник Аладдина
Задует ваша рать.
 
 
Померкнет светоч веры
Куда, зачем плывём
В метаньях ноосферы
Меж хлебом и огнём…
 
«Всё сказано… И сказано – не всё…»
 
Всё сказано… И сказано – не всё,
А многое из сказанного – ложно.
Истории слепое колесо
Иным путём направить невозможно.
 
 
И чья вина, и объясненья чьи
Зачтутся там, в неведомых приделах.
Где прошлых жизней тонкие лучи —
Немое эхо помыслов и дела?
 
 
И там лучом когда-нибудь и я
Кружиться буду в сумрачной воронке.
А тайный смысл земного бытия
За гулом жизни спрячется в сторонке.
 
Читая Юрия Воронова
 
Сердцем отойти давно бы надо
От блокадной стужи и тоски.
Только слово хлёсткое «блокада»
Вновь сжимает сердце как тиски.
 
 
Сколько в жизни новых впечатлений
Впору всё прошедшее забыть,
В толчее средь новых поколений
Постараться современным быть.
 
 
Но опять идём, не зная броду.
Мы – своих невольники преград:
Горожанин рвётся к огороду.
Каждой грядке, как находке, рад.
 
 
И блокадным горожанам старым
Памятнее той поры слова.
Что всего с одной восьмой гектара
Хватит овощей семье сполна.
 

Цветы на камне

Светлой памяти моей матери —

Милицы Владимировны Тржцинской

«Над тобой уже не властно время…»
 
Над тобой уже не властно время —
Ни сединок новых, ни морщин.
Мне ж нести несуетное бремя
Истомивших сердце годовщин.
 
 
Для тебя всё в прошлом… Я листаю
Жизнь твою как том календаря,
И событий пестрокрылых стаю
Высветляет памяти заря.
 
 
И, незримой связанные нитью.
За пределом видимости, мы
Вновь спешим друг к другу по наитью
Через вёрсты непроглядной тьмы.
 
 
Пребываем в разных измереньях.
На частотах разных говорим,
И над миром вечного забвенья
Каждый – по раздельности – парим.
 

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное