Константин Азадовский.

Бальмонт и Япония



скачать книгу бесплатно

Таким образом, еще задолго до своих путешествий в Египет, Океанию или Японию Бальмонт всерьез изучал древнюю культуру народов, населяющих эти страны, переводил их поэзию на русский язык. Видимо, в 1908 году Бальмонт впервые попытался перевести несколько образцов японской поэзии. 6 мая 1908 года он послал из Парижа в редакцию московской газеты «Русское слово» «несколько японских песен»[42]42
  ОР РГБ, ф. 259, оп. 11, ед. хр. 5, л. 3.


[Закрыть]
(судьба этих переводов неизвестна). Он умел настолько вжиться, «вчувствоваться» в чужие языки, обычаи и творения, что сближение с ними протекало для него совершенно естественно и безболезненно. «Погрузиться душою в восторг изучения, это я знаю, – утверждал Бальмонт. – Долгими, сложными, трудными путями сделать так, что в Индии ты индус, что в Египте ты египтянин и мусульманин с арабом, и жадный испанец в морях»[43]43
  Бальмонт К. Революционер я или нет. С. 15.


[Закрыть]
.

Поздней осенью 1909 года Бальмонту удается наконец осуществить давно задуманное им путешествие в Египет – страну, олицетворявшую для него «край Солнца». В одной из своих статей о Египте Бальмонт писал:

В какую страну ни пойди, услышишь хвалы Солнцу, уловишь любовь к нему – и в народной поговорке, и в цветистом слове поэта, и в точной формуле мыслителя. <…>

Все египетские боги качествами своими и свойствами тяготеют к богу Солнца – Ра и тонут в океане его бессмертного сияния. <…>

Вознеслись в Небо уходящие обелиски, символизирующие солнечную силу пола, а равно устремленность души к Жизнедателю-Солнцу. Вознеслись безмерными и молитвенно-стройными громадами Пирамиды, в которых обманно видят лишь огромные гробницы, тогда как они являют взнесенность души к Солнцу…[44]44
  Бальмонт К. Солнечное единобожие: Очерк // Русское слово. 1910. № 146, 27 июня. С. 4.


[Закрыть]

В своих очерках, посвященных Египту, Бальмонт обстоятельно рассказывал русским читателям о мифологии, истории, религиозных верованиях и культах Египта. Готовясь к своей поездке в «край Солнца», Бальмонт изучал труды французских египтологов, пытаясь приблизиться к «тайне» этой древней страны.

Однако субъективность восприятия неизменно одерживала в Бальмонте верх над любым знанием; «край Озириса» рисовался поэту в розовых, романтических красках. Бальмонту всегда было важно обнаружить в той или иной стране близкие и созвучные ему приметы, отыскать в современности архаику, «седую старину», окунуться в жар лелеемого им Солнца. Поэтому достоверные описания и вполне адекватные частные наблюдения неизменно перемежаются в очерках и письмах Бальмонта с поэтическими восторгами и наивной умиленностью перед непознаваемым, таинственным, «первозданным» миром и его обитателями. «Нил, – утверждал Бальмонт в одном из очерков, – по самому существу своему таинственен и не поддается ни изъяснению, ни зачарованию магическому. <…> Два есть Нила – земной и небесный»[45]45
  Бальмонт К. Нил // Русское слово. 1910. № 132, 11 июня. С. 2.
  Бальмонт и впоследствии не раз вспоминал о Египте с острым ностальгическим чувством, продолжал интересоваться этой страной и мечтал посетить ее вновь. «Как Ваша книга о Египте? – спрашивает он Д. С. Мережковского 29 ноября 1921 г. из Сен-Бревена. – Жду и с чаянием, и с нетерпением. О, если бы сейчас быть в Луксоре, в Каире, где так веще-напоминательно звенят, паря в египетском небе, огромные перелетные ястреба! В наши растерзанные дни нет места более желанного для того, кто любит пряжу мыслей и духовных угаданий» (ОР РГБ, ф. 374, карт. 16, ед. хр. 14; рукописная копия Н. К. Бруни).


[Закрыть]
.

25 октября 1911 года поэт писал из Бретани в редакцию «Русского слова» (Ф. И. Благову):

В конце ноября или в самом начале декабря я уезжаю в кругосветное путешествие. Индия, Индо-Китай, Индийский архипелаг, Австралия, Океания, Калифорния, Мексика. Я буду, конечно, излагать в очерках свои путевые впечатления. Причем заранее сообщаю, что они будут чисто художественные, эти очерки, без обременения их эрудицией, как это было (по свойству предмета) с очерками египетскими. <…> Проезжая по таким странам, как Индия, Индо-Китай и Австралия, призванным сыграть в недалеком будущем – быть может, в нашем Завтра – крупную историческую роль, я буду, конечно, говорить, и в очень определительных словах, о настоящем состоянии этих стран с точки зрения непосредственного практического интереса.[46]46
  ОР РГБ, ф. 259, оп. 1, ед. хр. 5, л. 6–17.


[Закрыть]

Наиболее продолжительным и важным по своим последствиям было для Бальмонта его «кругосветное» путешествие, начавшееся в конце января 1912 года[47]47
  См. стихотворение Волошина «Напутствие Бальмонту», написанное 22 января 1912 г. в Париже: «О, поэт пленительнейших песен! Ты опять бежишь на край земли…» (Волошин М. Собр. соч.:. В 13 т. М.: Эллис Лак, 2003. Т. 1: Стихотворения и поэмы 1899–1926 / Сост., подгот. текста В. П. Купченко, А. В. Лаврова. С. 197).


[Закрыть]
. «25-го января нов<ого> ст<иля> я уезжаю в Англию, а оттуда в страны дальние, в Южную Африку и во всяческие южные области, какие доступны для обычного путника на Земном шаре», – писал Бальмонт А. М. Ремизову 4 января 1912 года[48]48
  РНБ, ф. 634, оп. 1, ед. хр. 54, л. 4.


[Закрыть]
. 1 февраля 1912 года Бальмонт и Е. К. Цветковская отплывают из Лондона на Канарские острова (Тенерифе), а оттуда – к мысу Доброй Надежды (Кейптаун). Около месяца провел Бальмонт в Южной Африке, где посетил селения бушменов и зулусов; в Иоганнесбурге, одном из крупнейших городов Южно-Африканской Республики, он задерживается лишь на один день. Позднее Бальмонт подытоживал свои впечатления:

Южная Африка кажется сладкоблагоуханным садом – страна исполинского размаха природы с черными детьми – зулусами, с их гортанным голосом, с их непередаваемой торжественностью, с какою у них делаются самые обыкновенные вещи.[49]49
  Дубас В. «Океания»: Лекция К. Д. Бальмонта // Вокруг света. 1913. № 44, 17 ноября. С. 717. Перепеч.: Солнечная пряжа: Научно-популярный и литературно-художественный альманах. Иваново-Шуя, 2010. Вып. 4. С. 132–136 (материал подготовил Б. Сидоров).


[Закрыть]

В конце марта 1912 года Бальмонт отплывает из Кейптауна; его путь лежит через Мадагаскар на остров Тасмания, где он знакомится с городами Хобарт (столица острова) и Лонсестон. «Скучный Гобарт. Неуютная Тасмания. На этом острове английские поселенцы бесчеловечно истребили всех тасманийцев»[50]50
  Бальмонт К. Из южных далей // Русское слово. 1912. № 175, 29 июля. С. 4.


[Закрыть]
. Сходный по содержанию отзыв о Хобарте дается в одном из писем к А. Н. Ивановой[51]51
  Анна Николаевна Иванова (1877–1939) приходилась Бальмонту отдаленной родственницей. Ее мать Е. М. Иванова (урожд. Сабашникова) была сестрой В. М. Сабашникова, двоюродного брата известных издателей М. и С. Сабашниковых. Е. М. Иванова рано умерла, и Анна (Нюша) воспитывалась в семье В. М. Сабашникова и его жены М. А. Сабашниковой (урожд. Андреева), сестры Е. А. Андреевой-Бальмонт, запечатлевшей ее привлекательный образ в своих воспоминаниях: «…Кроткая, тихая, красивая девушка <…> она была всегда одинаково внимательна и нежна к Бальмонту, которого очень любила. Бальмонт платил Нюше таким же, никогда не ослабевающим чувством, которое было нежней простой дружбы. Нюша жила в нашей квартире с Бальмонтом и со мной, и без меня. И когда Бальмонт писал мне, он в каждом письме упоминал о ней, и всегда одинаково ласково <…>. При всей своей нежности к Бальмонту, Нюша никогда не служила ему, не преклонялась перед всеми его “хочу”, не возводила его капризов в “волнения поэта”, как это делала Елена, идолопоклоннически обожавшая Бальмонта и служившая ему самозабвенно» (Воспоминания. С. 385, 387).
  Бальмонт посвятил А. Н. Ивановой несколько строк в стихотворении «Имена» («Ко мне подходит тихо Анна, / И в тихой я легенде с ней») и сонет «Анна» («Цвели цветы на преломленьи лета…») (Бальмонт К. Д. Дар земле. С. 99 и 114).


[Закрыть]
: «Этот город, бывшее место каторги, произвел на меня самое мучительное впечатление. Не знаю почему. Он ничтожен – и только. Но там есть великолепный музей и в получасе ходьбы прекрасный ботанический сад и возможности поездок. Однако уже через несколько часов по приезде на меня напала невыносимая тоска»[52]52
  ОР РГБ, ф. 374, карт. 9, ед. хр. 25, л. 10 (письмо из Мельбурна от 21–22 апреля 1912 г.).


[Закрыть]
.

В середине апреля путешественники достигли берегов Австралии. «На траме и пешком, вчера и сегодня, исследовал чуть ли весь Мельбурн, – рассказывал Бальмонт А. Н. Ивановой 22 апреля. – Чудовищно-огромный, безжизненный город. Жители – какая-то английская помесь 3-го сорта. Хороша лишь бухта огромная».

16 мая Бальмонт все еще в Австралии. «Я невольно задержался в Аделаиде, – пишет он А. Н. Ивановой, – и тоскую. Уже должен был бы ехать на корабле “Mоаnа” (что по-маорийски означает “Море”) в Новую Зеландию, но дело в том, что Елена захворала, пролежала в лихорадке неделю, и мы не могли уехать <…> уезжаем послезавтра в Мельбурн, а 22-го оттуда на корабле “Warrimoo” отбываем в Auckland <Окленд – англ.>».

О дальнейшем маршруте Бальмонта мы узнаем из его письма, написанного неделю спустя – 23 мая:

Я отправлю тебе это письмишко завтра в Гобарте. Волею корабля «Warrimoo» мы заезжаем туда на несколько часов. 31-го я буду в Веллингтоне. Оттуда хочу проехать до Оклэнда сушей – очень красивый путь. Если найду место на корабле, я уеду из Н<овой> Зеландии 18-го июня, на Тонга-Табу[53]53
  Тонга-Табу (Тонгатабу) – остров в Тихом океане, крупнейший в архипелаге Тонга.


[Закрыть]
лишь заеду и прямо отправлюсь на Самоа.

По мере удаления от «европеизированной» Австралии в тоскливом настроении Бальмонта, на которое он жалуется в предыдущих письмах, наступает решительный перелом: поэт радуется приближению Полинезийских островов (Океания) – главной цели путешествия. Письмо к А. Н. Ивановой от 28 мая, написанное в городе Данедин (на новозеландском острове Южный), окрашено уже в более радужные тона:

…Сегодня мы прибыли в красивый Дёнидин – какая-то смесь Норвегии с Шотландией ? la polyn?sienne <на полинезийский лад – франц.>, и я блуждал в окрестных холмах так высоко, вольно и просторно. <…> Я радуюсь срокам, время проходит, и я счастлив приездом сюда – вот уже преддверье Океании. <…> На Австралию и глядеть мне не хотелось. Теперь опять повеяло чем-то светлым.

Посетив и другие города Новой Зеландии, Бальмонт в начале июня добирается до островов Полинезии. Пребывание его в Океании длилось несколько недель. Поселившись на Самоа в поселке Анайя, Бальмонт совершает оттуда поездки по близлежащим островам (Тонга, Фиджи и др.). «Завтра на рассвете я уезжаю на Фиджи, где буду лишь мельком», – извещает он свою приятельницу в письме от 26 июля.

Прикосновение к жизни островитян обернулось для Бальмонта глубочайшим переживанием, которое впоследствии не раз отразится в его письмах, статьях, стихах. Бальмонту казалось, что он нашел наконец счастливых «наивных» людей, воедино слитых со стихиями (Солнцем, Водой, Ветром) и еще находящихся на «естественной» ступени развития. Бальмонт верил, что на островах Океании еще продолжается «золотой век» человеческого «детства». Особенно восхищало русского поэта «непосредственное» искусство островитян, вырастающее из их мифологического религиозного мышления.

Земля, взрастившая или приютившая смуглоликих маори, еще не утратила древних своих миротворческих способностей и хотений. <…> Мне вспоминаются пляски самых красивых островитян, золотистых самоанцев, и наивные строки, внушенные этими плясками. <…> Солнце, море и воздух свободно входят в жизнь океанийцев, свободно островитяне воспринимают влияние волн, ветров, закатов и рассветов.[54]54
  Бальмонт К. Островитяне // Современное слово. 1913. № 2098, 10 ноября. С. 2.


[Закрыть]

Океания, таким образом, предстала Бальмонту как полная противоположность «цивилизованному» европейскому миру с его условностями и ложными ценностями, где «народы лелеют кровавые замыслы, а отдельные люди терзают друг друга». Здесь же, в далекой Океании, все проникнуто, по словам Бальмонта, «солнечной океанической жаждой любви», дышит «любовью и свободой»[55]55
  Бальмонт К. Острова счастливых. Самоа: (Из путевого дневника) // Биржевые ведомости (утр. вып.). 1916. № 15835, 1 октября. C. 2.


[Закрыть]
.

12 августа Бальмонт, ненадолго вернувшийся в Австралию, пишет из Сиднея в Москву:

Фиджийцы были гостеприимны, но я не задержался на Фиджи и, осчастливленный находкой утащенного багажа, отбыл и прибыл в Сидней, очаровательный город, разбросанный над огромной горной бухтой. <…> Я в волнении большом, ибо вот в эти самые часы я решаю свой окончательный маршрут. В субботу, 17-го, я уезжаю на голландском корабле «Linschoten» на Яву в Сурабайю[56]56
  Город в Индонезии на острове Ява.


[Закрыть]
и оттуда в Батавию[57]57
  Голландское название Джакарты, столицы Индонезии.


[Закрыть]
, где буду числа 7-го сентября. На Новой Гвинее буду лишь проездом. На Яве тоже не хочу долго быть (недели две) и через Сингапур, где мой круговой билет кончается, уезжаю в Сайгон, откуда по лесной реке поеду к развалинам храмов Хмера (Ангкор и др.). Вернусь в Сайгон, где буду ждать монет (написал Кате[58]58
  Т. е. Андреевой-Бальмонт.


[Закрыть]
) и по получении их приобрету проезд через Индию (Цейлон, Калькутта, Бенарес, Бомбей, Марсель).

Наконец, 16 августа из Сиднея Бальмонт сообщает А. Н. Ивановой:

…Завтра в 10 ч<асов> у<тра> уезжаю через Новую Гвинею в Батавию. <…> На Яве пробуду три недели и через Сингапур поеду в Индо-Китай. До Сайгона всего двое суток езды. Пиши мне туда, Indo-Chine, Saigon <Индокитай, Сайгон – франц.>. Потом в Colombo, Ceylon <Коломбо, Цейлон – англ.>. Радость, мой возвратный путь начался.

Новая Гвинея, которую посетил Бальмонт, покорила его опять-таки своим «первобытным» обликом. «Я понимаю, – писал Бальмонт Д. Н. Анучину 16 августа, – почему Миклухо-Маклай, с детства меня пленивший, так возлюбил папуа и был ими возлюблен. Я думаю, что сейчас на всем земном шаре есть только две страны, где сохранилась святыня истинной первобытности: Россия и Новая Гвинея»[59]59
  Цит. по: Анучин Д. Заморское путешествие К. Д. Бальмонта. С. 2.


[Закрыть]
. Общаясь с туземцами островов Самоа, Фиджи, Новая Гвинея и др., Бальмонт внимательно наблюдал их обычаи, собирал предметы их культа и быта. Из своего путешествия Бальмонт привез в Европу множество фотографий, а также богатую этнографическую коллекцию, которую он пожертвовал затем Антропологическому музею Московского университета[60]60
  См. заметку без подписи, озаглавленную «Коллекции Бальмонта», в газете «День» (1913. № 90, 3 апреля. С. 2).


[Закрыть]
.

Чем сильнее восхищался Бальмонт обитателями океанских островов, тем более обострялось в нем чувство неприязни к колонизаторам-англичанам. «Сидней – капризно раскинувшийся город, – пишет он в том же письме Анучину. – И люди здесь приятнее. Но ненависть к англичанам у меня укрепилась безвозвратно. Я не мог бы жить в Англии. Эта тупость их возмутительна. Они ничего не понимают и не чувствуют»[61]61
  Анучин Д. Заморское путешествие К. Д. Бальмонта. С. 2.


[Закрыть]
. Впоследствии в своих лекциях об Океании Бальмонт рассказывал:

Англичане уничтожили красивые смуглолицые племена тасманийцев, и от них не осталось и следа. В Австралии то же явление – систематическое истребление туземцев. Жестокость англичан превосходит жестокость испанцев при покорении последними Мексики. Творцы политической свободы, они не могут понять просто человеческой свободы…[62]62
  Дубас В. «Океания»: Лекция К. Д. Бальмонта. С. 717.


[Закрыть]

Бесспорно, заслуга Бальмонта в том, что он – в отличие от многих европейцев – обратил внимание на бедственное и бесправное положение туземцев, горячо сочувствовал им и возмущался жестокостью английских колонизаторов. В целом же ситуацию в «странах Солнца» поэт оценивал далеко не объективно. Он безмерно идеализировал жителей Океании и видел их только такими, какими хотел видеть, – наивными, чистыми, свободными людьми, предающимися «естественной» любви на лоне природы, поющими и пляшущими в лучах Солнца или при свете Луны. Бальмонт словно не задумывался над тем, каковы реальные условия жизни этих «детей природы», занятых тяжким изнурительным трудом, ведущих ежедневную борьбу за свое существование. Романтическое очарование «островитянами» лишало Бальмонта возможности взглянуть на них трезво и непредвзято. Это относится в равной степени и к его суждениям о Мексике, Египте и других странах (впоследствии – Японии).

Восторженность, владевшая Бальмонтом в Океании, не оставляет его и на Яве, главном острове Индонезии. 15 сентября он рассказывает А. Н. Ивановой:

…Я весь в моей яванской сказке, в этих лицах, неожиданно живописных, во всех впечатлениях Востока с его яркими красками и могучими деревьями, и нежными розовыми лотосами, и красной акацией, и птицами-небылицами. Вот уже целую неделю я в непрерывной волне впечатлений. <…> Еду в Бейтензорг, в сад знаменитый.[63]63
  Имеется в виду знаменитый ботанический сад в городе Бейтензорг (в западной части Явы). О его посещении Бальмонт упоминает также в письме к А. Н. Ивановой от 19 сентября: «Да, я был там, где собраны деревья со всего земного шара. <…> Таких цветов, орхидей и лотосов я еще не видал».


[Закрыть]

Два последующих месяца Бальмонт проводит главным образом на Цейлоне и в Индии, которую он проехал от Тутикорина до Агры и Дели. Эта завершающая часть путешествия описана Бальмонтом в следующих словах:

Заезжал на Яву, где прожил некоторое время, был проездом на острове Целебес, затем проехал на Цейлон и отсюда, заглянув на Суматру, – в Индию. Индию объездил всю – от Бенареса и Агры до Бомбея. Остался в восторге от древних индусских храмов.[64]64
  Г. – Н. К. Д. Бальмонт о своих скитаниях: (Беседа) // Утро России. 1913. № 104, 7 мая. С. 4.


[Закрыть]

Впрочем, Индия отчасти разочаровала Бальмонта; своей нищетой она напомнила ему Россию. «Трижды несчастная страна – безвозвратно пригнетенная», – говорил он об Индии[65]65
  Н. Л<ернер>. «Заморское» путешествие поэта К. Д. Бальмонта // Вокруг света. 1913. № 15, 14 апреля. С. 248.


[Закрыть]
. Тем не менее Бальмонт увлекается древнеиндийской поэзией и принимается за перевод санскритской поэмы Ашвагхоши «Жизнь Будды». Переложение на русский язык памятников индийской культуры, прежде всего драм Калидасы, займет в дальнейшем видное место в ряду других переводческих работ Бальмонта. «Вот и кончен мой путь…» – писал поэт А. Н. Ивановой 28 ноября из Бенареса. Месяц спустя он – через Порт-Саид и Марсель – возвращается в Париж. В заметке, напечатанной в журнале «Вокруг света», говорилось:

Из всего путешествия Бальмонт вынес убеждение, что человечество в своей истории переходит от ошибки к ошибке и что теперешняя его ошибка – «порывание связи с землей и союза с солнцем – есть самая прискорбная и некрасивая из всех его ошибок».

Было бы интересно, если бы Бальмонт познакомил русскую читающую публику с своими впечатлениями от виденных им картин тропической природы и образным языком передал свои настроения.[66]66
  Там же.


[Закрыть]

Бальмонт исполнил пожелание, высказанное Н. О. Лернером В 1913 году поэт многократно выступал на страницах русских периодических изданий со своими стихами и очерками, пытаясь выразить в них впечатления от путешествия «через три океана». Значительная часть опубликованного им – переложения народных легенд, преданий и поверий народов Океании. Очерки и переводы поэта печатались на страницах самых читаемых русских газет – «Биржевые ведомости», «Русское слово» и др.[67]67
  Основной перечень обработанных Бальмонтом сказок, преданий и легенд народов Океании см. в статье: Рождественская И. С. Фольклор Океании в сказках К. Д. Бальмонта // Русский фольклор: Материалы и исследования. Л.: Наука, 1978. Т. 18. С. 96–114.


[Закрыть]
Стихотворения же, навеянные «кругосветным» плаванием Бальмонта, были собраны в его книге «Белый Зодчий»[68]68
  Бальмонт К. Белый Зодчий. Таинство Четырех Светильников. СПб.: Сирин, 1914.


[Закрыть]
, в разделе «Жужжанье струн». Поэт воспевает экзотическую красоту Океании и ее «смуглоликих» жителей, которых он неизменно уподобляет детям. Обращаясь, например, к острову Тонга-Табу, Бальмонт восклицает:

 
Я люблю тебя за то, что все тонганцы – дети,
Всех блаженней, простодушней, всех светлей на свете.[69]69
  Там же. С. 116.


[Закрыть]

 

«Кораллы лазурные», базальтовые горы, атоллы-оазисы, сонные лагуны, стройные пальмы, океанские волны, «круглых рифов мир затонный» – таков пейзаж этих стихотворений, среди которых встречаются и великолепные строки, напоминающие по силе и звучности лучшие образцы бальмонтовской лирики. Вот одно из них – стихотворение, посвященное острову Фиджи:

 
Последний оплот потонувшей страны,
Что в синих глубинах на дне.
Как крепость, излучины гор сплетены
В начальном узорчатом сне.
 
 
Утес за утесом – изваянный взрыв,
Застывший навек водомет,
Базальты и лавы взнесенный извив,
Века здесь утратили счет.
 
 
Гигантов была здесь когда-то игра,
Вулканы метали огонь.
Но витязь Небесный промолвил – «Пора»,
И белый означился конь.
 
 
Он медленно шел от ущербной Луны
По скатам лазурных высот,
И дрогнули башни великой страны,
Спускаясь в глубинности вод.
 
 
Сомкнулась над алой мечтой синева,
Лишь Фиджи осталось как весть,
Что сказка была здесь когда-то жива
И в грезе по-прежнему есть.
 
 
И черные лица фиджийцев немых,
И странный блестящий их взор,
О прошлом безгласно тоскующий стих —
Легенда сомкнувшихся гор.[70]70
  Там же. С. 133–134.


[Закрыть]

 

Кроме того, во время своего путешествия Бальмонт не только восхищался аборигенами океанийских островов, их древними мифами и легендами, которые он впоследствии не раз пересказывал по-русски, – поэт ощущал себя в известной мере и этнографом, обязанным собирать предметы материальной культуры, образцы жизни и быта нынешних обитателей этого малоизученного тогда и малоизвестного в Европе архипелага. Переписываясь с академиком Д. Н. Анучиным, он посылал ему части своих коллекций, «некоторые образцы которых (ценящиеся теперь довольно дорого) ему удалось приобрести»[71]71
  Анучин Д. Н. Заморское путешествие К. Д. Бальмонта. С. 2.


[Закрыть]
. Д. Н. Анучин упоминает также про «серии прекрасных фотографий маорийских типов», которую выслал ему Бальмонт из Окленда[72]72
  Там же.


[Закрыть]
.

Весной 1913 года после долгих лет вынужденной эмиграции Бальмонт возвращается из Франции в Россию. Его шумно и радостно приветствуют в Москве и Петербурге; он – широко известный и признанный поэт. В 1913–1914 годах Бальмонтом овладевает новое увлечение: Грузия. Он занимается грузинским языком и приступает к работе над бессмертной поэмой Руставели (в переводе Бальмонта – «Носящий барсову шкуру»).

В апреле 1914 года Бальмонт впервые приезжает в Тифлис; его выступления в грузинской столице проходят с огромным успехом. У поэта завязываются тесные отношения с известными деятелями грузинской культуры (А. Канчели, Г. Робакидзе, Т. Табидзе, П. Яшвили и др.).

Летом 1914 года в местечке Сулак на берегу Атлантического океана (во Франции) Бальмонт узнает о начале Первой мировой войны; это событие поэт воспринимает как «злое колдовство», которое «будет бродить еще долго»[73]73
  Воспоминания. С. 447 (письмо из Парижа от 15/28 января 1915 г.).


[Закрыть]
.

Конец 1914-го и начало 1915 года Бальмонт проводит в Париже, работая над переводом драм Калидасы. Поэта неудержимо тянет в Россию. «Я чувствую, что я бесконечно теряю как поэт, оттого, что я не живу в России, а лишь приезжаю туда. Я безусловно хочу жить в России, а за границу только приезжать», – пишет он Е. А. Андреевой из Парижа 5 / 18 января 1915 года[74]74
  Там же.


[Закрыть]
. Весной 1914 года через Англию, Норвегию и Швецию Бальмонт возвращается в Россию.

С сентября по декабрь 1915 года Бальмонт совершает длительное турне по России, выступает с лекциями (темы лекций: «Океания», «Лики Женщины», «Любовь и Смерть в мировой поэзии» и др.). В октябре 1915 года Бальмонт снова в Грузии; в Тифлисе и Кутаиси он читает отрывки своего перевода поэмы Руставели. Затем – выступления в волжских, уральских и сибирских городах (Саратов – Самара – Пенза – Уфа – Пермь – Тюмень – Омск – Екатеринбург – Вологда). Вечера Бальмонта в провинциальных городах протекали, как правило, с огромным успехом. Особенно ярко и вдохновенно поэт говорил об Океании, как бы пытаясь заразить слушателей своим энтузиазмом и увлечь их мысленно «в мир коралловых атоллов и лагун, этих изумрудов на лазури воды, к милым золотистым людям, жителям стран, где безмятежно родятся и умирают счастливые дни под аккомпанемент веселого смеха, под расцвет влюбленных улыбок»[75]75
  С. В. Лекция К. Д. Бальмонта // Уральская жизнь (Екатеринбург). 1915. № 263, 26 ноября. С. 3.


[Закрыть]
.

В этот период у Бальмонта – видимо, в связи с его неутомимой работой над переводами грузинской и древнеиндийской классики – заметно обостряется интерес к Востоку. Летом 1915 года, отдыхая в деревне Ладыжино близ Тарусы, Бальмонт вновь обращается к китайской истории и культуре. «Я увлекся китайцами. Что-то грезится напевное», – признается поэт в письме к Елене Цветковской от 17 июля 1915 года[76]76
  ОР РГБ, ф. 374, карт. 4, ед. хр. 10, л. 3.


[Закрыть]
. В тот же день он пишет ей:

Читаю «Мифы китайцев» и прошу <…> поискать у Вольфа или Суворина того же С. Георгиевского книги «Первый период китайской истории» (3 р.) и «Принципы жизни Китая» (2 р. 50 к.). Сам же я заказал Вольфу наложенным платежом «О корневом составе китайского языка» и «Анализ иероглифической письменности китайцев». Осенью найду себе китайца и буду читать с ним Лао-Цзе.[77]77
  Там же, л. 4. Упоминаются труды известного русского синолога С. М. Георгиевского (1851–1893): Георгиевский С. М. 1) Мифические воззрения и мифы китайцев. (С таблицей китайских иероглифов). СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1892; 2) Первый период китайской истории (до императора Цинь-шихуан-ди). СПб.: Печатня А. Григорьева, 1885; 3) Принципы жизни Китая. СПб.: [А. Я. Панафадин], 1888; 4) О корневом составе китайского языка, в связи с вопросом о происхождении китайцев. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1888; 5) Анализ иероглифической письменности китайцев как отражающий в себе историю жизни древнего китайского народа. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1888. В письме к Е. К. Цветковский от 3 августа 1915 г. поэт сообщал, что получил от С. Полякова две книги С. Георгиевского – «О корневом составе…» и «Анализ иероглифической письменности». «Не покупай других книг Георгиевского. Достану», – добавляет он (в том же письме) (ОР РГБ, ф. 374, карт. 4, ед. хр. 11, л. 6).


[Закрыть]

Осенью 1915 года Бальмонт принимает твердое решение: совершить весной 1916 года еще одну гастрольную поездку по сибирским городам (по договоренности, достигнутой им со своим новым импресарио М. А. Меклером[78]78
  См. о нем: Воспоминания. С. 466 и 473 (письма Бальмонта к жене от 14 ноября 1915 г. и 25 января 1916 г.).


[Закрыть]
). 14 ноября 1915 года он извещает Елену Цветковскую:

Поездка: март и апрель. Путь: Петроград, Харьков, Екатеринослав, Оренбург, Томск, Барнаул, Новониколаевск, Иркутск, Благовещенск, Чита, Харбин, Владивосток, Хабаровск. Пасха – в Японии, где Агни и Ата[79]79
  Так Бальмонт именовал себя и Елену.


[Закрыть]
должны быть вместе. <…> Выступать я буду с двумя вещами: «Любовь и Смерть в Мировой Поэзии» и «Крестоносец Любви Шота Руставели», – будем писать их вместе, как вместе писали мою бессмертную «Поэзию как Волшебство». <…> Меня ведут звезды, и мы будем больше, а не меньше, вместе от моих решений, продуманных и строгих.[80]80
  ОР РГБ, ф. 374, карт. 4. ед. хр. 13, л. 41. Ср. написанное в тот же день письмо Бальмонта к жене (с. 88 наст. изд.).


[Закрыть]

В конце 1915 года в издательстве «Скорпион» выходит в свет упомянутая в этом письме книга Бальмонта «Поэзия как волшебство», в которой наиболее полно выражен его взгляд на назначение поэзии. Лирическая поэзия, по Бальмонту, – «внутренняя музыка», переданная размеренной речью и наделенная особым, волшебно-магическим смыслом. Разумеется, романтические устремления Бальмонта-теоретика обращены главным образом к прошлому. На примере народных сказаний и мифов (мексиканских, индийских, скандинавских и др.) Бальмонт утверждает «первичность» и «самобытность» древней поэзии: «Первичный человек – всегда Поэт»[81]81
  Бальмонт К. Поэзия как волшебство. М.: Скорпион, 1915. С. 55.


[Закрыть]
.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6