Крис Колфер.

Удар молнии. Дневник Карсона Филлипса



скачать книгу бесплатно

CHRIS COLFER

STRUCK BY LIGHTNING


Copyright © 2012 by Christopher Colfer

All photographs by Suzanne Houchin, courtesy of Camellia Entertainment

© Cover design by Steve Scott

© М. Шмидт, перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Посвящается Мелиссе Шволоу, Микендре Маккой, Дженни Херрик и Морин Багдасарян. Без вас я в старшей школе не выжил бы точно.


И еще: всем президентам и руководителям писательских и драматических кружков, творческих организаций, дискуссионных клубов и клубов риторического искусства, редакторам школьных газет и литературных журналов, – всем, кто заслуженно добивается успеха, но кого не ценят по достоинству… Эта книга для вас!



30 сентября

Дорогой дневник,

Еще один школьный год с этими кретинами – и я свободен. Почти двадцать лет я планировал это и наконец с гордостью могу сказать, что до моего долгожданного отъезда из Кловера осталось всего несколько дней. Точнее, триста сорок пять, но какая разница?

Уже через год я буду сидеть у себя в комнате в общаге Северо-Западного университета и конспектировать дорогущий учебник под названием «История…», ну, в общем, история чего-нибудь там. Буду жить на одной растворимой лапше и пить «Ред Булл» литрами. Спать буду, спасибо если часов по пять, и то, если не придется орать на соседа по комнате, чтобы он сделал свою порнушку потише.

Да, звучит не слишком радужно, но для такого ботаника, как я, это просто рай. Рано или поздно все мои страдания окажутся не зря.

Это, конечно, не такая уж и тайна, я ведь всем подряд ее разбалтываю (отчего люди обычно быстро сливаются из разговора), но однажды я надеюсь стать самым юным внештатным журналистом, которого напечатают в «The New York Times», «The Los Angeles Times», «The Chicago Tribune», «The Boston Globe», а в конце концов я доберусь до «The New Yorker» и буду там редактором.

Знаю, планов громадье, так что не спешите, постарайтесь сначала все переварить. Если вам кажется, что это слишком, просто задумайтесь, каково мне самому каждый день шаг за шагом идти к своему будущему. Да я с ног сбиваюсь!

Через десять лет, если все пойдет по плану, дела у меня будут гораздо лучше. Я прямо вижу, как у себя в нью-йоркской квартирке редактирую свою еженедельную колонку в «The New York Times». Буду жить на одной тайской еде и пить красное вино бутылками. Спать буду часов по десять, даже если придется орать на соседа, чтобы он сделал свою порнушку потише.

Да, верно, мне осталось пережить в старшей школе еще целый год, выпускной к тому же. И я понимаю, что в Северо-Западный университет меня еще даже не приняли, но это все формальности. И, к слову, я прекрасно знаю, что Северо-Западный не рассылает письма о предварительном зачислении до 15 декабря. Но уверен, они испугаются, что я решу поступить куда-нибудь еще, и сделают для меня исключение.

Мое письмо о зачислении совершенно точно уже едет ко мне, и я заполучу его совсем скоро… ведь правда же?

Очень может быть, что я подал заявление раньше всех. Полночи не спал, чтобы успеть отправить его сразу же, как только в шесть утра по чикагскому времени откроется сайт приемной комиссии. Теперь остается только ждать… а я терпением никогда не отличался.

Не представляю даже, с чего они могут мне отказать. Достаточно посмотреть мой табель успеваемости, чтобы понять, что я очень либерально настроенный молодой человек, живущий в жестоком, непокорном мире и жаждущий спасения в образовании. Можно сказать, настоящий алмаз в коровьей лепешке.

А еще я на одну шестнадцатую индеец и на одну тридцать вторую афроамериканец (ну ладно, признаю, доказать это у меня не получится). Да я же просто идеальный кандидат!

Если и это не поможет, моя школьная карьера все скажет сама за себя. С девятого класса мой средний балл – вполне себе солидные 4,2. С десятого класса я – единоличный редактор газеты «Хроники школы Кловер», а после уроков даже ухитряюсь держать на плаву кружок писателей, хотя он, по-моему, давно молит о милосердной смерти.

Неплохо для парня в городишке, где не услышишь вопроса умнее, чем «Так что, съест он эти зеленые яйца с ветчиной или нет?»[1]1
  Речь о детской книге Доктора Сьюза «Зеленые яйца с ветчиной», состоящей всего из 50 разных слов, написанной очень простым языком и предназначенной для тех, кто еще только учится читать – Здесь и далее примеч. перев.


[Закрыть]
.

Шучу (почти). Честно, мне не хочется прямо уж поносить свой город, наверняка Кловер чем-нибудь да хорош… но что-то ничего хорошего в голову не приходит.

В Кловере у людей нет ни денег, ни мозгов. Это маленький, старомодный городок, и большинство жителей так и собираются остаться здесь до самой смерти. Мне всегда хотелось иного, и меня прилюдно за это порицали. Я стал белой вороной просто потому, что хочу уехать.

Уж извините, как-то не тянет меня расхваливать город, в котором самое людное место – парковка возле забегаловки «Тако-Белл» субботним вечером. И хотя нигде больше мне жить не доводилось, уверен, нормальные люди в шестнадцать лет на день рождения не развлекаются тем, что сбивают с ног бедных спящих коров, чтобы те потом не могли встать.

Когда здесь построили первый кинотеатр, люди окончательно съехали с катушек. Мне тогда было всего три, но я до сих пор помню, как они рыдали от счастья и кувыркались по улице, делая колесо. Очередь на фильм «Вам письмо» выстроилась вокруг всего города.

Не дай бог еще и аэропорт откроют – этак и до ритуальных самоубийств дойдет.

Да, грубовато, но это потому, что я один из тех самых школьников, что находятся в самом низу пищевой цепочки. Тех, над кем постоянно потешаются, кого презирают, кто всех вокруг бесит, кому, скорее всего, закидают машину навозом (да, такое правда было), и моя жизнь до сих пор не превратилась в унылый сериальчик для школьников только потому, что мне начхать. Не устану повторять: в этом городе полно идиотов!

Каждый раз, когда мои друзья по переписке из чатов и с форумов Северо-Западного универа спрашивают: «Где находится Кловер?», я обычно вынужден отвечать: «В заднице мира». И это еще мягко говоря.

Давайте начистоту: поезжайте в самую захолустную глухомань на свете, поверните налево – и за углом найдете Кловер. У дороги висит табличка, на которой сказано, что обитают здесь почти десять тысяч человек, и, проезжая мимо, нельзя не задуматься, кто вообще станет жить в такой дыре. Если вам правда интересно, пожалуйста: вот этот самый чмошник. То есть я, Карсон Филлипс, на случай, если я еще не успел представиться как следует.

Я как-то читал, что все великие писатели были несчастливы на родине. Видимо, я в их числе. Но не стоит позволять своим корням затянуть тебя в трясину. Нельзя выбрать, откуда ты, но куда отправишься, решать только тебе (неплохой афоризм получился, надо запомнить, а то вдруг я когда-нибудь получу почетную докторскую и нужно будет говорить речь).

Но все это лишь придает мне сил. С восьми лет меня спрашивают: «Кем хочешь стать, когда вырастешь?». Каждый раз я отвечаю: «редактором “Нью-Йоркера”», и каждый раз люди смотрят на меня так, будто я сказал «истребителем драконов» или «гольфистом-трансвеститом». И тем самым еще на шаг подталкивают меня к воображаемой двери с табличкой «Выход».

Возможно, именно поэтому я так быстро невзлюбил Кловер. Раз за разом меня затыкали недоумки, просто неспособные широко мыслить, – особенно в начальной школе, где в маленьких городках человеку начинают промывать мозги прежде всего.

Помню, в первом классе мы проходили вычитание.

– Когда от одного отнимают другое, как это называется? – спросила учительница.

– Воровство! – крикнул я, очень довольный собой. Формально я не ошибся, но учительница считала иначе, судя по красноречивому взгляду, которым она меня сверлила после этого еще минуты три.

В том же году у нас состоялся день Отцов-основателей, помню его как вчера. Я вышел к доске с докладом в руках – много часов его писал – и рассказал классу все, что знал.

– Большинство Отцов-основателей были скрытыми гомосексуалистами и рабовладельцами, – сказал я.

Ясное дело, договорить мне не дали.

В тот день после школы моих родителей впервые вызвали «на разговор». Это стало началом моих сложных отношений с образовательной системой.

– Ну да, он странноват, и что такого? – спросила мама учительницу.

– Миссис Филлипс, ваш шестилетний сын на уроке заявил, что Отцы-основатели Соединенных Штатов были геями-рабовладельцами, – ответила та. – Не уверена, что подобное поведение можно назвать просто «странноватым».

– Это, наверное, я виноват, – сказал папа. – Он попросил меня рассказать ему какой-нибудь забавный факт про Отцов-основателей, ну я и рассказал.

– Он интересный факт просил, дубина! – гаркнула на него мама. – Это я ему сказала к тебе пойти! Неудивительно, что у мальчика проблемы в школе, у него же отец придурок!

– На самом деле, миссис Филлипс, – вмешалась учительница, – в первый день школы он рассказал классу, что это вы поведали ему, почему назвали его Карсоном, – потому что по телевизору показывали шоу Джонни Карсона как раз когда вы его, кгхм… делали.

Я впервые увидел, как мама громко и судорожно сглотнула.

– Ох, – сказала она. – Что ж, пожалуй, тут и впрямь моя промашка.

Именно тогда мои родители в последний раз появились на людях вместе. Как вы, вероятно, уже догадались, я еще и из тех ребят-циников, у которых нет нормальной семьи.

Только в десять лет, увидев, как общаются между собой чужие родители, я понял, что люди, оказывается, женятся по доброй воле, потому что друг друга любят. Мне всегда казалось, что это скорее такой закон – присылают тебе по почте конвертик, а в нем написано, когда, где и с кем тебе положено размножаться.

Любви у Нила с Шерил Филлипс было, как у кальмара с китом. Но те хоть делили целый океан, а мои родители – только дом в пригороде с тремя спальнями и двумя ванными.

Не сомневаюсь, что на свадьбе у них все было как-то так:

«Нил и Шерил, берете ли вы этого человека в совершенно не подходящие вам супруги, клянетесь ли всегда ругаться и спорить, в горе и в радости, но в основном в горе, в гневе и в безысходности, у психологов и терапевтов, обещаете ли бесить, а потом и ненавидеть друг друга отныне и пока вас не разлучит смерть, которая по вашей же милости и случится?».

Когда-то они, может, и любили друг друга или хотя бы так думали. Но в Кловере в определенном возрасте просто больше ничего не остается, кроме как жениться и завести детей. Идея, может, была и не очень, но от моих родителей ожидали именно этого, и они прогнулись под общество.

Мама, как могла, старалась все наладить между ними. Семейная жизнь моих родителей ездила по одним и тем же рельсам: папа недоволен, мама пытается исправить положение, папа все еще недоволен, маме надоедает пытаться, доходит до скандала – и все заново.

К несчастью, папа и не хотел, чтобы все наладилось, он хотел поскорее сбежать, как только будет возможность.

В конце концов мама уволилась с должности администратора медкабинета, потому что папа, цитирую: «Задолбался забирать Карсона из этой гребаной школы». Не то чтобы в риелторском агентстве ему приходилось работать допоздна, просто папа старательно уворачивался от всех своих отеческих обязанностей, как священник в борделе. (Извините уж, я просто невероятно доволен этим сравнением.)

Клянусь, иногда мне до сих пор слышится, как они собачатся на кухне. То полсотни баксов со счета испарились, то грязная тарелка в раковине валяется, – с девяти до десяти вечера они ругались, как по графику. Что ж, хоть какая-то стабильность была в моем детстве.

Наши соседи каждый вечер за ними подглядывали через забор. Я как-то попробовал продать им попкорн, но они отказались.

Шло время, Титаник нашей семьи продолжал тонуть. Но по какой-то извращенной причине я даже рад, что так вышло. В отчаянной попытке спастись я пришел к величайшему открытию в жизни – к словам. Я восхищался словами. Их было так много! Можно было рассказать историю, написать, как прошел мой день и как мне хотелось бы, чтобы он прошел… Безграничные возможности!

Каждый раз, заслышав, что родители опять за свое, я доставал карандаш и блокнот и ехал в город. И все вокруг мгновенно превращалось в белый шум, и меня больше ничего уже не волновало. Вот так я сохранял здравый смысл в этом дурдоме.

До апогея история с родителями дошла, когда умер дедушка, мамин отец. Бабушка переехала к нам жить на год, и ей поставили диагноз «болезнь Альцгеймера».

Она всегда была моей героиней и спасительницей. Когда у меня были проблемы в школе, она сажала меня к себе на колени и говорила: «Не позволяй этой училке тебя задеть, Карсон. Ты гениальный мальчик, а она просто злится, что ей урезали пенсию».

Было грустно смотреть, как она угасает. Даже ребенком я понимал, что что-то неладно.

Дома она обычно забредала в гардероб и каждый раз удивлялась, отчего ее комната стала такой маленькой. Соседи часто находили ее на улицах одну в поисках машины, которой у нее больше не было.

– Она в третий раз уже вот так шатается по городу, – сказал папа маме однажды в девять вечера.

– Она просто теряется и забывает, как выглядит наш дом, – ответила мама. – А у тебя какое оправдание?

– Я не шучу, Шерил, – сказал папа. – Решай: или уйду я, или она.

Тогда я впервые увидел, как мама лишилась дара речи. На следующий день я помог ей собрать бабушкины вещи.

И хотя бабушка с каждой секундой все глубже погружалась в маразм, она все понимала в тот день, когда мы поместили ее в Кловерский дом престарелых. И молчала. Мама тоже молчала, я подозреваю, ей было стыдно.

– Почему ты переезжаешь? – спросил я бабушку.

– Потому что здесь за мной присмотрят, – ответила она.

– А я разве не смогу за тобой присмотреть?

– Если бы, милый, если бы, – сказала бабушка и погладила меня по волосам.

Я чувствовал себя совершенно беспомощным, но попытался подбодрить ее так, как умел лучше всего.

– Я написал тебе рассказ, бабуль, – сказал я, протягивая ей бумажку.

– Да? Поглядим. – Бабушка взяла ее. – «Жил-был мальчик». – Она перестала читать, но не потому что надоело, просто я больше ничего не написал. – Что ж, рассказ неплохой, но надо бы его еще дополнить как-нибудь.

– Мама разрешила мне каждый день тебя навещать после уроков. И ездить сюда на велосипеде, – сказал я. – Я могу каждый день приносить тебе по рассказу!

– Было бы замечательно, – ответила бабушка и обняла меня. В глазах ее стояли слезы. Бабушка грустила, но я радовался, что могу хоть чем-то ей помочь. И до сих пор ни единого дня не пропустил.

Несмотря на все мамины попытки сохранить семью, папа в конце концов ушел, когда мне было десять.

Ту ночь помнит вся округа. Финал последнего сезона «Шоу Нила и Шерил» начался ровно в девять и затянулся до утра.

– Ты не можешь сейчас вот так уйти! Мы же только-только снова начали ходить на терапию! – кричала мама папе вслед, пока он шел к машине. Даже собирать вещи не стал – по дороге к двери просто похватал что под руку попалось, в том числе какое-то ацтекское украшение со стены. Не знаю, зачем оно ему понадобилось.

– Ни секунды больше в этом доме не останусь! – завопил он ей в ответ.

И с визгом колес уехал в ночь. Мама бежала за машиной и кричала:

– Ну и проваливай! И не возвращайся! Ненавижу тебя! Ненавижу!

Она рухнула на землю прямо во дворе и еще час там рыдала. Тогда я впервые понял, как папа все-таки был ей дорог. Спасибо тебе, господи, за оросители газона, не то она бы до утра там пролежала.

С тех пор мы с мамой остались вдвоем. Ну, еще как-то бабушка сбежала из дома престарелых и смоталась к нам на денек, но в основном – только мы.

Без папы жилось по-другому, гораздо тише. И хотя мама еще пару лет пыталась продолжать свои ссоры в девять вечера, теперь уже со мной, все равно стало спокойнее.

Теперь нам пришлось обходиться без взрослого мужчины в доме. Мама так и не научилась ставить рождественскую елку и зажигать ее, так что просто сказала всем, что мы теперь иудеи и вместо Рождества празднуем Хануку. Чинить вещи стало некому, так что за годы переломалось много всяких мелочей (а я уж точно за отвертку браться не собираюсь).

Мама с тех пор так и не пришла в себя. Не вернулась на работу, решила просто жить тем, что оставил нам дедушка. Ни с кем больше не встречалась, не выходила замуж, а папу заменила вином (и ох, до чего же страстным был этот роман!).

В последнее время она все больше сидит на диване и смотрит «Судью Джуди» и «Эллен». Раз в неделю моется (это если мне повезет), и в городе ее теперь знают как «ту дамочку, что ходит в продуктовый в халате и солнечных очках». Встречали ее, может быть?

Папу я видел с тех пор только дважды – на мой двенадцатый день рождения и на Рождество два года назад. Родитель-победитель, безусловно. Рядом с ним даже Кармен Сандиего[2]2
  Персонаж видеоигр, книг, комиксов и пр., злодейка и гениальная суперворовка.


[Закрыть]
надежным человеком выглядит.

– Где тебя носило? – не сдержался я, когда увидел его в последний раз.

– Переехал на север, к заливу, – ответил он так спокойно, будто рассказывал, что ел на обед.

– Зачем? – спросил я.

– Ищу себя, – сказал он.

Я изо всех сил попытался не расхохотаться, но ухмылку спрятать не смог.

– Все никак не найдешь, да?

Он так и не ответил.

Много лет я злился на родителей. Не понимал, как человек вроде меня мог родиться у таких, как они. Видимо, желание чего-то добиться в этой жизни – ген рецессивный.

Стоит, конечно, помнить, что многим, в конце концов, приходится куда хуже… пока автобиографии этих многих не окажутся успешнее моей. Вот тогда можно опять начинать жалеть себя. (Непопулярное мнение: ваша история грустная ровно до тех пор, пока вы не начнете на ней зарабатывать. После этого мне вас уже не жалко.)

Но давайте все-таки вернемся к тому, с чего я начал: живется мне отстойно, но скоро я отсюда выберусь. Мой путь лежит вперед и вверх, и никогда еще я не ждал будущего с таким предвкушением.

Что ж, пожалуй, истории моей жизни достаточно для одной записи. Я поначалу сомневался, стоит ли затевать всю эту ерунду с дневником, но теперь вижу, как она помогает. Я сейчас себя чувствую куда спокойнее, чем когда начинал писать. Я умиротворен, сосредоточен и… Твою мать, уже полночь, а у меня еще домашка по алгебре не готова! Мне пора!

3 октября

Ну и денек, причем он ведь еще даже не закончился. А начался утром, когда я встал ни свет ни заря, как и всегда.

Можно я просто скажу, что научно доказано: подростки лучше учатся и сдают контрольные, если уроки начинаются позже. Полагаю, кто-нибудь мог бы подумать об этом, если бы школа не была на самом деле государственным детсадом, который нужен исключительно затем, чтобы держать детей под присмотром. (Не знаю, как вам, а вот мне больше всего хочется творить беззаконие как раз с шести утра до трех дня. Браво!)

После четвертой или пятой попытки попасть по кнопке будильника я все-таки ожил. Потопал в ванную и обнаружил, что в школу пойду не один: на лбу у меня красовался здоровенный прыщ. Сам боженька при помощи угрей напоминает нам, что мы не идеальны, даже если не учитывать все остальные многочисленные наши недостатки. Вот спасибо, я-то уже почти и забыл.

Я оделся, пошел в гостиную и совершенно не удивился, обнаружив там маму в отключке. Только моя мама ухитряется каждое утро выглядеть так, будто вернулась с концерта «Guns N’ Roses». А я ведь точно знаю, что она вчера просто много раз подряд пересматривала фильм «На пляже».

Я отдернул занавески, и комнату озарил дневной свет. Каждый раз я надеюсь, что это вдохновит маму встать с дивана. И каждый раз боюсь, что она в конце концов просто сгорит дотла, как вампир.

– Мам, подъем! – Я шлепнул ее подушкой. – Ты опять вырубилась.

Мама задергалась под одеялом, как пойманный в рыболовную сеть тюлень.

– Ч-чего? – спросила она, придя наконец в себя.

– Мои поздравления, ты еще жива, – ответил я. Люблю по утрам приветствовать маму чем-нибудь таким позитивным, чтобы она чувствовала мою поддержку.

– Будь ты нормальным человеком, дал бы поспать! – пробурчала мама.

– Будь я нормальным человеком, сам бы тебя усыпил, – парировал я.

– Господи, моя голова… – Она вздохнула.

– Знаешь, вообще, по утрам голова сама по себе болеть не должна. – Я принес маме стакан воды и адвила. Ей не помешает.

Я оглядел кофейный столик – или, точнее сказать, кладбище лекарственных пузырьков и бутылок из-под вина, в которое он превратился.

– Ты уверена, что стоить запивать алкоголем все то, что прописывает тебе доктор Дилер? – спросил я маму.

– Его зовут доктор Вилер, и, может, профессионалы как-нибудь без тебя разберутся? – сказала она и приняла адвил. – Все эти наклейки с предупреждениями – для дилетантов.

За последние несколько лет отношения с врачом у мамы сложились весьма нездоровые. Нездоровые, потому что мне частенько кажется, что она возомнила, будто с ним встречается. Она реально просто выдумывает себе болезни, чтобы к нему сходить, и уверена, что, если не позвонит ему раз в неделю, он будет волноваться.

Впрочем, будь у меня пациентка, которая принимает таблеток больше, чем Джуди Гарленд и Мэрилин Монро вместе взятые, я бы тоже волновался. Но вряд ли мама такое волнение имеет в виду.

– Катись в школу, – сказала она, зарываясь лицом в подушку. – И если я буду спать, когда ты вернешься, только попробуй снова сунуть мой палец в миску с водой!

Я собрал школьные принадлежности и направился к двери.

– Пока! – крикнул я ей на прощание. – Я тоже тебя люблю!

Дедушка оставил мне «Корвейр» 1973 года с откидным верхом. Звучит круто, но на самом деле это консервная банка как она есть. И поскольку машина – самый стрессовый механизм на свете, а дедушка умер от сердечного приступа, можно смело сказать, что он завещал мне орудие собственного убийства.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3