Кристоффер Карлссон.

Смерть перед Рождеством



скачать книгу бесплатно

Мелле, навсегда



Уиллард: Они называли вас сумасшедшим, а ваши методы – необоснованными.

Курц: Разве мои методы необоснованы?

Уиллард: По правде говоря, я вообще не вижу никаких методов, сэр.

«Апокалипсис сегодня»

© Боченкова О.Б., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Это случилось той зимой, когда бушевал шторм.

Погиб ученый. Его диктофон переходил в Стокгольме из рук в руки, осложняя жизнь каждому, к кому попадал. И еще той зимой разогнали демонстрацию, а два человека, некогда бывшие друзьями, встретились на детской площадке с качелями, где когда-то любили играть.

На дне озера Меларен покоился мобильник. Но если он и имел какое-либо отношение к делу, то лишь потому, что был брошен туда рукой преступника. В больнице умирал человек, и его последними словами были «Шовле» и «Эштер», что бы они ни значили. И все разъяснилось лишь потом, когда стало поздно. С самого начала шел обратный отсчет – к нулевой точке, к двадцать первому декабря.

История оказалась на редкость запутанной и странной, со временем с этим согласились все. Хотя было ли все так сложно на самом деле? Возможно, история, в сущности, была простой, даже банальной. Потому что однажды зимой один человек предал другого, и это стало началом конца.

Так или иначе, все, насколько нам известно, происходило так…

I
Who Comes Around On A Special Night*[1]1
  Кто бродит вокруг этой особенной ночью (из песенки о Санта-Клаусе, англ.).


[Закрыть]


12/12

Только одно можно утверждать с полной уверенностью: город лежит объятый страхом. Теперь он показал свое испуганное лицо, в этом я не сомневаюсь. Это можно почувствовать, прослушав его пульс – слабое, ритмичное тикание. Нервы его напряжены, он стал непредсказуем. Превратился в медленно угасающую лампу. И никто ничего не замечает и не думает об этом.

На церковной башне бьют часы. В ночи медленно падают снежные хлопья. Прозрачные, они отливают серебром в холодном свете уличных фонарей. В ночном клубе неподалеку гудит бас: I wish it could be Christmas every day[2]2
  Вот бы каждый день был Рождеством (англ.).


[Закрыть]
, а потом за углом взвизгивают тормоза.

Как видно, водитель упал грудью на сигнальный рожок.

Вопят сирены – вот такая выдалась ночь.

* * *

Один из переулков, отходящих от Дёбельнсгатан, отличается особенной теснотой. Достаточно развести руки, чтобы нащупать по обе стороны от себя потертые кирпичные стены. Поэтому там всегда темно. В центре города дома особенно высокие, и редко когда покрытый трещинами асфальт ласкают лучи холодного солнца.

Этот переулок выходит на задний двор, где вдоль стен выстроились зеленые мусорные контейнеры. И на всем лежит тонкий слой снега. Попав сюда, ты словно оказываешься на дне колодца. Подняв голову, можно было увидеть заключенный в квадрат кусочек хмурого неба.

Женщина в голубом комбинезоне натягивает посреди двора большой белый тент. Под ним на спине лежит мужчина в темно-серых джинсах и черных ботинках. Из-под расстегнутого воротника его пальто выбивается вязаный шарф. Белые лучи прожекторов светят на него с четырех сторон. Поодаль валяется раскрытый рюкзак «Фьельревен», рядом с ним – книга, визитка, пара теплых носков и связка ключей. Есть при мужчине и перчатки, они торчат из кармана его пальто.

На вид ему между тридцатью и сорока. Коротко стриженные темные волосы аккуратно уложены, угловатое лицо не брито несколько дней. Глаза закрыты, так что определить их цвет затруднительно. Хотя на данный момент это не имеет никакого значения.

* * *

Я жду в стороне от тента, держа руки в карманах куртки и энергично переступая ногами – скорее от холода, чем от нетерпения. В одном из окон светится красная рождественская звезда. Она большая, размером с автомобильную шину. И за ней время от времени мелькает мальчишеское лицо.

– И давно он так стоит?

Виктория Мауритцон разворачивается на корточках, одновременно открывая свою сумку.

– Кто?

Опасаясь вынимать руки из карманов, дергаю подбородком в сторону окна:

– Мальчик.

Мауритцон поднимает голову.

– Мальчик? – Щурится, ослепленная снегом и светом прожекторов. – Не знаю.

Она возвращается к работе. Достает камеру, настраивает ее и делает шестьдесят восемь снимков тела и всего, что вокруг него.

Пространство озаряют голубые вспышки. Поодаль ветер треплет сине-белую оградительную ленту. Время от времени мимо проходят люди. Некоторые глазеют в надежде увидеть что-нибудь интересное, снимают на мобильный.

Мауритцон убирает камеру и вкладывает покойнику в ухо цифровой термометр.

– Совсем свежий, – объявляет она.

– Насколько свежий?

– Час назад, возможно, меньше. Но полной уверенности у меня нет. Метод неточный, это не более чем грубая оценка. Однако это все, чем я располагаю на этот момент.

– Как он умер?

– Без понятия.

Виктория вытаскивает термометр, записывает показания в свои бумаги.

– Он мертв – и это единственное, что я могу сейчас утверждать.

Пригнувшись, я ступаю под своды тента и присаживаюсь на корточки рядом с рюкзаком. Мауритцон протягивает мне латексные перчатки, и я неохотно вынимаю руки из карманов. В перчатках мои руки становятся белыми, как у мертвеца, а пальцы выглядят более вытянутыми и костлявыми, чем на самом деле.

Я чувствую, как к горлу подступает тошнота. По спине пробегает теплая волна, а потом меня прошибает холодный пот. Остается надеяться, что Мауритцон ничего не заметит.

– Довольно чистенький, – говорит она, кивая на мертвеца. – Не похож на тех, кого обычно находят в таких местах.

– Возможно, у него здесь была встреча… – Я поднимаю с земли черную визитку.

Из кожаных кармашков выглядывает идентификационное удостоверение, кредитка, что-то похожее на пропуск и белая карточка с голубой виньеткой и такой же витиеватой надписью «Стокгольмский университет». Я вытаскиваю идентификационное удостоверение и несколько раз глотаю, пытаясь подавить тошноту.

– Томас Маркус Хебер. – Сличаю лицо мертвеца с фотографией. – Да, похоже, это он. Семьдесят восьмого года рождения.

Записываю идентификационный номер с неприятным чувством, будто что-то краду у мертвого, и обращаюсь к другим предметам, разбросанным рядом с рюкзаком. Связка ключей свидетельствует лишь о том, что он не водил машину: один, очевидно, от его квартиры, другой от рабочего кабинета – трудно определить с ходу, – и третий велосипедный.

Теплые носки сухие, но ношеные, судя по запаху, какой чувствуешь, если сунуть нос в ботинок. Книга – роман Фреда Варгаса «Человек, рисующий синие круги», английский перевод. Обложка слегка потрепана, на одной из страниц загнут уголок. Я открываю ее. В глаза бросается фраза в самом верху страницы:

Can’t think of anything to think[3]3
  Не могу думать ни о чем, о чем можно было бы думать (англ.).


[Закрыть]
.

* * *

Некоторое время эта фраза крутится у меня в голове, а потом я закрываю книгу, кладу ее на место и поднимаюсь. Идет мой двенадцатый рабочий день после возвращения из вынужденного отпуска. И мое второе ночное дежурство.

Весь вопрос состоит в том, что я здесь делаю. Наш «убойный» отдел, ответственный за Сити и Норрмальм[4]4
  Центральные районы Стокгольма.


[Закрыть]
, называют не иначе как «змеиной ямой». Здесь занимаются убийцами и убитыми, зарезанными и застреленными; женами, которые расправились со своими мужьями, и мужьями, которые разобрались с женами; а также торговцами оружием и наркотиками, не вполне мирными демонстрациями, маньяками, поджигателями и тому подобным. Все перечисленное и есть наша «змеиная яма». И вот теперь этот прилично одетый мужчина средних лет, умерший на заднем дворе, куда впадает один из отходивших от Дёбельнсгатан переулков. Ничего нельзя предугадать заранее.

Как я оказался на этом морозе, да еще под Новый год? До сих пор служба в полиции была мне заказана, особенно после того, что случилось в конце лета. Вероятно, все изменил тот разговор с психологом[5]5
  Здесь и далее: о событиях недавнего прошлого Лео рассказывается в романе К. Карлссона «Невидимка из Салема».


[Закрыть]
.

Доктор был из тех, кто держится денежных клиентов, а я давно перестал быть таковым. Во время многочасовых сессий я то заливался слезами, то замыкался в непроницаемом молчании. Иногда курил, хотя это не было разрешено. Психолог глядел тоскливо, время от времени смотрелся в зеркало за моей спиной и проводил рукой по тщательно уложенным волосам.

– Так как там с этими таблетками? – спросил он. – С «Собрилом»?[6]6
  «Собрил» – в Швеции торговая марка оксазепама – препарата, назначаемого при неврозах.


[Закрыть]

– Все хорошо, – отвечал я. – Отвыкаю помаленьку.

Его глаза загорелись.

– Отлично, Лео. – Он склонился над столом и что-то черкнул в своих бумагах. – Просто отлично, это большой прогресс…

Вскоре после этого доктору показалось, что я больше не нуждаюсь в его помощи. Последовал рутинный медицинский осмотр, в результате которого медики не нашли причин в дальнейшем не допускать меня до службы в правоохранительных органах. В свою очередь я не стал рассказывать им о мучивших меня кошмарных снах и галлюцинациях. О припадках, когда больше всего на свете хочется запустить стаканом в стену, расколотить стул или двинуть кому-нибудь в физиономию. Среди медиков не нашлось ни одного, кто спросил бы меня об этом. А если б кто и рискнул, я точно не открыл бы ему правды. В случае чего я и без того в любой момент мог бы получить освобождение от работы по состоянию здоровья, полицейскому это проще простого.

Мне казалось, что как следователь я умер. После того что произошло, в лучшем случае можно было рассчитывать на бумажную работу в отделе краж или преступлений против нравственности. Я ожидал быть загнанным в самый пыльный угол конторы, где вред от меня был бы минимален.

Судьба распорядилась иначе.

Я снова оказался в «змеиной яме», той самой, где когда-то начинал под руководством Левина. Управление полиции решило укрепить наш участок дополнительными штатными единицами – возможно, именно поэтому я и оказался здесь. Но мера была выбрана, мягко говоря, не самая эффективная. Слишком много шума и бестолковой суеты – вот что в лучшем случае получается из этого. Последнее ни для кого не секрет. Прежде всего для тех, кто хоть немного знаком с работой в «змеиной яме».

* * *

Итак, я беру латексные перчатки. Мальчик все еще стоит у окна, наполовину скрытый рождественской звездой. На вид ему лет шесть-семь. Большие глаза, темные кудрявые волосы. Я поднимаю руку в знак приветствия и с удивлением вижу, что он, не меняясь в лице, делает то же самое.

– Кто-то должен поговорить с ним, – говорю я.

– С кем? – Мауритцон удивленно оборачивается.

– С парнем.

– Дойдет очередь и до него.

Мауритцон права. Уже стемнело, и окна, выходящие на задний двор, гаснут одно за другим. Некоторые загораются снова, потому что мои коллеги уже отправились в обход по квартирам. Я достаю из внутреннего кармана куртки таблетку – первую с начала смены. Она маленькая и круглая, как буква «О» на клавиатуре. Я любуюсь ею. При одной мысли о том, как я отправлю ее в рот, где она растворится, меня прошибает холодный пот. Я слишком хорошо знаю это чувство, когда тебя будто медленно завертывают в хлопковое одеяло и мир вокруг обретает правильные пропорции. Взвешиваю таблетку в руке и кладу обратно в карман. И тут же жалею, что не воспользовался ею.

– Где его мобильник? – спрашиваю я Мауритцон неожиданно низким, хриплым голосом.

– Погибшего? Ни малейшего понятия. Может, под ним?.. Вообще, надо бы его перевернуть. Хочу взглянуть на спину.

Она кивает двум помощникам в форме. Оба лет на десять меня моложе и дрожат, предположительно от холода. Мауритцон дает им латексные перчатки, и они помогают перевернуть тело так, чтобы она могла изучить его спину и заднюю поверхность ног.

Земля под телом Томаса Хеберса красно-бурого цвета. Кровь растопила снег, превратив его в коричневую жижу лилового оттенка.

– Все-таки крови на удивление мало, – замечаю я.

– Это мороз, – бормочет Мауритцон, продолжая разглядывать мокрую спину трупа. – Он ускорил отмирание функций организма. – Хмурится. – А вот это уже интересно…

В спине мужчины зияет колотая рана, примерно на уровне сердца.

– Нож? – спрашиваю я.

– Похоже на то.

Мауритцон поворачивается к помощникам:

– Верните его в прежнее положение.

– И позвоните Габриэлю Бирку, – добавляю я.

– Разве у него не выходной? – спрашивает один из молодых людей.

– Официально – да.

– Не может ли это в таком случае подождать до завтра?

Я поднимаю глаза от тела Томаса Хебера на помощника, ощущая очередной приступ тошноты. Пульс учащается. Страх, маленькое гадкое существо, поднявшееся вслед за мной на землю из преисподней, подбирается к самому сердцу.

– А сами-то как думаете? – отвечаю я помощнику. – Нам нужен руководитель следственной группы.

Парень оглядывается на своего товарища:

– Давай.

– Но он просил тебя, – отзывается тот.

– Действуйте…

Я чувствую, как вокруг меня сжимается пространство. Словно дома по периметру внутреннего двора движутся навстречу друг другу, грозя раздавить меня в лепешку.

Помощники вздыхают и удаляются. Мауритцон возвращается к своему обследованию. Из клуба доносится что-то вроде oh, what a laugh it would have been if daddy had seen mommy kissing Santa Claus that night[7]7
  «Вот бы смеху было, если б это видел папа» (англ.) – строка из песни «Я видела, как мама целовала Санта-Клауса» американской певицы Джессики Симпсон.


[Закрыть]
, и Мауритцон подпевает без слов.

* * *

Вероятно, эти звуки плюс мысли об алкоголе и вызывают у меня новый приступ. Пот хлещет буквально из каждой поры. Я задыхаюсь и спешу – насколько в состоянии перебирать ногами, – прочь от места преступления, в переулок и дальше, на Дёбельнсгатан. Не знаю, как это выглядит со стороны, но я спотыкаюсь и жадно глотаю воздух. В глазах темнеет, и где-то между заградительной линией и трупом я валюсь на стену. Кирпич довольно холодный, но это лучше, чем на землю. Желудок выворачивает наизнанку. К горлу подступают непереваренные остатки хот-дога и кофе. И все это, смешавшись в однородную, дурно пахнущую жижу, вываливается на покрытый ледяной коркой снег с характерным булькающим звуком.

Колени обмякли, и я падаю. Холод быстро проникает сквозь джинсы. Невыносимый запах пота мутит сознание, дрожь накатывает волнами – кажется, жизнь кончена.

– Убийство – серьезное испытание, даже для людей закаленных, – слышу я голос одного из помощников.

Туман прорезает молния фотовспышки.

Я не сплю, просто глаза слезятся. Это все рвота. Голова идет кругом, в горле резь. Желудок…

Держась одной рукой за стену, а другой шаря во внутреннем кармане, я поднимаюсь. Такое со мной уже было, последний раз день или два назад. Неужели с тех пор прошло так много времени? Но мое падение глубже, я медленно опускаюсь внутрь себя.

Нет, это не Стокгольм парализовало страхом. Это не он затухает, как лампа. Это я.

* * *

На массивной холодной двери табличка «Тюрелль» над почтовой щелью. Я касаюсь звонка дрожащим указательным пальцем. Медлю. Что-то не так с этим мальчиком, который заставляет меня так нервничать.

Меня мутит, но «Собрил» начинает действовать, погружая во что-то невесомое и теплое. Ноги все еще ватные, пот высыхает, я чувствую, как моя кожа идет трещинами. Не успеваю я нажать кнопку, внутри начинается движение, будто они меня ждали. Щелчок замка – и дверь осторожно открывается.

Он маленький и тщедушный. С такими глубоко запавшими глазами, что кожа вокруг них кажется прозрачной.

– Я болен, – сообщает мальчик.

– Надеюсь, не смертельно?

– Воспаление легких. – Он говорит, будто каждое слово стоит ему неимоверных усилий.

– Как тебя зовут?

– Йон. А тебя?

– Йон, – повторяю я. – Хорошее имя. А меня зовут Лео, и я полицейский. Родители дома?

– Папа уехал.

За его спиной появляется женщина моих лет, как будто спросонья. На ней что-то вроде пижамы с застиранным портретом Боба Дилана на груди.

– Ты открыл, Йон? – спрашивает она, кладя руки на плечи мальчику. – О чем вы разговариваете?

– Понимаете… – Я смущен, но стараюсь взять себя в руки. – Я полицейский. Там, внизу, произошло нечто страшное, и, как мне кажется, Йон мог бы нам помочь. Мне хотелось бы поговорить с ним.

– Могу я взглянуть на ваше удостоверение?

Порывшись в кармане, протягиваю ей пластиковую карточку.

Йон сжал губы, как будто никак не может решить, стоит ли впускать незнакомца в квартиру. Наконец нехотя отходит в сторону.

– Сними обувь, – велит он.

– Разумеется. Сколько тебе лет, Йон?

– Шесть, – отвечает за мальчика мать. Она представляется Амандой. Ее рука теплая.

Из тесной прихожей мы идем в гостиную, минуя кухню и родительскую спальню, дверь в которую приоткрыта. Я подхожу к рождественской звезде, установленной на подоконнике, огромной и красной.

– Что же он такого мог там увидеть? – спрашивает мать.

– Помнишь, Йон, – обращаюсь я к мальчику, – когда я был там, внизу… мы еще помахали друг другу?.. Это ведь здесь ты стоял тогда?

– Здесь.

– Что он такого мог там увидеть? – повторяет Аманда.

Потом подходит к окну, выглядывает во двор и зажимает рот ладонью:

– О боже…

Она интересуется самочувствием Йона: выдержит ли он разговор со мной?

– Я в порядке.

– Хорошо, я… – Женщина замолкает, собирается с мыслями. – Я приготовлю вам чай. Хочешь, Йон?

Мальчик пожимает плечами. Аманда неуверенно удаляется. Я пригибаюсь, уперев руки в бедра. Пытаюсь увидеть двор с высоты роста Йона. Даже в таком положении я все вижу, прежде всего Мауритцон, которая сейчас пытается снять с мертвеца обувь. Вокруг нее собралась целая толпа, и, судя по всему, Виктория от этого не в восторге.

– От тебя воняет. – Йон морщит нос.

– Правда?

– Блевотиной.

– Это моя куртка. Знаешь, полицейским часто приходится мараться в разной гадости. Не всегда успеваешь вовремя отскочить в сторону.

– Но твои глаза… – Йон подозрительно щурится, – они такие красные…

– Я не выспался.

Некоторое время мальчик молчит, словно оценивает, насколько сказанное мной может быть правдой. И в конце концов как будто решает для себя принять мой ответ.

– Там кто-то лежит.

– Да. – Я поднимаюсь. – Именно так.

– Он мертв?

– Именно так.

Я ищу, куда бы сесть, и высматриваю кожаное кресло рядом с низким стеклянным столиком. Опускаюсь на один из широких подлокотников. В этот момент Йон вдруг заходится в кашле. В горле его что-то булькает, как в засорившейся канализационной трубе. В лицо бросается кровь.

Аманда, похоже, забыла, зачем отправилась на кухню, или передумала по дороге. Она возвращается со стаканом воды, ставит его на стол, а сама садится на диван и накрывает ноги пледом.

– Ничего, если я составлю вам компанию?

– Разумеется. – Я поворачиваюсь к окну. – Ты смотрел на меня отсюда, Йон. Ведь так?

– Да.

– Как долго ты стоял возле окна?

Мальчик скрещивает на груди руки.

– Совсем немного.

– Можешь рассказать, что ты видел, когда подошел? Что происходило там, внизу?

– Ничего не происходило.

– Там что, никого не было?

Он качает головой:

– Они подошли потом.

– Когда?

Йон снова кашляет, на этот раз слабее.

– Ты спрашиваешь, который был час, но я пока не понимаю по часам.

– Да, меня интересует, который был час… Но ничего страшного. Так кто потом появился во дворе?

– Тот, кто сейчас там лежит.

– Откуда ты знаешь, что это был он?

– Мне так кажется.

Я подавляю вздох: ребенок.

– И он был один?

– Да.

– Что же произошло потом?

– Я не знаю. Я отошел в туалет, а когда вернулся, он лежал там, где лежит.

– И тогда он тоже был один?

– Нет. Еще один стоял рядом и держал его рюкзак.

– Можешь описать, как он выглядел?

Йон задумывается.

– Весь в черном.

– Он был высокий или нет?

Мальчик прищуривается, смотрит на меня.

– Примерно как ты.

– Цвет волос?

– Н… не знаю. Он был в шапке.

– Что за шапка? Какие натягивают на лицо?

Вопрос вызывает у мальчика приступ смеха. В горле его что-то булькает – приятный звук, отдающийся теплом у меня в желудке. Потом смех переходит в кашель, и лицо Йона снова краснеет.

– Выпей воды, милый, – раздается голос Аманды.

Я протягиваю мальчику стакан. Он делает глоток – морщась, словно это доставляет ему боль.

– Нет, – отвечает Йон на мой вопрос. – Нет, шапки так не носят.

– Итак, когда ты вернулся, кто-то стоял возле того парня и рылся в его рюкзаке… – пытаюсь я вернуть разговор в правильное русло.

– Да, – подтверждает Йон.

– И что, нашел что-нибудь?

– Я не видел, что это было.

– Но он что-то нашел?

– Да, а потом исчез.

– Куда? В какой стороне?

Я показываю пальцем в окно, предлагая мальчику следить за моими движениями.

– Там… или там?

– Там.

То есть в сторону центра.

– А потом, – продолжает Йон, – исчез и другой.

– Другой? – удивляюсь я. – Тот, что там лежит?

– Нет, который прятался.

– То есть был еще один, который прятался? – Я поднимаю руку, выставляя вверх большой палец. – Итак, сначала был тот, который лежит… – Мальчик кивает, я выставляю указательный палец. – Потом тот, который рылся у него в рюкзаке…

– Да.

– А потом еще один…

– Да. – Йон явно доволен тем, что ему удалось хоть что-то объяснить этому непонятливому взрослому дяде.

– И этот последний… собственно, кто это был, мужчина или женщина?

– Я не знаю.

– Какие у него были волосы, длинные или короткие?

– Я не видел.

– И где он прятался?

– За зеленым ящиком. – Йон имеет в виду один из мусорных контейнеров. – Когда тот, что искал в рюкзаке, исчез, он вышел, а потом тоже исчез.

– И как он двигался? Медленно или быстро?

– Быстро, – неуверенно отвечает Йон.

– То есть так… ловко? – Лицо мальчика отражает непонимание, и я спешу пояснить: – Он не показался тебе неуклюжим? Не хромал, не припадал на одну ногу? Как он двигался, прямо?

Йон качает головой:

– Он просто двигался.

– То есть это все-таки был парень?

– Нет, – упрямо повторяет Йон. – Я не видел. Это ведь ты сказал «он».

На это возразить мне нечего. Я снова подхожу к окну. Снег под лучами прожекторов слепит глаза. Со стороны может показаться, что Мауритцон делает покойнику педикюр.

– И ты все время простоял так один?

– Да.

– Вы сюда не входили? – Этот мой вопрос обращен к Аманде.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6