Козьма Прутков.

Обнять необъятное. Избранные произведения



скачать книгу бесплатно

Выходит, Козьма Прутков и в самом деле скончался «естественной смертью», поскольку его творческие, а следовательно, жизненные силы иссякли.

Вследствие всяких огорчений, а также «органических причин» Козьма Прутков скончался 13 января 1863 года в два и три четверти часа пополудни. Обстоятельства, предшествовавшие скорбному событию, и само оно описаны в стихотворении покойного «Предсмертное» и некрологе, опубликованном в «Современнике».

В «завещании» Козьмы Пруткова можно было прочесть:

« Я… в особенности дорожил отзывами о моих сочинениях приятелей моих: гр. А. К. Толстого и двоюродных его братьев Алексея, Александра и Владимира Жемчужниковых. Под их непосредственным влиянием и руководством развился, возмужал, окреп и усовершенствовался тот громадный литературный талант мой, который прославил имя Пруткова и поразил мир своею необыкновенною разнообразностью…

Благодарность и строгая справедливость всегда свойственны характеру человека великого и благородного, а потому смело скажу, что эти чувства внушили мне мысль обязать моим духовным завещанием вышепоименованных лиц издать полное собрание моих сочинений, на собственный их счет, и тем навсегда связать их малоизвестные имена с громким и известным именем К. Пруткова».

Однако такое издание все откладывалось. Судя по сохранившейся наборной рукописи, еще в 1859 году была сделана очередная попытка, но издание не удалось по неизвестным причинам, хотя имелось цензурное разрешение.

По разнообразию жанров Козьма Петрович Прутков действительно превзошел своих предтеч и современников. Стихами он писал басни, эпиграммы, лирику, баллады. Не чужды ему были драматические жанры: комедия, водевиль, драма, мистерия, естественно-разговорное представление… В его прозе можно усмотреть автобиографический, публицистический, исторический и эпистолярный жанры. Он писал полемические статьи и проекты. И наконец, своими афоризмами прославился как философ.

До сих пор неясно, писал ли Козьма Прутков пародии, подражал ли знаменитым поэтам или был совершенно оригинальным писателем. Только настроишься на одну из этих трех его ипостасей, как тут же попадаешь впросак – по форме вроде бы одно, по содержанию другое, а пораскинешь умом, познакомишься поближе со всякими обстоятельствами его эпохи, и окажется там и третье, и четвертое, и пятое… Вот, казалось бы, дошел до дна, ан нет – не одно оно у произведения достопочтеннейшего Козьмы Петровича, а столько, что и со счету собьешься и уж не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать над несовершенством бытия и человеческой натуры, начинаешь думать, что глупость мудра, а мудрость глупа, что банальные истины и в самом деле полны здравого смысла, а литературные изыски при всей их занятности оборачиваются недомыслием.

Человеку свойственно обманываться, и литератору – в особенности. Но в минуты прозрения он видит ярче других собственные недостатки и горько смеется над ними. Себе-то правду говорить легко, другим – сложнее… Потому что горькой правды в чужих устах никто не любит.

И тогда появляется потребность в Козьме Пруткове, в его витиеватой правде, в мудреце, надевшем личину простака…

Козьма Прутков был очень популярен и по своим журнальным публикациям. Об успехе, которым он пользовался у многих русских классиков, мы уже упоминали. Салтыков-Щедрин по следам Пруткова создавал шуточные «проекты», афоризмы. «Но того, что однажды уже совершилось, никак нельзя сделать несовер-шившимся – это афоризм, которого не отвергнул бы даже Козьма Прутков». В стиле Пруткова написаны некоторые притчи в «Истории одного города». После «смерти» Пруткова его охотно цитируют Герцен, Тургенев, Гончаров, Достоевский, придумывают за него изречения. Некрасов: «Припомни афоризм Пруткова, что все на свете суета!» Чернышевский: «Скучно припоминать скучное», – говорит один из неизданных афоризмов Кузьмы Пруткова».

«Прижизненная и посмертная» слава его была так велика, что уже в 1873 году стихотворения Пруткова вошли в хрестоматию «Русские поэты в биографиях и образцах» . Было отмечено, что они «отличаются тем неподдельным, чисто русским юмором, которым так богата наша литература, справедливо гордящаяся целым рядом таких сатириков, как Кантемир, Фонвизин, Нарежный, Грибоедов, Гоголь, Казак Луганский (Даль), Основьяненко (Квитка) и Щедрин (Салтыков)».

Работу над отдельным изданием произведений Пруткова продолжал Владимир Жемчужников. 2 апреля 1876 года он писал издателю М. М. Стасюлевичу: «Собрание сочинений настоящего Пруткова приводится мною в окончательный порядок и, по изготовлении, будет Вам показано». Слово «настоящий» объясняется тем, что в газетах и журналах появлялось много подделок под Пруткова.

А. К. Толстой скончался в 1875 году. Александр Жемчужников занимал пост виленского гражданского губернатора. В архиве Вильнюса сохранилась докладная виленского генерал-губернатора Каханова товарищу министра внутренних дел, а потом министру И. Н. Дурново, в которой говорилось, что пребывание Жемчужникова на губернаторском посту невозможно из-за отсутствия у того желания заниматься службой, отказа присутствовать на некоторых заседаниях и «неподготовленности г. Жемчужникова различать серьезное от несерьезного». Особенное возмущение генерал-губернатора вызывало то, что Жемчужников «постоянно позволяет себе иронически относиться к разного рода распоряжениям, явно осуждая их, а при исполнении, как бы извиняясь, заявляет, что хотя он и сознает их нелепость и несправедливость, но, к сожалению, обязан исполнять…». Как видим, самый озорной из «прутковского кружка» в молодости, положивший начало творчества вымышленного поэта своими баснями, Александр не изменял себе и в пожилом возрасте. Только он и продолжал время от времени публиковать в газетах кое-что от имени Пруткова, но это была поверхностная эксплуатация уже сложившегося образа «директора Пробирной Палатки и поэта», что вызывало неодобрение остальных членов «прутковского кружка», считавших публикации «Сашенькиными глупостями».

В 1883 году Владимир и Алексей Жемчужниковы отдыхали во Франции, но в разных городах. Они «оттаивали от служебной кабалы», лечили старческие болезни, но работа над изданием Пруткова оживляла их, они переписывались, тщательно отбирали тексты, снабжали их комментариями. Был составлен биографический очерк. Вставлено девять новых стихотворений и басен. Алексей Жемчужников записывал в дневнике: «Много читал и исправлял рукописей Пруткова», «Написал для Пруткова… мистерию: «Сродство мировых сил». В комедии «Фантазия» были восстановлены и отмечены в примечаниях цензурные купюры. В других произведениях небольшие изменения придавали образу Козьмы Пруткова жизненность и законченность.

В январе 1884 года наконец вышло «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова с портретом автора», что стало настоящим событием в литературной жизни того времени. Первый тираж (600 экземпляров) был раскуплен сразу же. В одной из газет писали: «За исключением Некрасова, прочие современные поэты, даже из довольно крупных, очень скучают на полках книжных магазинов и по целым годам ждут покупателей. И вдруг шуточный поэт Козьма Прутков, слава которого относится к пятидесятым годам, разошелся в несколько дней!..»

Уже через месяц встал вопрос о втором издании. В 1916 году вышло двенадцатое издание. Немало изданий выходит и сейчас – от академических (с включением вариантов, произведений, отвергнутых цензурой и создателями Козьмы Пруткова, статей, воспоминаний, писем) до иллюстрированных и карманных.

Весьма скоро после выхода «Полного собрания сочинений» Козьма Прутков стал классиком русской литературы, занял прочное место в учебниках. Академик Н. А. Котляревский торжественно объявил: «Козьма Прутков – явление единственное в своем роде: у него нет ни предшественников, ни последователей». В 1898 году в «Энциклопедическом словаре» (изд. Брокгауза и Ефрона) появилась большая статья о Козьме Пруткове. С тех пор имя Козьмы Пруткова неизменно входит во все энциклопедии. И не только в нашей стране.

Вымышленная фигура, «директор Пробирной Палатки и поэт», Козьма Прутков так прочно утвердился в русской литературе, что ему могли бы позавидовать многие реально существовавшие писатели.

Вымышленное творчество Пруткова неотделимо от его вымышленной биографии, как неотделимы от них его внешность, черты характера… Он «смотрится» только в целом, неразделенном виде, таким его воспринимали современники, таким он дожил до наших дней.

Его издатели уверяли, что, «будучи умственно ограниченным, он давал советы мудрости; не будучи поэтом, он писал стихи и драматические сочинения; полагая быть историком, он рассказывал анекдоты; не имея образования, хоть бы малейшего понимания потребностей отечества, он сочинял для него проекты управления».

Прошло время, и стала очевидной некоторая поспешность их оценок. Да, он был «сыном своего времени, отличавшегося самоуверенностью и неуважением препятствий» . Но давно, очень давно стали замечать, что он, как говорят в народе, «дурак, дурак, аумный». Поэтнепоэт, а писал стихи так – дай Боже всякому. Не историк, а в исторических анекдотах у него больше от духа и языка эпохи, чем в иных увесистых томах. Образования не имел, а в своих проектах был прозорлив…

Время показало, что Козьма Прутков бессмертен.

Образ директора Пробирной Палатки и поэта – это замечательная находка, оцененная не только ее авторами. В веселую и умную игру включились и поддержали ее самые талантливые люди разных времен.

Пародии Козьмы Пруткова – забавное отражение целых литературных течений и явлений, в них косвенным образом воспроизводятся умонастроения общества. Порой они достигают такой силы и универсальности, что теряется ощущение времени – никто и не вспоминает обстоятельств, при которых они написаны. Прутков становится нашим современником.

В его облике и творчестве отразились очень многие приметы российской действительности. Его создатели были яркими представителями той культуры, которая, взяв у всего человечества лучшее, не порвала с родной почвой, так как только на ней и могла жить. Это русская культура XIX века, одно из высших достижений человеческого гения.


Дмитрий Жуков

Досуги и Пух и перья

Поощрение столь же необходимо гениальному писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза.

«Плоды раздумья» Козьмы Пруткова


DAUNEN UNO FEDERN

Предисловие

Читатель, вот мои «Досуги»… Суди беспристрастно! – Это только частица написанного. Я пишу с детства. У меня много неконченного (d’inachev?)! Издаю, пока, отрывок. Ты спросишь: Зачем? – Отвечаю: я хочу славы. – Слава тешит человека. Слава, говорят, дым; это неправда. Я этому не верю!

Я поэт, поэт даровитый! Я в этом убедился; убедился, читая других: если они поэты, так и я тоже!.. Суди, говорю, сам, да суди беспристрастно! Я ищу справедливости; снисхожденья не надо; я не прошу снисхожденья!..

Читатель, до свиданья! Коли эти сочинения понравятся, прочтешь и другие. Запас у меня велик, материалов много; нужен только зодчий, нужен архитектор; – я хороший архитектор!

Читатель, прощай! Смотри же, читай со вниманьем, да не поминай лихом!


Твой доброжелатель —

Козьма Прутков.


11 апреля

1853 года (annus, i).

Письмо известного Козьмы Пруткова к неизвестному фельетонисту «С.-Петербургских ведомостей» (1854 г.) по поводу статьи сего последнего[1]1
  Письмо это было напечатано в журнале «Современник» 1854 г.


[Закрыть]

Фельетонист, я пробежал твою статейку в № 80 «С. -Петербургских ведомостей ». – Ты в ней упоминаешь обо мне; это ничего. Но ты в ней неосновательно хулишь меня! За это не похвалю, хотя ты, очевидно, домогаешься моей похвалы.

Ты утверждаешь, что я пишу пародии? Отнюдь!.. Я совсем не пишу пародий! Я никогда не писал пародий! Откуда ты взял, будто я пишу пародии?! Я просто анализировал в уме своем большинство поэтов, имевших успех; – этот анализ привел меня к синтезису; ибо дарования, рассыпанные между другими поэтами порознь, оказались совмещенными все во мне едином!.. Прийдя к такому сознанию, я решился писать. Решившись писать, я пожелал славы. Пожелав славы, я избрал вернейший к ней путь: подражание именно тем поэтам, которые уже приобрели ее в некоторой степени. – Слышишь ли? – «подражание», а не пародию!.. Откуда же ты взял, будто я пишу пародии?!

В этом направлении написан мною и «Спор древних греческих философов об изящном». Как же ты, фельетонист, уверяешь, будто для него «нет образца в современной литературе»? – Я, твердый в своем направлении как кремень, не мог бы и написать этот «Спор», если бы не видел для него «образца в современной литературе»!.. Тебе показалась устарелою форма этого «Спора»; – и тут не так! Форма самая обыкновенная, разговорная, драматическая, вполне соответствующая этому истинно драматическому моему созданию!.. Да и где ты видел, чтобы драматические произведения были написаны не в разговорной форме?!

Затем ты, подобно другим, приписываешь, кажется, моему перу и «Гномов», и прочие «Сцены из обыденной жизни»?[2]2
  Под этими заглавиями были помещены в «Современнике» чужие, т. е. не мои, хотя также очень хорошие произведения на страницах «Ералаши». Смешивать эти произведения с моими могут только люди, не имеющие никакого вкуса и ничего не понимающие! Примечание К. Пруткова.


[Закрыть]
О, это жестокая ошибка! Ты вчитайся в оглавление, вникни в мои произведения, и тогда поймешь как дважды два четыре: что в «Ералаши» мое и что не мое!..

Послушай, фельетонист! – я вижу по твоему слогу, что ты еще новичок в литературе; однако ты уже успел набить себе руку; это хорошо! Теперь тебе надо добиваться славы; слава тешит человека!.. Слава, говорят, дым; но это неправда! Ты не верь этому, фельетонист! – Итак, во имя литературной твоей славы, прошу тебя: не называй вперед моих произведений пародиями! Иначе я тоже стану уверять, что все твои фельетоны не что иное, как пародии; ибо они как две капли воды похожи на все прочие газетные фельетоны!

Между моими произведениями, напротив, не только нет пародий, но даже не всё подражание; а есть настоящие, неподдельные и крупные самородки!.. Вот ты так пародируешь меня, и очень неудачно. Напр., ты говоришь: «пародия должна быть направлена против чего-нибудь, имеющего более или менее (!) серьезный смысл; – иначе она будет пустою забавою». Да это прямо из моего афоризма: «Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою »!..

В написанном небрежно всегда будет много недосказанного, неконченного (d’inachev?).


Твой доброжелатель —

Козьма Прутков.

Стихотворения
Мой портрет
 
Когда в толпе ты встретишь человека,
Который наг;[3]3
  Вариант: «На коем фрак». Примечание К. Пруткова.


[Закрыть]

Чей лоб мрачней туманного Казбека,
Неровен шаг;
Кого власы подъяты в беспорядке;
Кто, вопия,
Всегда дрожит в нервическом припадке, —
Знай: это я!
 
 
Кого язвят, со злостью вечно новой,
Из рода в род;
С кого толпа венец его лавровый
Безумно рвет;
Кто ни пред кем спины не клонит гибкой, —
Знай: это я!..
В моих устах спокойная улыбка,
В груди – змея!
 
Незабудки и запятки
Басня

 
Трясясь Пахомыч на запятках,
Пук незабудок вез с собой;
Мозоли натерев на пятках,
Лечил их дома камфарой.
 
 
Читатель! в басне сей откинув незабудки,
Здесь помещенные для шутки,
Ты только это заключи:
Коль будут у тебя мозоли,
То, чтоб избавиться от боли,
Ты, как Пахомыч наш, их камфарой лечи.
 

Честолюбие
 
Дайте силу мне Самсона;
Дайте мне Сократов ум;
Дайте легкие Клеона,
Оглашавшие фору?м;
Цицерона красноречье,
Ювеналовскую злость,
И Эзопово увечье,
И магическую трость!
 
 
Дайте бочку Диогена,
Ганнибалов острый меч,
Что за славу Карфагена
Столько вый отсек от плеч!
Дайте мне ступню Психеи,
Сапфы женственной стишок,
И Аспазьины затеи,
И Венерин поясок!
 
 
Дайте череп мне Сенеки;
Дайте мне Виргильев стих:
Затряслись бы человеки
От глаголов уст моих!
 
 
Я бы с мужеством Ликурга,
Озираяся кругом,
Стогны все Санктпетербурга
Потрясал своим стихом.
 
 
Для значения инова
Я исхитил бы из тьмы
Имя славное Пруткова,
 
 
Имя громкое Козьмы!
 
Кондуктор и тарантул
Басня

 
В горах Гишпании тяжелый экипаж
С кондуктором отправился в вояж.
Гишпанка, севши в нем, немедленно заснула.
А муж ее меж тем, увидя таранту?ла,
Вскричал: «Кондуктор, стой!
Приди скорей! Ах, Боже мой!»
На крик кондуктор поспешает
И тут же веником скотину выгоняет,
Примолвив: «Денег ты за место не платил!»
И тотчас же его пято?ю раздавил.
 
 
Читатель! разочти вперед свои депансы,
Чтоб даром не дерзать садиться в дилижансы,
И норови, чтобы отнюдь
Без денег не пускаться в путь;
Не то случится и с тобой, что с насекомым,
Тебе знакомым.
 

.

Поездка в Кронштадт

Посвящено сослуживцу моему по министерству финансов

г. Бенедиктову

 
Пароход летит стрелою,
Грозно мелет волны в прах
И, дымя своей трубою,
Режет след в седых волнах.
 
 
Пена клубом. Пар клокочет.
Брызги перлами летят.
У руля матрос хлопочет.
Мачты в воздухе торчат.
 
 
Вон находит туча с юга,
Всё чернее и черней…
Хоть страшна на суше вьюга,
Но в морях еще страшней!
 
 
Гром гремит, и молньи блещут…
Мачты гнутся, слышен треск…
Волны сильно в судно хлещут…
Крики, шум, и вопль, и плеск!
 
 
На носу один стою я[4]4
  Здесь, конечно, разумеется нос парохода, а не поэта; читатель сам мог бы догадаться об этом. Примечание К. Пруткова.


[Закрыть]
,
И стою я как утес.
Морю песни в честь пою я,
И пою я не без слез.
 
 
Море с ревом ломит судно.
Волны пенятся кругом.
Но и судну плыть не трудно
С Архимедовым винтом.
 
 
Вот оно уж близко к цели.
Вижу, – дух мой объял страх! —
Ближний след наш еле-еле,
Еле видится в волнах…
 
 
А о дальнем и помину,
И помину даже нет;
Только водную равнину,
Только бури вижу след!..
 
 
Так подчас и в нашем мире:
Жил, писал поэт иной,
Звучный стих ковал на лире
И – исчез в волне мирской!..
 
 
Я мечтал. Но смолкла буря;
В бухте стал наш пароход.
Мрачно голову понуря,
Зря на суетный народ,
 
 
«Так, – подумал я, – на свете
Меркнет светлый славы путь;
Ах, ужель я тоже в Лете
Утону когда-нибудь?!»
 
Мое вдохновение
 
Гуляю ль один я по Летнему саду[5]5
  Считаем нужным объяснить для русских провинциалов и для иностранцев, что здесь разумеется так называемый «Летний сад» в С.-Петербурге. Примечание К. Пруткова.


[Закрыть]
,
В компанье ль с друзьями по парку хожу,
В тени ли березы плакучей присяду,
На небо ли молча с улыбкой гляжу, —
Всё дума за думой в главе неисходно,
Одна за другою докучной чредой,
И воле в противность, и с сердцем несходно,
Теснятся, как мошки над теплой водой!
И, тяжко страдая душой безутешной,
Не в силах смотреть я на свет и людей:
Мне свет представляется тьмою кромешной,
А смертный – как мрачный, лукавый злодей!
 
 
И с сердцем незлобным, и с сердцем смиренным,
Покорствуя думам, я делаюсь горд;
И бью всех и раню стихом вдохновенным,
Как древний Аттила, вождь дерзостных орд…
И кажется мне, что тогда я главою
Всех выше, всех мощью духовной сильней,
И кружится мир под моею пятою,
И делаюсь я всё мрачней и мрачней!..
И, злобы исполнясь, как грозная туча,
Стихами я вдруг над толпою прольюсь —
И горе подпавшим под стих мой могучий!
Над воплем страданья я дико смеюсь.
 

Цапля и беговые дрожки
Басня

 
На беговых помещик ехал дрожках.
Летела цапля; он глядел.
«Ах! почему такие ножки
И мне Зевес не дал в удел? »
А цапля тихо отвечает:
«Не знаешь ты, Зевес то знает!»
 
 
Пусть баснь сию прочтет всяк строгий семьянин:
Коль ты татарином рожден, так будь татарин;
Коль мещанином – мещанин;
А дворянином – дворянин.
Но если ты кузнец и захотел быть барин,
То знай, глупец,
Что наконец
Не только не дадут тебе те длинны ножки,
Но даже отберут коротенькие дрожки.
 

Юнкер Шмидт

 
Вянет лист. Проходит лето.
Иней серебрится…
Юнкер Шмидт из пистолета
Хочет застрелиться.
 
 
Погоди, безумный, снова
Зелень оживится!
Юнкер Шмидт! честное слово,
Лето возвратится!
 
Разочарование

Я. П. Полонскому


 
Поле. Ров. На небе солнце.
А в саду, за рвом, избушка.
Солнце светит. Предо мною
Книга, хлеб и пива кружка.
 
 
Солнце светит. В клетках птички.
Воздух жаркий. Вкруг молчанье.
Вдруг проходит прямо в сени
Дочь хозяйкина, Маланья.
 


 
Я иду за нею следом.
Выхожу я также в сенцы;
Вижу: дочка на веревке
Расстилает полотенцы.
 
 
Говорю я ей с упреком:
«Что ты мыла: не жилет ли?
И зачем на нем не шелком,
Ниткой ты подшила петли? »
 
 
А Маланья, обернувшись,
Мне со смехом отвечала:
«Ну, так что ж, коли не шелком?
Я при вас ведь подшивала!»
 
 
И затем пошла на кухню.
Я туда ж за ней вступаю.
Вижу: дочь готовит тесто,
Для обеда, к караваю.
 
 
Обращаюсь к ней с упреком:
«Что готовишь? не творог ли? »
«Тесто к караваю». – «Тесто?»
«Да; вы, кажется, оглохли?»
 
 
И сказавши, вышла в садик.
Я туда ж, взяв пива кружку.
Вижу: дочка в огороде
Рвет созревшую петрушку.
 
 
Говорю опять с упреком:
«Что нашла ты? уж не гриб ли? »
«Всё болтаете пустое!
Вы и так, кажись, охрипли».
 
 
Пораженный замечаньем,
Я подумал: «Ах, Маланья!
Как мы часто детски любим
Недостойное вниманья!»
 
Эпиграмма
№ I

«Вы любите ли сыр?» – спросили раз ханжу.

«Люблю, – он отвечал, – я вкус в нем нахожу».


Червяк и попадья
Басня[6]6
  Эта басня, как и всё, впервые печатаемое в «Поли. собр. сочинений К. Пруткова», найдена в оставшихся после его смерти сафьянных портфелях, за нумерами и с печатною золоченою надписью: «Сборник неоконченного (d’inacheve)№».


[Закрыть]
 
Однажды к попадье заполз червяк за шею;
И вот его достать велит она лакею.
Слуга стал шарить попадью…
«Но что ты делаешь?!» – «Я червяка давлю».
 
 
Ах, если уж заполз к тебе червяк за шею,
Сама его дави и не давай лакею!
 

Аквилон

В память г. Бенедиктову



 
С сердцем грустным, с сердцем полным,
Дувр оставивши, в Кале
Я по ярым, гордым волнам
Полетел на корабле.
 
 
То был плаватель могучий,
Крутобедрый гений вод,
Трехмачтовый град плавучий,
Стосаженный скороход.
Он, как конь донской породы,
Шею вытянув вперед,
Грудью сильной режет воды,
Грудью смелой в волны прет.
И, как сын степей безгранных,
Мчится он поверх пучин,
На крылах своих пространных,
Будто влажный сарацин.
Гордо волны попирает
Моря страшный властелин,
И чуть-чуть не досягает
Неба чудный исполин.
Но вот-вот уж с громом тучи
Мчит Борей с полнощных стран.
Укроти свой бег летучий,
Вод соленых ветеран!..
Нет! гигант грозе не внемлет;
Не страшится он врага.
Гордо голову подъемлет,
Вздулись верви и бока,
И бегун морей высокий
Волнорежущую грудь
Пялит в волны и широкий
Прорезает в море путь.
 
 
Восшумел Борей сердитый,
Раскипелся, восстонал;
И, весь пеною облитый,
Набежал девятый вал;
Великан наш накренился,
Бортом воду зачерпнул;
Парус в море погрузился;
Богатырь наш потонул!
 
 
И страшный когда-то ристатель морей
Победную выю смиренно склоняет;
И с дикою злобой свирепый Борей
На жертву тщеславья взирает.
 
 
И мрачный, как мрачные севера ночи,
Он молвит, насупивши брови на очи:
«Всё водное – водам, а смертное – смерти;
Всё влажное – влагам, а твердое – тверди!»
 
 
И, послушные веленьям,
Ветры с шумом понеслись,
Парус сорвали в мгновенье;
Доски с треском сорвались.
И все смертные уныли,
Сидя в страхе на досках,
И неволею поплыли,
Колыхаясь на волнах.
 
 
Я один, на мачте сидя,
Руки мощные скрестив,
Ничего кругом не видя,
Зол, спокоен, молчалив.
И хотел бы я во гневе,
Морю грозному в укор,
Стих, в моем созревший чреве,
Изрыгнуть, водам в позор!
Но они, с немой отвагой
Мачту к берегу гоня,
Лишь презрительною влагой
Дерзко плескают в меня.
 
 
И вдруг, о спасеньи своем помышляя,
Заметив, что боле не слышен уж гром,
Без мысли, но с чувством на влагу взирая,
Я гордо стал править веслом.
 



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4