Коллектив авторов.

Теоретическая и практическая конфликтология. Книга 1



скачать книгу бесплатно

Главной причиной проволочки является уверенность правительства, что перед судом присяжных оно с позором провалится. Оно надеется, что тем временем будет учрежден суд высшей инстанции по делам о государственной измене или, по крайней мере, все политические преступления будут изъяты из компетенции судов присяжных, – о чем уже внесено предложение в прусскую первую палату. Наши друзья сидят в одиночных камерах, отрезанные друг от друга и от всего мира; они лишены права переписки и свиданий и даже не получают книг, в чем в Пруссии никогда не отказывают и обыкновенным преступникам.

Бесстыдное постановление обвинительного сената было бы невозможно, если бы пресса хотя бы в малейшей степени (Т. 28, с. 409) вмешалась в это дело. Но либеральные газеты, вроде «K?lnischе», молчали из трусости, а «демократические» (в том числе и «Litographische Korrespondenz», которую печатает Кинкель на американские деньги) – из ненависти к коммунистам, из опасения потерять свой собственный авторитет и из чувства соперничества к «новым» мученикам. Так отблагодарили эти негодяи «Neue Rheinische Zeitung», которая всегда защищала этот демократический сброд в его конфликтах с правительством (например, Темме и др.). Так отблагодарил г-н Кинкель ту самую «Westdeutsche Zeitung», в которой Беккер вывел его в люди, а Бюргерс защитил. Канальи! С ними нужно вести борьбу насмерть. Привет от моей семьи твоей (Т. 28, с. 409–410).

Георг Зиммель
Борьба

Составлено по: Simmel G. Der Streit // Simmel G. Soziologie. Untersuchungen ?ber die Formen der Vergesellschaftung. 1. Aufl. Berlin: Duncker & Humblot Verlag, 1908. P. 186–255. Перевод с немецкого Т. Бородай

Никто никогда не спорил с тем, что борьба имеет социологическое значение, поскольку в результате ее возникают объединения, организации и сообщества по интересам. Но не служит ли борьба сама по себе, независимо от ее последствий и сопутствующих ей явлений, одной из форм образования общества? – такая постановка вопроса показалась бы большинству парадоксальной. На первый взгляд, это действительно вопрос праздный, в лучшем случае чисто формальный.

С одной стороны, если всякое взаимодействие между людьми объединяет их в общество, то борьба, один из самых энергичных видов взаимодействия, должна считаться важнейшим фактором ассоциации: борьба в одиночку, без оппонента, просто немыслима. С другой стороны, причины борьбы – это все то, что разъединяет общество: ненависть и зависть, нужда и вожделение. Но, может быть, возбужденная ими борьба служит своего рода лекарством, разрядкой раздирающего общество противостояния? Может быть, борьба – своеобразный путь к достижению единства, пусть даже ценой уничтожения одной из сторон конфликта? Так усугубление симптомов болезни часто свидетельствует о том, что организм пытается преодолеть пагубную для него заразу.

Я не хочу повторять банальное «Хочешь мира – готовься к войне».

Я имею в виду общую закономерность, частным случаем которой будет этот римский афоризм. Борьба сама уже есть разрядка напряжения между противоположностями, она разрешается миром, но это лишь частное, наиболее заметное проявление того, что она – синтез элементов. Противостояние и сотрудничество – два подвида одного более общего понятия.

Оба они противоположны взаимному равнодушию элементов, через эту оппозицию обнаруживается общность борьбы и объединения. Отказ от обобществления и распад общества – тоже отрицания, однако, как раз в противопоставлении им борьба проявляет свою позитивную сторону: ее отрицание направлено на раскол единства не фактически, а лишь по идее.

Однако если рассматривать борьбу как социологический позитив, придется взглянуть под иным углом зрения на все общественные образования. Если предметом специального рассмотрения станут отношения между людьми – в отличие от рассмотрения человека самого по себе или в его отношении к объектам, – тогда традиционные предметы социологии составят лишь один из подразделов этой обширной отрасли знания, основанной на вполне определенном и реальном принципе.

Казалось, что у науки о человеке лишь два предмета: единство индивида и единство, состоящее из индивидов, – общество. Существование третьего считалось исключенным по определению. В таком случае борьба как таковая, независимо от ее вклада в образование форм общественного единства, не может стать предметом исследования. Борьба – факт особого рода. Подчинить ее понятию единства было бы насилием, да и результата не дало бы никакого, ибо она означает скорее отрицание единства.

Более общее учение об отношениях между людьми позволило бы определить борьбу как предмет, подразделив все отношения на способствующие единству и противодействующие ему. Однако следует принять во внимание, что в реальной истории все отношения обычно причастны и к тому, и к другому моменту. Как в отдельном человеке единство – это не гармония логических или предметных, религиозных или этических содержаний; они находятся в противоречии друг к другу и в борьбе; единство личности обретается не как завершение и прекращение борьбы, которая продолжается на всем протяжении человеческой жизни, – так нет такого социального единства, в котором конвергирующие тенденции не были бы неразрывно переплетены с дивергирующими. Совершенно гармоничная и «центростремительная» группа, чистое «объединение», не только невозможна эмпирически, – в такой группе не было бы жизненного процесса. Так могло вести себя сообщество святых, которое Данте видел в Розе Рая, но в нем немыслимо какое-либо изменение и развитие. Уже у Рафаэля святой сонм Отцов Церкви изображен в момент диспута: здесь нет настоящей борьбы, но явственно видно то расхождение умонастроений и направлений, из которого проистекают жизненность и подлинно органическое единство совместного бытия.

Чтобы космос обрел форму, требуются «любовь и вражда», силы притяжения и отталкивания; точно так же и обществу необходимо определенное соотношение гармонии и дисгармонии, ассоциации и конкуренции, доброжелательности и противостояния, в противном случае оно не оформится как общество. В этой раздвоенности не нужно видеть только социологический пассив, чисто отрицательный момент, как если бы подлинное общество конституировалось какими-то иными, позитивными социальными силами, но лишь в той мере, в какой этому не препятствуют силы противоположные. Так думают обычно, однако в действительности общество, как оно дано, есть результат обеих категорий взаимодействия, и обе они выступают как вполне позитивные. Неверно думать, будто одна лишь разрушает, а вторая созидает; будто то общество, которое в конечном счете установилось, есть результат их вычитания (на самом деле оно скорее есть результат их сложения). Это недоразумение возникло, вероятно, оттого, что само понятие единства неоднозначно.

Единством мы называем согласие и взаимосвязь общественных элементов в противоположность их расхождению, разделению, дисгармонии. Однако в то же время единством у нас называется и общий синтез, вся совокупность личностей, энергий и форм, составляющих группу, в которой есть как единство в узком смысле слова, так и разделение. Так вот, когда мы ощущаем некоторую группу как «единство», мы, не сознавая того, сводим ее понятие к понятию одной из ее функциональных составных частей, к единству в специфическом смысле, забывая о втором, более широком значении этого слова.

Неточности словоупотребления способствует, с другой стороны, такая же двусмысленность понятия «раздвоения» или оппозиции. Поскольку противостояние между отдельными элементами воздействует на эти элементы отрицательно и разрушительно, мы ничтоже сумняшеся заключаем, что оно так же должно воздействовать и на целое.

Однако на деле отношение между индивидами, которое при определенных условиях, будучи рассмотрено изолированно, представляется чем-то негативным и вредным для этих индивидов, во всей совокупности отношений оказывается полезным и позитивным. Простейший пример – конкуренция индивидов внутри хозяйственного единства. Вместе с другими, не затронутыми конфликтом взаимодействиями, она оказывается необходимой составной частью общего единства, вносимое ею раздвоение, негатив, за вычетом вреда, нанесенного, быть может, частным взаимоотношениям конкурентов, играет исключительно позитивную роль.

Есть и более сложные случаи, которые можно подразделить на два противоположных типа. Первый – самые тесные сообщества, включающие бесконечно много жизненных отношений, как, например, брак. Всякий брак – не только откровенно неудачный, но и тот, где сложился сносный или, по крайней мере, выносимый modus vivendi66
  Образ жизни (лат.). – Прим. сост.


[Закрыть]
, в той или иной мере знает трения, внутренние конфликты и внешние ссоры, причем все это органически переплетено с тем, на чем, в конечном счете, держится союз. Эти негативные моменты в принципе нельзя вычленить из единого образования, которое будут рассматривать социологи. Такой брак не перестает быть браком оттого, что в нем идет борьба. Та или иная степень противостояния – один из элементов, из которых складывается определенный характер данной целостности.

Второй тип случаев можно наблюдать в структурах, где общественные ступени традиционно разделены четко и чисто. Здесь антагонизм выступает в позитивной и интегрирующей роли. Например, индийская социальная система основана не только на иерархии каст, но и на их взаимном отталкивании. Враждебность не только препятствует постепенному размыванию границ внутри группы (она может даже сознательно культивироваться как гарантия установившегося порядка), но и является прямо социологически продуктивной: благодаря ей классы и личности обретают в отношении друг к другу четкое социальное положение в гораздо большей степени, чем если бы объективные причины вражды существовали, но не получали внешнего выражения.

Общественная жизнь не стала бы богаче и полнее, если бы из нее исчезли все негативные и деструктивные – для индивидуальных отношений – энергии, как капитал стал бы больше, если бы исчезли все пассивы; такое общество настолько же нереально и трудновообразимо, как общество, из которого исчезли все силы притяжения и кооперации, всякая взаимопомощь и гармония интересов.

Это верно не только в общем, применительно, например, к конкуренции, которая, независимо от приносимых ею реальных результатов, как чисто формальное напряжение отношений сплачивает группу и определяет положение и дистанцию ее элементов; это верно и там, где единство покоится на расположении индивидуальных душ. Так, например, оппозиция одного элемента к другому, навязанному ему обществом, не есть чисто негативный социальный фактор. Во многих отношениях она есть единственное средство, позволяющее нам сосуществовать с невыносимыми личностями. Если бы мы не были в силах и вправе хотя бы встать в оппозицию к тирании и самодурству, бестактности и произволу, то мы не вынесли бы никаких отношений с людьми, от характера которых вынуждены страдать подобным образом. Нам пришлось бы каждый раз идти на отчаянный шаг и рвать всякие отношения; но это-то как раз нельзя назвать «борьбой».

Дело не в том, что давление, которому не оказывают противодействия, обычно усиливается, дело в том, что наш протест доставляет нам самим внутреннее удовлетворение и облегчение – как это делают при других психологических обстоятельствах смирение и терпение. Встав в оппозицию, мы чувствуем, что еще не совсем подавлены, мы сознаем свою силу и сохраняем живые взаимоотношения с оппонентом, без этого мы порвали бы с ним всякую связь, чего бы это ни стоило.

Оппозиция не обязательно проявляется вовне; даже когда она остается чисто внутренним протестом и практически никак не выражается, она позволяет сохранить внутреннее равновесие (нередко обоим элементам отношения), успокоиться и убедиться в своей душевной силе; тем самым она спасает отношения, прочность которых часто представляется непостижимой загадкой для окружающих. Здесь оппозиция является полноправным членом отношения; оно существует благодаря ей в такой же мере, как и благодаря другим своим основаниям. Она – не просто средство сохранить отношение, но одна из конкретных функций, в которых всякое отношение заключается.

Там, где имеют место чисто внешние, практически несущественные отношения, такая латентная форма борьбы тоже служит свою службу: отвращение, взаимное чувство отчуждения и враждебности препятствует чрезмерному сближению, которое вылилось бы в открытую ненависть и борьбу. Без этого отталкивания была бы немыслима жизнь в больших городах, где каждый ежедневно вынужден входить в соприкосновение с бесчисленным количеством людей.

Внутренняя организация такого общения представляет собой чрезвычайно сложное многоступенчатое строение из самых разнообразных симпатий, безразличия и антипатий, от мимолетных до длительных и постоянных. При этом сфера равнодушия относительно мала; наша душа активно откликается тем или иным определенным чувством на всякое впечатление, производимое другим человеком. За индифферентность мы часто принимаем впечатления не вполне осознанные или мимолетные и быстро сменяющие друг друга.

В действительности безразличие для нас так же неестественно, как непереносимо состояние, когда мы не делаем выбора между двумя не вполне отчетливыми противоположными импульсами. То и другое – типичная опасность, которой угрожает нам жизнь в большом городе, и от обеих нас спасает антипатия – начальная стадия действенного антагонизма. Антипатия держит людей на расстоянии друг от друга; без нее городскую жизнь вести было бы невозможно. Более или менее выраженные антипатии, их смешения, ритм их возникновения и исчезновения, формы, в которых они проявляются, – все это вместе с собственно объединяющими мотивами составляет нераздельное единство жизни большого города; то, что непосредственно воспринимается в этой жизни как диссоциация, на поверку оказывается лишь одной из элементарных форм социализации.

Конечно, сами по себе отношения противостояния и борьбы не способны создать общества; они коррелируют с объединяющими энергиями и лишь вместе с ними образуют конкретное жизненное единство, группу. Однако они ничем не отличаются от прочих форм отношений, которые социология вычленяет из многообразия действительного бытия.

Ни любовь или разделение труда, ни дружба или объединяющая неприязнь к кому-то третьему, ни партийная принадлежность, ни порядок начальствования или подчинения не могут создать историческое единство или мало-мальски долго поддерживать его существование, если они господствуют в нем безраздельно. Но даже если такое единство имело бы место, внутри него было бы множество отчетливо различимых по форме отношений. Такова природа человеческих душ; даже в самых элементарных единствах они никогда не бывают связаны друг с другом лишь одной какой-то нитью, как ни стремится научный анализ специфицировать и фиксировать связующие силы.

Если взглянуть на дело с другой стороны, выходя за рамки поставленной проблемы, можно предположить, что всякое разложение межчеловеческих отношений на определенные составляющие – вещь чисто субъективная: связь между отдельными элементами общества может быть чем-то абсолютно единым, но это единство непостижимо для нашего разума. Чем богаче и насыщеннее отношения, чем более многообразным содержанием они живут, тем сильнее сознаем мы это мистическое единство, однако нам не остается ничего иного, как представлять его в виде равнодействующей множества разных взаимосвязанных энергий. Мы представляем, как эти энергии ограничивают и модифицируют друг друга, и приходим к более или менее целостной картине, которой объективная действительность достигла гораздо более простым и единым путем, к сожалению, недоступным для изучающего ее рассудка.

Это относится и к процессам, происходящим в отдельной душе. В каждый момент эти процессы настолько сложны, скрывают под собой такую полноту многообразных, порой противоречивых порывов, что любое описание их с помощью понятий нашей психологии неизбежно будет несовершенным и, строго говоря, ложным. К тому же любые два момента душевной жизни связаны между собой не одной, а множеством нитей. То, что аналитическая мысль предполагает о недоступном ей единстве души, – всего лишь образ, картина.

Многое, что мы представляем, как смешение разных чувств, как соединение многообразных побуждений, как конкуренцию противоречивых ощущений, само по себе абсолютно едино. Но у рассудка, строящего свои умозаключения задним числом, просто нет схемы для такого единства и ему приходится конструировать образ единой реальности в виде результирующей множества элементов.

Когда какие-то вещи одновременно притягивают нас и отталкивают, когда чей-то поступок одновременно обнаруживает благородные и низкие черты характера, когда в нашем чувстве к другому человеку присутствуют и уважение, и дружба, отеческие или материнские и одновременно эротические импульсы, или эстетическая и одновременно этическая оценка, – все эти вещи сами по себе, как действительные душевные явления, представляют собой нередко нечто абсолютно единое, но мы способны описать их лишь косвенно, через разные аналогии, сравнивая с предшествующими мотивами или последующими внешними проявлениями. Таким образом, нечто простое и единое мы представляем в виде целой симфонии многообразных душевных движений.

Если это верно, то и отношения между многими душами, которые кажутся сложными и составными, на деле часто могут быть простыми. Например, дистанция, характеризующая отношения двух людей, нередко представляется нам результатом взаимодействия склонности, которая сама по себе должна была создать гораздо большую близость между ними, и неприятия, которое должно было бы совсем оттолкнуть их друг от друга; поскольку же обе ограничивают друг друга, складывается данная мера дистанции. Такое суждение может быть совершенно ошибочным, может быть, отношение изнутри предопределено к данной дистанции, и в нем изначально заложена известная температура, которая образуется в результате слияния горячего и холодного. В отношениях двух людей может присутствовать известная мера превосходства и суггестии; мы зачастую объясняем их силой одной из сторон, которая в то же время сопровождается слабостью в каком-то другом отношении, что дает сложную результирующую; сила и слабость могут действительно присутствовать, однако не они будут причиной определенного отношения, а наоборот: лишь совокупность всех элементов отношения обусловливает их. Таким образом, мы задним числом раскладываем непосредственно простое отношение на составляющие факторы.

Больше всего примеров подобного рода представляют эротические отношения. Как часто они представляются нам сложным переплетением из любви и уважения, или любви и презрения; из любви, чувственной гармонии натур и одновременно сознания, что самой своей противоположностью они дополняют друг друга; из любви и властолюбия или, наоборот, потребности в опоре. То, что наблюдатель или даже сам субъект раскладывает на два смешивающихся потока, в действительности часто является единым потоком. В отношении, как оно в конечном счете существует, одна личность в своей целостности воздействует на другую личность в целом; действительное отношение не зависит от того, как такая личность, как первая, могла бы в принципе воспринимать определенные свойства второй личности, если бы между ними не было никакого отношения – с уважением и симпатией или наоборот. Бесчисленное множество подобных случаев мы обозначаем как сложное смешение чувств или отношений, потому что мы конструируем некую результирующую чувств, которые вызвали бы качества одной стороны у другой, если бы обе стороны были изолированы, но они как раз не изолированы. Более того, даже там, где можно с гораздо большим правом говорить о смешении чувств и отношений, «смешение» остается весьма проблематичным и неосторожным выражением: оно символически переносит некий пространственно-наглядный процесс на совершенно гетерогенные душевные отношения.

Таким образом, то, что называется «смешением» конвергирующих и дивергирующих тенденций в человеческом сообществе, можно толковать по-разному.

Либо отношение изначально есть нечто sui generis77
  В своем роде (лат.). – Прим. сост.


[Закрыть]
, т. е. его мотивация и форма сами по себе совершенно едины, и только задним числом, чтобы описать и классифицировать это единое отношение, мы разлагаем его на монистическое и антагонистическое течения.

Либо c самого начала наличествуют две эти тенденции, но только до того, как возникло собственно отношение. Как только оно возникает, они срастаются в нем в органическое единство, так что специфическая энергия обеих соединяется и не может быть рассмотрена в отдельности. Конечно, остается еще огромное множество таких отношений, в которых составные части продолжают самостоятельное существование и в любой момент могут быть вычленены из целого.

Особенность исторического развития отношений состоит в том, что на ранней стадии они представляют собой нераздельное единство конвергирующих и дивергирующих тенденций, которые лишь впоследствии обозначаются со всей отчетливостью.

Еще в XIII веке при дворах средневековой Европы существовали своеобразные собрания дворян, составляющих своего рода совет при князе, живущих в княжеской резиденции на положении гостей и являющихся почти постоянными представителями знати, чьи интересы они должны отстаивать даже против князя. С монархом их объединяют общие интересы, они служат ему и помогают в управлении государством; в то же время они находятся к нему в оппозиции, блюдя собственные сословные права, и эти две тенденции не просто сосуществуют, но взаимно предполагают друг друга. В свое время позиция этих людей, несомненно, воспринималась как нечто единое, хотя нам составляющие ее элементы кажутся несовместимыми. В Англии в эту эпоху парламент, состоящий из баронов, еще мало чем отличается от королевского совета. Принадлежность к партиям и критическое противостояние партий находятся в зачаточном состоянии.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8