Крис Вормвуд.

По дорожкам битого стекла. Private Hell



скачать книгу бесплатно

– У тебя такой взгляд, что я подумала, будто ты девственник, – послушался Максу её голос сквозь сон.

Они уже не видели рассвета за плотными шторами, всё для них слилось в сплошную ночь.

Глава 2

Макс проснулся, видя вокруг себя черноту. Сначала ему показалось, что это продолжение предыдущей ночи, однако очень скоро он понял, что это уже начало ночи следующей. Он чувствовал жар прижимающегося к нему тела, он уже слишком давно привык просыпаться один. В этом было какое-то непередаваемое приятно забытье.

– Твою мать, что, вообще, вчера было? – спросил он, скорее у самого себя.

– Ничего особенного, – спокойно ответил Герман.

– А, кажись, вспоминаю… Чёрт, я трахнул твою девушку… извини, – это прозвучало так по-дурацки наивно.

– Ничего страшного. Я сам этого хотел, к тому же она не моя девушка. Не люблю эти штампы. Мы просто живём вместе, мы просто друзья.

Они вставали с кровати, не глядя друг на друга, чтобы проскитаться по квартире двадцать минут, уподобляясь зомби, забывая свои цели и смысл. Проснувшись ночью, тяжело понять суть своего пробуждения.

– В принципе, я даже смогу приготовить завтрак, – Макс по-хозяйски нырнул в холодильник.

– Ненавижу, когда готовят мужики, – сказал Герман.

– Мне просто до ужаса захотелось сделать пожрать.

– Валяй, если сможешь меня удивить.

Умение готовить очень полезно для того, кто привык скитаться по впискам – это своеобразная плата за присутствие.

– Она опять куда-то ушла, так что мы с тобой сегодня одни, – как-то зловеще произнёс Герман.

– И что? – равнодушно спросил Макс.

– Ничего. Просто порой её присутствие меня раздражает.

– Именно поэтому у меня нет девушки. Я люблю просыпаться один.

Макс размахивал ножом в воздухе, словно разделывая невидимый труп.

– Я думал, потому что ты её убил.

– Я бы с радостью, но…

– Ты просто слишком добрый. Люди типа тебя не в силах убить кого-то кроме себя.

Нож врезался в куриную плоть, словно стараясь опровергнуть доброту своего хозяина. Но во всех его движениях было маниакальное сострадание с преклонением перед смертью.

– Не понимаю веганов, – хмыкнул Герман. – Их пугает вкус смерти в мясе, а мне же он нравится больше всего.

– Сегодня у нас на завтрак куриная смерть со спагетти.

Кухня наполнялась запахом еды. Становилось жарко, но в то же время, уютно.

Они сели есть, запивая спагетти пивком из холодильника.

Завтрак, вернее – ужин, погрузился в молчание. Секунды тишины складывались в минуты. Было слышно, как тикают часы, и гудит дорога за окном.

– Знаешь что, если ты уйдёшь отсюда, я себе этого не прощу, – начал Герман; как всегда, слова опережали его сознание. – Такие встречи неспроста. Что-то подсказывает мне, что твоё появление должно изменить мою жизнь.

– Ты о чём? – повёл бровью Макс.

– Я о твоём голосе. Он до сих пор не уходит у меня из головы. Это просто потрясающе. Если научить тебя правильно им пользоваться, то мы сможем покорить этот мир.

Не зря же я убил двенадцать лет своей жизни на музыку.

– Я и думать уже забыл об этом. Когда-то лет в четырнадцать мы создали свою группу, чтобы играть в подвале эти рваные рифы панк-рока. Страшная глупость, как мне кажется с высоты прожитых лет. Потом все угомонились, вчерашние панки разбрелись по институтам или молча канули в Лету.

Герман слегка поперхнулся:

– Не сравнивай это, чёрт возьми. Я говорю тебе совсем о другой музыке.

В голове его заплясали перспективы и далёкие планы. Каждый из них был особым радужным видением: вот он стоит с гитарой на освещённой софитами сцене; музыка, которую извлекают его пальцы, льётся божественным нектаром или бушует неистовым ураганом, стоит только пожелать. И весь зал тянет к нему свои длинные белые руки. Белые руки в тонких витых браслетах или металлических шипах, руки с синими прожилками вен и розовыми отметинами свежих шрамов. Больше всего в этом видении Герману запомнились именно руки. Он лишь довольно хмыкнул, записывая это в свой новый фетиш.

– Много бухла, девок и кокаина! – Герман довольно втянул носом густой варёный воздух кухни.

– Блин, я тоже так хочу! – воскликнул Макс.

– Я сделаю из тебя легенду. Мы будем жить счастливо и умрём в один день.

– За легенду! – они чокнулись бутылками с пивом и подумали о том, что вечер надо продолжить чем-то покрепче.

Они сидели на пригорке возле железнодорожных путей. Поезда скользили во тьме, разбивая тихую ночь грохотом тысячи колёс. Железная дорога манит. Она почти как вода. Новая отдельная стихия. Максу вспомнился родной город, где он точно так же приходил к путям и часами смотрел на поезда, что стремительно проносятся, игнорируя крохотный полустанок. Поезда влекло лоно юга. Затем без всякого энтузиазма железные черви ползли на север сквозь синий лес и тоскливую ночь.

Есть у англичан такое понятие, как «trainspotting» – глазение на поезда, в переносном значении этот термин означает наркотический трип.

– Знаешь, я только что поймал себя на мысли, что я делаю кучу всего аморального, и совесть продолжает меня грызть, – осознал вдруг Макс.

– Приготовь для неё топор, – рассмеялся Герман, туша бычок о влажную землю.

– Наверное, где-то в душе я всё ещё глупый набожный ребёнок. Я совершал за свою жизнь много всего, что противоречит нормам морали, но я уверен, что от этого никому не было плохо. Но, чёрт побери, мне стыдно после каждой пьянки, после каждый ночи, после каждого косяка.

– Ты бы не делал этого, если бы тебе не нравилось.

– И, кажется, я кое-что понял – мне нравится сам стыд и это ощущение, что моя жизнь неправильна и аморальна.

Герман кивнул и отхлебнул из бутылки чистого абсента.

– Это как поцеловать солнце в пылающие уста! – произнёс он с нагнанным пафосом после того, как утих разбушевавшийся в горле пожар.

– Или как чёрную кошку в анус! – рассмеялся Макс, забыв о своей недавней святости.

Мимо пронёсся поезд, стук колёс слился со звонким смехом. Глупость. Проклятая животная глупость. Но как же приятно просто так смеяться! Бессмысленный смех над бренностью жизни. А эта земля, она же полна костей. В этом районе одни сплошные кости, череда погостов под каждым кустом. И каждый мертвец заливается смехом в ответ. Мёртвым тоже смешны заморочки живых.

– Мне проще, я родился без понимания зла и добра, – подумал вслух Герман, возвращаясь к свернувшемся диалогу.

Ночь стояла безумная с пением сверчков и ещё какой-то неведомой твари. Звёзды рассыпались по небу осколками серебра. И именно сейчас хотелось жить как никогда.

– Почему ты заговорил со мной вчера? – спросил вдруг Макс.

– Потому что мне было одиноко. Вокруг меня мало людей, которые внесли бы что-то новое в эти бесконечные дни.

– Я много раз так делал раньше, когда на меня давило одиночество. Я много пил и шатался где попало, из-за этого все думали, что я общительный. А я просто покупал бутылку водки средней паршивости и приходил под мост к панкам. Я казался им воплощением помойного Христа в венце из лучезарной фольги. Я нёс какой-то бред и угощал всех подряд. Когда заканчивалась водка, я бежал за портвейном, потому что денег на водку уже не хватало. Это были пьянки, я скажу тебе, до самых астралов. Я мог петь, плакать, быть собой под этим чёртовым мостом с этими гнилыми маргиналами. Конечно, они были мне противны до ужаса, но у меня в те времена просто не было других друзей. Вот и вчера я понял, что тебе одиноко. Возможно, вокруг тебя есть люди, вокруг таких они есть всегда, но тебе с ними пусто.

– В чём-то ты прав.

Герману не хотелось думать о грязи социума в такую чудесную ночь, когда вокруг только звёзды, где-то глубоко под землёй продолжают улыбаться черепа и всюду расцветает тёмное волшебство иных реальностей. Мир останется этим миром, не возникнет ничего лишнего по воле полупьяного сознания, но так приятно думать, что всё не то, чем кажется. И в душу снова вторгалось смысловое бессмысленное. Они пили за будущее и победы над ветряными мельницами.


***

– Проснись, – услышал Макс над самым ухом.

Этот голос звучал где-то в подкорке мозга, будоража ещё не проснувшееся сознание.

Он разлепил глаза, получая вспышку яркого света. Солнце начинало действовать на него, как на вампира.

– Ты чего!? Сейчас же день.

– Это великий день! – твердил Герман.

– Чего? – Максу хотелось зарыться ещё глубже в подушку.

– Ты не помнишь, что ты мне наобещал?

– Всё что угодно, только не собственную задницу.

– Ты подписал контракт с дьяволом. Вчера ты согласился начать репетировать, потому что мы ничего не делаем – только бухаем, как два бездарных козла.

Сознание постепенно начало просыпаться вместе с дурнотой наступившего утра. Макс неохотно встал с кровати; спотыкаясь на ходу о всякий хлам, он пополз приводить себя в порядок. Подобие завтрака из пива и полуобугленной колбасы слегка привело его в чувства.

– Не сходи с ума, я вообще спать не ложился, – сказал Герман, глядя в окно мутным взглядом.

– Почему?

– Хотелось достичь этого особого состояния, когда реальность сливается со сном. Я просто могу отключить сознание и пустить сквозь пальцы ток.

– Вряд ли ты переживёшь это.

– Я ментально.

Третья комната странной квартиры оказалась совсем необитаемой. Она напоминала палату умалишённого из-за стен, обитых войлоком. Жидкий свет просачивался сквозь жалюзи, открывая пространство, заставленное гитарами. Макс хотел их сосчитать, но стало лень. Вязь проводов стелилась по полу, как побеги неведомых растений. В углу стоял большой синтезатор, а также куча различной техники, о предназначении которой Макс мог только догадываться. Он задумчиво коснулся рукой стены, ощупывая жёсткую обивку звукоизоляции.

– Почти как волосатая стена, – прошептал он.

– Тоже смотрел «Побег из Вегаса»? – спросил Герман.

– Да, один из любимых фильмов на данный момент.

Воронёнок взял одну из своих гитар: чёрный «Фендер» с пятнами красной краски, что так походила на свежую кровь.

– Наиграй что-нибудь из своих песен. Я подберу мотив. Только главное – спой. Мне плевать, как ты сейчас сыграешь.

Макс коснулся струн, чувствуя, как они поют под пальцами, наслаждаясь звуком из колонок. Он плохо помнил слова своих песен, поэтому решил спеть ту, что застряла в памяти раскалённым гвоздём. Он запел свою глупую и полудетскую балладу «По дорожкам битого стекла». Слова путались в голове, пересохшее горло словно наполнялось песком, когда он выплёвывал горькие колючие слова:

 
«По дорожкам битого стекла,
Как по рекам с серной кислотой.
Белым голубем взлетая над толпой.
В небе больше света и тепла».
 

– Прекрати! – закричал Герман. – Что ты, вообще, вытворяешь?! Я тебя другого слышал в прошлый раз.

– Тогда я был пьян… а сейчас несколько похмелен, – растерянно ответил Макс.

– Это не оправдание!

Когда дело доходило до музыки, он готов был сожрать любого с потрохами.

– Давай ещё раз.

Макс покорно вздохнул и снова запел сначала, неохотно переваривая застрявшие в горле слова. Он сам слышал, что получается ещё хуже.

– Хватит, – Герман багровел от злости. – Я не понимаю, что с тобой. Не пой на связках!

– Мне кажется, так лучше звучит.

– Ты можешь сорвать себе голос вообще.

– Я не могу иначе. Если тебя не устраивает, тогда сам пой.

– Я не могу петь так, как можешь это ты… как мог бы ты, – Воронёнок снова разошёлся, на глазах мутируя в здоровенного ворона, а то и вовсе в птеродактиля.

Макс чувствовал, как эта злость передаётся ему.

– Чувак, меня уже в конец заебали твои подъёбки. Я не могу так, слышишь! – закричал он в ответ на очередную колкость. – Меня больше всего бесит этот снобизм. Каждый мудак, имеющий на себе клеймо профессионала, считает своим долгом меня травить, вместо того, чтобы помочь мне!

Герман застыл, созерцая перед собой растрёпанного юношу с глазами, горящими гневом, который был готов обрушить гитару на его голову, чтобы дополнить нарисованную кровь настоящей. Макс был шикарен в своём безумии, как восставший из ада Иисус.

– Зашибись. А теперь пой, – Герман расплылся в улыбке.

– Чего? – Макс только начал приходить в себя.

– Просто пой. Вложи в эти слова всю свою ненависть.

Он снова обнял гитару, и теперь казалось, что он уже не поёт, а кричит, выплёскивая душу на захламлённый пол. Его голос обрёл силу, о которой он и не подозревал прежде. Это было преображение из тихого и спокойного человека в живой сгусток ненависти к миру и любви к искусству. Он был нежен, трогателен и до дрожи отвратителен. Герман слушал его, затаив дыхание, не рискуя нарушать эту идиллию звоном своей гитары. Пустота разбирала его изнутри, словно желудок выскребали столовой ложкой.

– Вот так всегда и пой, – сказал Воронёнок, похлопав Макса по плечу.

Глава 3

Лето проходило в репетициях и пьянках, так что порой очень трудно было отличить одно от другого. Нужно был ставить голос, учить ноты, не пить холодное пиво и культивировать в себе ненависть и любовь к миру. Временами это даже нравилось. У Макса впервые появилось ощущение, что он кому-то нужен. Самое главное, что он впервые был нужен самому себе. Он нужен Герману, пускай даже лишь как средство на пути к цели. Голос этого странного мальчишки казался Ворону изощрённым золотым инструментом, который следовало только отстроить. Судьба никогда не подбрасывает в его мир случайных людей, проще говоря, Герман никогда не обращал на них внимания. Статистам и манекенам всегда останется их роль в постановке его жизни. Они никогда не представляли для него ценности. Но он до сих пор не мог дать себе ответа: как именно он отличает «настоящих» людей от всех прочих. Наверное, по особому блеску глаз. В его жизни было несколько таких не случайных, но на данный момент пришлось уйти в добровольное затворничество во имя великой цели. Несмотря на то, что они проводили с Максом наедине почти двадцать четыре часа в сутки, ему почти не хотелось его убить, а это уже хороший знак. Интровертская натура пришельца хорошо уравновешивала буйный нрав Воронёнка. Если было нужно, то Макс становился просто тенью, сливаясь с обоями, но стоило о нём вспомнить, как он появлялся рядом.

Они пили, не зная избавления. Если не выпить на двоих по литру рома, виски или текилы, то день явно не задался. Похмелье обходило стороной эти две светлые головы, словно боясь за сохранность мира. Герман успел окрестить этот состояние алкогольным метаболизмом. Они всегда могли твердо стоять на ногах и довольно ясно соображать. Если хотелось чего-то большего, то всегда можно было сгонять за травой, игнорируя более тяжёлые наркотики.

– Я бы хотел героин, – сказал как-то раз Макс.

– Только после того как станем рок-звёздами. По той же причине я до сих пор воздерживаюсь от него.

В воздухе стояла густая пыль. Раскрытое окно хлопало рамами. Мухи парили под потолком, совершенно игнорирую липучку. Внешний мир грохотал машинами и слепил пережаренным солнцем. День казался безрадостным. Он тянулся с пяти утра, как безвкусная жвачка.

– Лето течёт словно гной, – вздохнул Герман, растекаясь по столу в ленивой полуденной скуке.

Макс одарил его неодобрительным взглядом:

– Ты умеешь портить картину мира. Я хотел сказать «течёт как ликёр из бутылки или тянется словно желе».

Воронёнок взглянул в окно на чуть подёрнутые салатовой дымкой клёны и небо цвета асфальта.

– Лето уже умирает. Я добил его вчера из винтовки в небо. Оно корчилось и истекало дождём. Я был только этому рад. Ведь столько бессмысленных лет я слоняюсь по ночной Москве, и кажется мне, что только в ней есть подлинная жизнь. В жизни есть кайф, сок и кислота.

– Тебя заносит.

Они сидели на кухне и наслаждались пустотой вперемешку с сигаретным дымом.

– Мы ведь написали уже достаточно материала… – лениво промямлил Макс.

– И что ты хочешь? – Воронёнок вполглаза посмотрел на него.

– Чего-нибудь. Жажда никуда не уходит. Это так похоже на томный онанизм под одеялом. Мы ведь даже ей эти песни не сыграли. Нашу музыку не слышал никто… даже соседи.

– Хочешь сыграть для кого-нибудь?

– Да, и мне плевать для кого.

– Если тебе действительно плевать, то я знаю одно место.

Герман взял со стола телефон и удалился в комнату.


***

Вечер тонул в тумане с реки. Какая-то немосковская погода для конца лета. На Павелецкой душно и туманно, как в болотах Миссисипи. Трамваи отстукивали свой заунывный мотив по блестящей глади рельсов. Максу всегда было не по себе от этих жёлто-красных чудовищ. Не то, чтобы в его родном городе их не было, просто там они смотрятся менее пугающе. Он огляделся по сторонам. Тут всё не так, как в той Москве, к которой он привык, вроде бы и тоже центр, но как в другой мир попал: чёрные и серые дома, утопающие в густой зелени, зловонные подворотни, битые арбузы на мостовой, серые стайки бомжей и запах адской серы в воздухе.

– Москва – это не город, а совокупность государств, – произнёс Герман, читая мысли друга. – Калейдоскоп. Кривая мозаика. Она красива, но только касками и урывками. Если собрать воедино все детали, то они теряют всякую прелесть, сливаясь в единый уродливый гул.

Макс понял, что Ворона опять понесло. Но его речь в такие моменты казалась безумно красивой. Ещё никто на его памяти не выражался так. Люди из его прежнего круга были способны видеть красоту, но были совершенно не в силах её описать, кроме как: «Охуитительно, бля».

Они шли дальше по кривой брусчатке и трамвайным рельсам, вглубь тумана.

– Надо будет гитару тебе потише сделать, а микрофон погромче, – снова ворчал Герман. – Играть ты по-прежнему не умеешь, а нормального состава у нас нет. Ненавижу акустику, блять.

Максу оставалось только кивать и соглашаться. Вечер стекал вниз по сознанию.

– Мы почти пришли, – сказал Герман, указывая на железную дверь, ведущую в полуподвальное помещение. На двери даже не было вывески или каких-либо опознавательных знаков, только пятна ржавчины и коричневые разводы.

– Подожди. Я покурить забыл, – Макс полез за сигаретами.

Только теперь он почувствовал, что начинает волноваться. Под рёбрами начало глухо тянуть. Ему со школьных времён не доводилось выступать на сцене. Раньше его песни слышали только разрисованные стены перехода и равнодушные прохожие. Теперь перед ним зияли скользкие ступени в личное чистилище. Он либо умрёт… со стыда, либо выйдет оттуда живым и обновлённым.

– Я тут выступал иногда, – Герман тоже потянулся за сигаретой. – Когда мне были нужны деньги, я играл тут каверы на «ДДТ» и «Аквариум». Мэ-э-эрзость.

– Угу.

– Подожди, чуть не забыл, – Герман полез в карман за маленькой трубкой.

Вытащив из другого кармана пакетик с травой, он без палева забил трубку и, раскурившись, сделал одну затяжку, затем передал Максу:

– На, так легче будет.

Сладковатый дым превосходного каннабиса ворвался в лёгкие. Мысли воспарили и голова прояснилась. Это было то состояние тончайшей укуренности, когда можно чувствовать себя богом и не терять ясности ума. Трава блаженна и чиста. Она не поможет играть лучше, просто прогонит страх и вдохнёт уверенность.

Внутри было не продохнуть от дыма и пивных испарений. Гнусный запах заспиртованных наглухо тел бил в ноздри. «Куда ты меня привёл?» – хотел спросить Макс, но всё же промолчал. Всё вокруг показалось ему просто испытанием. Ему не нужно играть божественно, главное просто преодолеть себя. Тем временем Герман о чём-то перетирал с хозяином пивной, активно жестикулируя.

– Это даже не андеграунд, это просто дно, – сказал Герман, возвращаясь к Максу.

– Днище.

Они рассмеялись, на миг забыв про окружающую мерзость.

На маленькой сцене помещались лишь два барных табурета, очевидно, самых лучших, что имелись в данном заведении. Подошвы кед прилипали к полу, который не мыли с прошлого года. Надписи на стенах и смрад, стоящий вокруг, напоминали об общественном туалете. Герман попросил, чтобы их не объявляли, у этого новоявленного дуэта не было даже названия. Ничего не говоря, они начали песню. Макс пожалел, что поёт на русском, сейчас ему до одури хотелось, чтобы никто из присутствующих здесь не понял ни слова. Он не даст этим грязным скотам лезть немытыми руками в свою душу. Но надо было петь, и он закрыл глаза, чтобы не видеть этих красных пропитых лиц. Лишь тепло гитары в руках придавало уверенности. Максу казалось, что он стал играть лучше, но всё равно не важно по сравнению с Германом. Макс искоса глянул на него, тот увлечённо был погружён в собственный мир и его атмосферу, не открывая глаза, он сплетал свои нити мелодии.

«Сегодня я играю для себя. Мне наплевать на эти рожи. Я просто закрою глаза и представлю самую лучшую на свете публику. Главное, петь громче, чтобы не слышать возгласы из зала. И не смотреть на них», – думал Макс. В кратких перерывах между песнями он оглядывал зал: серых рож становилось всё меньше, густой смрад табачного дыма рассеивался. Наверное, там за окнами уже совсем стемнело?

По телу разливалась волна кайфа. Макс был переполнен самим собой, и больше ничего на свете ему не было нужно. Только петь. Привычно пропускать через себя воздух и парить на шёлковых крыльях. Внешний мир сдавал позиции перед внутренним. Здесь – грязная пивная, полусонные алкоголики, там – превосходный спектакль за шторами век. Главное, петь и не думать: как ты это делаешь. Слова вспоминаются сами собой, а пальцы зажимают верные аккорды. Макс признавался себе, что в тайне надеялся, что в это ужасное заведение нагрянет какой-нибудь известный продюсер и обязательно заметит их группу, которая сияет как жемчужина посреди грязи. Он предложит им выгодный контракт, и скоро весь мир заговорит о них. Мысль была отчаянной и глупой, но чрезвычайно вдохновляла. Так незаметно для себя они отыграли всю программу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное