Коллектив авторов.

Судьба кочевых обществ в индустриальном и постиндустриальном мире



скачать книгу бесплатно

© Коллектив авторов, 2018

© Исторический факультет МГУ, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

В. В. Карлов
Феномен кочевничества и постиндустриальный мир: перспективы совместимости

Кочевые народы и их образ жизни, их хозяйство и социальный строй неоднократно становились предметом исследования в гуманитарных науках. По данным вопросам накоплен весьма внушительный материал как в отечественной, так и в мировой историографии. История становления номадизма начиная с эпохи бронзы, перипетии жизни кочевых народов, включая особенности их взаимодействия с иными цивилизациями и обществами вплоть до периода модернизации в разных регионах мира, основательно исследованы. Отмечалось, в частности, то обстоятельство, что до начала нового времени кочевники-номады во взаимоотношениях с соседними оседлыми народами и их государствами нередко имели преимущества, обусловленные такими факторами, как мобильность и четко отлаженная военная организация, легкость перехода от мирного состояния к военному. Все это часто определяло подчинение оседлых обществ кочевыми, завоевание или установление даннических отношений. Однако с переходом к эпохе модернизации оседлых народов соотношение сил принципиально изменилось, технический прогресс, включая развитие военной техники и вооружений, стал основанием для полного превосходства оседлых цивилизаций и государств над кочевыми соседями[1]1
  Крадин Н. Н. Кочевые общества в контексте социальной эволюции // Этнографическое обозрение, 1994, № 1, С. 62–72.


[Закрыть]
. С этого времени кочевники должны были или продолжать вести традиционный образ жизни, по сути консервируя систему натурального жизнеобеспечения с эпизодическими лишь выходами для обмена части продукта на промышленно-ремесленные изделия, или перестраивать хозяйство с ориентацией на обменные отношения с экономикой модерна, так или иначе вписываясь в систему связей индустриально-торговой цивилизации.

Результаты такой интеграции оказывались весьма различными[2]2
  Карлов В. В. Кочевники в мире модерна и постмодерна. Опыт и перспективы адаптации // Сибирские исторические исследования, 2016, № 4. С.132–144


[Закрыть]
. Тем не менее, в ряде регионов Евразии и Африки, отличающихся аридным климатом, как и на субарктическом севере, в пустынных пространствах тундры, где концентрация населения, занятого современными видами хозяйства, затруднена из-за отсутствия прочных коммуникаций и суровости природной среды, население с подвижным образом жизни продолжало существовать.

Возникает закономерный вопрос: как с культурно-исторической точки зрения оценивать подобные реликты номадизма? Суть ли они пережиточное явление в развитии человеческой цивилизации или же их можно считать продуктом трансформации кочевого хозяйства в экономических условиях эпохи модерна? Представляется, что однозначного ответа на этот вопрос даже по отношению к уже в целом завершившейся стадии модернизации все же не существует: уж слишком разными оказались условия бытия и функционирования обществ кочевников в разных регионах мира.

Тем более неясны перспективы выживания кочевых народов путем их интеграции в современную постиндустриальную цивилизацию, когда все страны и народы в той или иной степени перестраивают основы своего бытия под некие общие для человечества правила и институции глобального характера.

Конечно, от того, насколько адекватно реалиям окажется встраивание каждого народа и государства в новую складывающуюся систему жизнедеятельности, будут зависеть перспективы воспроизводства народа или страны. Но в отношении кочевников эта перестройка во всей полноте ставит вопрос о том, смогут ли они не только вписаться в формируемую новую систему адаптации человечества в среде обитания, но и выработать такие механизмы своей адаптации, которые позволят им воспроизводить себя как культурно-исторические феномены. Ведь кочевые общества, сохраняя мобильность хозяйственной жизни и быта, в немалой степени продолжали и продолжают опираться как на отработанные веками способы и приемы взаимоотношений с природной средой, так и на особый характер социальных связей. Насколько эти основания жизнедеятельности смогут сочетаться или уживаться с информационно-техногенной спецификой функционирования постиндустриального общества – вопрос открытый. Тем не менее, он не только имеет право на существование, но и должен быть в полной мере поставлен социальными науками.

Очевидно, что поиски ответа на такие сложнейшие вопросы следует начинать с анализа перестройки (или адаптации) кочевых народов и их способов хозяйствования к новым обстоятельствам их бытия. В особенности новыми, связанными не только с вступлением человечества в стадию постмодерна, но и с принципиальной сменой политического строя и организационных форм хозяйственной жизни, эти процессы выглядят для кочевников прошлого и настоящего, живших в странах социалистического лагеря (СССР, Монголия). Поэтому совершенно закономерен интерес этнологов и антропологов к тем переменам в сфере жизнедеятельности народов, занятых подвижным скотоводством, в таких районах России как Тува, Бурятия, тундры севера Западной Сибири и Чукотки, Казахстан, Киргизия и Монголия. Этим темам были посвящены специальные разделы ряда профессиональных журналов: «Этнографического обозрения», «Вестника антропологии», «Сибирских исторических исследований» и других, в которых выступили крупнейшие отечественные и зарубежные исследователи кочевых культур (Н. Н. Крадин, А. В. Головнев, А. М. Хазанов и другие)[3]3
  Экономика мобильных скотоводов в посткоммунистических странах: Хазанов А. М. От редактора, с. 5–7; Крадин Н. Н. Процессы трансформации скотоводческого хозяйства в Туве и Забайкалье на рубеже ХХ – ХХI вв., с. 8–27; Баскин Л. М. Современное оленеводство в России: состояние, мобильность, права собственности, патернализм государства, с. 28–43; Грей П. А. Современное состояние оленеводства на Чукотке, с. 44–56; Жапаров А. З. Современное состояние скотоводства в Кыргызстане, с. 57–74; Янзен Й. Экономические перемены в монгольском скотоводстве в период трансформаций, с. 75–82 // Этнографическое обозрение, 2016, № 2. Хазанов А. М. После социализма: судьбы скотоводства в центральной Азии, Монголии и России // Вестник антропологии, 2017, № 2, с. 45–85; Коренные народы Севера – горожане арктических широт: Функ Д. А. Введение к специальной теме номера, с. 8–14; Бэлзер М. М. Коренные космополиты, экологическая защита и активизм в Сибири и на Дальнем Востоке, с. 15–38; Хаховская Л. Н. Аборигены в городе: этнокультурный облик жителей Магадана, с. 39–59; Маслов Д. В. Этничность и бюрократия: заметки о солидарности коренных малочисленных народов Республики Алтай, c. 60–82; Надь З. «Пиво с мужским характером»: пиво и его локальное значение, с. 83–94; Мамонтова Н. А. Кочевание на просторах Интернета: репрезентация эвенкийской культуры online, с. 95–125 // Сибирские исторические исследования, 2014, № 2; Кочевники в мире модерна и постмодерна: Карлов В. В. Кочевники в мире модерна и постмодерна. Опыт и перспективы адаптации, с. 131–153; Головнев А. В. Риски и маневры кочевников Ямала, с. 154–171; Солдатова А. Е. «Может, его призвание – тайгу знать на «пять»»? Образовательные траектории цаатанов и тувинцев-тоджинцев, с. 172–184 // Сибирские исторические исследования, 2016, № 4.


[Закрыть]
. Среди них можно выделить подборку материалов в № 2 «Этнографического обозрения» за 2016 г. под редакцией А. М. Хазанова, фактический итог которым редактор подвел в «Вестнике антропологии» на следующий год.

Итоговая публикация А. М. Хазанова справедливо призывает специалистов по номадизму к дискуссии о будущем кочевничества и его носителей в современных условиях. К чести автора, он не уклоняется от многих спорных и весьма острых с социально-политической точки зрения суждений и оценок, понимая, что неизбежно может вызвать возражения и критику со стороны коллег-антропологов. Так как объектами аналитических материалов о судьбах подвижного скотоводства и занятого им населения в названных выше публикациях стали пост-социалистические общества России и сопредельных с ней государств, то закономерным представляется сопоставление специфики организации производства при социализме и изменений в этой сфере за пару десятилетий после социализма. И авторы материалов по отдельным регионам и народам, и итоговый анализ А. М. Хазанова точно отражают ключевые проблемы и сложности перемен. Среди них, в частности, возникшие противоречия между «пережиточными» формами коллективной организации хозяйства и производства (разного рода кооперативами) и новыми частными скотоводческими хозяйствами фермерского типа, отсутствие четких законов и правил владения и пользования пастбищами, несоответствие ценовой конъюнктуры между продукцией животноводства и целым рядом необходимых производителю промышленных товаров, что часто делает производство убыточным, бюрократические сложности взаимоотношений животноводов с местными властями, социально-имущественное расслоение и уже возникшие диспропорции и противоречия между богатыми и бедными скотовладельцами, между хозяевами и наемными пастухами, и многое другое.

Если же коротко резюмировать позицию А. М. Хазанова по кругу вынесенных на обсуждение проблем, то его мнение сводится в основных чертах к тому, что социалистический вариант организации жизни кочевых народов с хозяйственно-экономической точки зрения был неэффективен и экстенсивен, отличался низкой производительностью и громоздкой формой организации, ограничивавшей как мобильность, так и социальный и хозяйственный прогресс. Поэтому, по его мнению, единственным перспективным вариантом развития хозяйства населения аридных и субарктических районов остается частное хозяйство фермерского типа, эта форма не имеет альтернативы. При этом автор хорошо понимает, о чем честно и открыто говорит, что этот вариант не может быть благоприятен для всего населения, успешными будет только часть хозяев, остальных же ждет обнищание и участь наемных рабочих или переселение в города. Для облегчения участи последних государству необходимо создать систему профессиональной ориентации на иные, не традиционные, виды труда.

По убеждению автора, мотивы антропологов и этнологов, ратующих за сохранение и поддержание традиционных культур номадов, не учитывают реального значения рыночных механизмов современного общества, которым сопротивляться бессмысленно и, в сущности, вредно для самого населения, хотя такая позиция чаще всего объясняется самыми добрыми побуждениями. На деле же максимальное приобщение к современной цивилизации также безальтернативно. А традицию нельзя понимать как нечто неизменное и застывшее, она постоянно развивается.

С замечанием относительно подвижности и изменчивости традиции, на мой взгляд, нельзя не согласиться. Но ряд других положений анализа А. М. Хазанова нуждается в обсуждении. Наиболее спорным мне представляется тезис о безальтернативности рыночной экономики и ее механизмов. Особенно применительно к обществам номадов. И совсем не потому, что я выступаю в данном случае как бы с позиции принципиального анти-рыночника, но потому только, что, по моему глубокому убеждению, человечество как феномен природы вообще не смогло бы возникнуть и существовать на земле (да и до сих пор не может) без поисков альтернативы условиям существования и способам адаптации к ним. Альтернатива, только и прежде всего она, помогла привести к рождению человеческой цивилизации и ее прогрессивному развитию. И какими бы эффективными сегодня ни выглядели механизмы рыночной экономики, если человечество на том остановится, большой вопрос, сможет ли оно развиваться далее и сохранится ли вообще. Но это – самое общее соображение. Чтобы лучше понять альтернативы для кочевников, надо более внимательно посмотреть на действительно не всегда и не везде эффективную систему жизни кочевников при социализме, и оценить все же ее значение для их истории в ХХ веке.

Мне уже приходилось отмечать, что опыты включения кочевого хозяйства в рыночные отношения у разных народов Российской империи, которых в ХIХ и начале ХХ в. было немало, имели довольно противоречивые результаты с точки зрения перспектив функционирования некоторых из них как культурно-исторических феноменов. С одной стороны, социально-имущественное расслоение дало возможность более зажиточной части получать современное профессиональное образование и благополучно включаться в сферу интеллектуальных высоко квалифицированных занятий. Но одновременно на другом полюсе обнищание нередко приводило большую часть народа к люмпенизации, а порой и полной деэтнизации. Чем бы эти тенденции завершились – вопрос открытый, произошла социалистическая революция, прервавшая незавершенный процесс. Можно только предполагать, опираясь на известные в мире случаи, когда подобные процессы шли естественным путем, что, возможно, могла бы произойти профессионализация национальной культуры и социально-демографической структуры, свойственная процессам модернизации, в среде некоторых из таких народов. Однако при таком развитии было бы фактически неизбежно исчезновение номадизма как образа жизни народа. Но возможен и другой вариант, когда социальная поляризация нередко приводит к постепенной и довольно естественной ассимиляции в иноэтничной среде обоих социальных полюсов общества. В таких случаях всё обычно зависит от развитости национально-этнических форм социальной инфраструктуры и степени функциональной потребности разных слоев общества в образовании и культуре не фольклорного, а профессионального уровня.

После социалистической революции первый вариант развития, естественно, был исключен. Не стал развиваться и второй (во всяком случае, в полной мере, хотя межэтническая маргинальность у части бывших кочевников нередко имела место). Возникает вопрос, какая же альтернатива включения кочевых народов в общество модерна осуществилась в результате при строительстве социализма. А то, что советская власть сознательно ставила задачу форсированной модернизации страны – несомненно. Правящая партия прекрасно отдавала себе отчет в том, что иного пути у страны нет, иначе страна исчезнет. И поначалу форсирование процесса индустриализации нередко оборачивалось рядом грубых ошибок в социальной политике, которые порой вели к трагическим последствиям. Среди них можно назвать недостаточно продуманную линию перевода кочевников на оседлость и принудительное обобществление скота. Для казахов это принесло огромные и невосполнимые потери. А среди ненцев вызвало упорное сопротивление, вплоть до восстаний, с жестокостью подавленных.

Однако с течением времени, постепенно, по мере становления структуры плановой экономики страны и ее отраслей, ситуация в чем-то существенно изменилась. Включение целых отраслей, в том числе и экстенсивного скотоводства, в регулируемые государством сверху процессы обмена в масштабе страны результатами и продуктами специализированной деятельности позволило сохранить традиционную специализацию хозяйства, а во многом и немалую долю специфики в быту, значительной массе скотоводов разных регионов. Одновременно же ликвидация неграмотности и развитие образования на национальных языках, политика коренизации управленческого аппарата и прочие меры «подтягивания ранее отсталых народов до уровня передовых» (как тогда называлась такая политика) создали объективные довольно благоприятные условия для социальной динамики в том числе представителям и кочевых народов. Имеется в виду возникновение у них и рост занятости в иных видах деятельности, свойственных индустриальной цивилизации, альтернативных традиционному кочевому скотоводству: занятость в сфере промышленности, массовых профессий, требующих высшей квалификации (медицина, образование), создание интеллигенции научной и творческой. В советской историографии все эти изменения достаточно подробно были описаны, хотя нередко, конечно, не без некоего идеологического акцентирования.

Если же идеологические акценты отбросить и попытаться оценить реальное значение всех таких новаций эпохи модернизации, нелишне будет сделать акцент на том, что в анализе судеб кочевых обществ и кочевого хозяйства в социалистический период обычно опускается. Речь идет не просто о социальной динамике, а о характере воспроизводства у кочевых народов как этнокультурной целостности. А именно: при всех недостатках советской системы организации производства и быта, невозможно отрицать, что как раз огосударствление всех отраслей хозяйства и организация обмена их продуктами в масштабе страны позволили кочевым народам в результате более или менее гибко и плавно встроить свою животноводческую специализацию в отраслевую структуру СССР без резкого и чреватого социальными противоречиями слома хозяйственной специфики и основ быта. И параллельно с этим в национальных районах, особенно имеющих статус союзных или автономных республик, были созданы отрасли современной культуры профессионального уровня, причем в той или иной степени на национальной основе (хотя, разумеется, эта степень была разной в разных сферах деятельности). Иными словами, включение бывших «чистых» номадов в цивилизацию модерна, при всех известных издержках, создавало при этом варианте возможности относительно полноценного этнокультурного воспроизводства кочевых обществ, без резкого слома хозяйственных традиций, но и без безальтернативной привязки индивида именно и только к традиционному укладу жизни, с сохранением возможности социальной динамики и выбора. В хозяйственном же отношении командно-административная система тоже имела ряд своих плюсов: хотя отчасти волюнтаристскими методами, не экономическими по сути, а «сверху», но в интересах массы населения, занятого в том числе в животноводческой отрасли, регулировалась ценовая политика, государство брало на себя и обеспечивало функционирование необходимой инфраструктуры, как экономической, так и социальной (энерговооруженность, снабжение, сферы медицинского обслуживания и образования, зоотехническая служба, и т. д.). О возникших острейших проблемах в жизни населения районов, где и в постсоциалистические годы сохраняется подвижное животноводство, но где при этом произошел частичный или даже полный уход государства из некоторых таких сфер, красноречиво сказано в упомянутых выше очерках коллег.

Вопрос о принципах и специфике этнокультурного воспроизводства раньше и теперь имеет, кроме хозяйственного ракурса, не менее важный для кочевников ракурс социально-организационный. Бытие этих народов во все времена опиралось на определенные, хотя и довольно разнообразные и подвижные, формы коллективности. Они начиная с глубокой древности почти у всех номадов Евразии базировались на структуре генеалогического древа, которая давала кочевнику очень четкое понятие о том, кто свои, а кто нет, насколько партнер по общению более или менее близок, и как, в соответствии с этим, следует с ним себя вести[4]4
  В. В. Бартольд по этому поводу писал следующее: «Кочевой народ при нормальных условиях не стремится к политическому объединению; отдельная личность находит для себя полное удовлетворение в условиях родового быта и в тех связях, которые создаются жизнью и обычаем между отдельными родами, без каких-либо формальных договоров и без создания определенного аппарата власти. Общество располагает на этой стадии развития народа такой силой, что его воля исполняется не нуждаясь для этого в поддержке со стороны властей, которые располагали бы определенными законными полномочиями и определенной внешней силой принуждения». Далее В. В. Бартольд говорит о том, что появление ханской власти было сопряжено с напряженной борьбой и насилием, нередко большим кровопролитием, нежели при нападениях кочевников на оседлые районы, большинство же кочевого населения только вынуждено было мириться с подчинением ханам. Во всем этом одной из причин была сословная борьба (то есть выделение родо-племенной знати), в нормальных же условиях кочевники удовлетворялись сложившейся системой социальной связи родственно-соседского характера и не нуждались в какой-либо государственной надстройке. // Бартольд В. В. Тюрки. Двенадцать лекций по истории тюркских народов Средней Азии. М.: Изд-во «Ломоносовъ». 2016, с. 9–11. Такая «естественная» самоорганизация кочевого сообщества в какой-то степени прошла через все стадии бытия кочевников, включая индустриальную. Поэтому неудивительно, что и в современную эпоху кочевые народы могут опираться на традиционные социально-организационные институты и даже в чем-то их укреплять при возникновении конкретной ситуации ослабления официальных (государственно-административного уровня) связей и структур.


[Закрыть]
. При этом структура генеалогического древа тоже обладала способностью варьировать в зависимости от обстоятельств: в случаях весьма нередкой в условиях кочевой мобильности перетасовки родо-племенного состава населения с относительной легкостью к древу добавлялись новые боковые ответвления включением реального или легендарного предка новичков (адаптируемого рода или подразделения) в местную генеалогию.

Еще большей способностью к вариациям может характеризоваться такая уже в древности возникшая форма взаимоотношений между семьями кочевников, как раздача скота на выпас, если семья хозяина обойтись своими силами была не в состоянии (она известна у очень многих кочевых народов под разными названиями, но в научном обороте обычно фигурирует казахское ее наименование саан/саун). При том, что условия приема скота на выпас порой существенно отличались, они очень сильно зависели в числе прочего от степени родства или соседства между заключающими такой договор хозяевами. Поэтому в старой литературе можно было встретить широкий спектр трактовок сущности сауна, от родственной взаимопомощи до способа фактической эксплуатации бедноты чуть ли не капиталистического типа. В данной системе хозяйственных отношений личностный фактор имел далеко не последнее значение: близкий родственник по укоренившейся практике обычно имел более льготные обязательства перед хозяином скота, мог не только безвозмездно пользоваться молоком, мясом и шерстью, но и оставлять себе приплод, появившийся за период выпаса. Тогда это нередко было вариантом родственной взаимопомощи. Отдаленное же родство, а тем более его отсутствие, влекло за собой обязательства довольно тяжелые для принявшего скот на выпас, вплоть до фактического статуса наемного пастуха, работавшего только за еду.

В условиях развития товарного производства до революции 1917 г., когда уже разбогатевшие скотоводы были ориентированы на рынок и получение прибыли, сохранение традиционной обычно-правовой практики делало для них крайне невыгодными отношения сауна с близкой родней. Постепенно в ряду зажиточных хозяйств практика обычного найма пастухов стала все больше укореняться. Причем это происходило в типологически схожих формах и у степных скотоводов, и в областях преобладания крупностадного оленеводства на сибирском севере. То есть полномасштабное развитие подобных тенденций вполне могло бы обернуться деструкцией общинных коллективистских порядков, с другой же стороны, такой путь подключения к экономике модерна, по-видимому, неизбежно мог привести к сложностям в воспроизводстве кочевых обществ как этнокультурных феноменов. Альтернативой их деэтнизации, вероятно, могло бы быть только их сохранение как неких заповедников традиционализма.

Период строительства социализма по отношению к обществам кочевых скотоводов с точки зрения социально-организационной базировался на по крайней мере двух принципиальных факторах: отход от частной собственности на основную массу скота, его обобществление государственными или кооперативными объединениями, с закреплением за ними пользования пастбищами, и развитие и поддержание принципов коллективности в производстве и распределении. Коллективность общинного типа, разумеется, в политико-идеологическом понимании должна была смениться коллективизмом трудового народа, сознательных и совместно с товарищами по классу идущих к новой жизни социалистических тружеников. Но это в теории. На практике же целенаправленная политика деструкции родственно-общинных отношений и структур властями не проводилась. По-видимому, интуитивно власти понимали, что населением такая практика была бы отторгнута. Напротив, коллективистские начала и приверженность им населения, особенно в первые десятилетия строительства социализма, скорее выглядели неким подспорьем в организации хозяйственной жизни. Нередко связи родственно-соседского характера использовались или даже лежали в основе комплектования бригад, подразделений, и т. д. Хотя, с другой стороны, со временем пережитки родо-племенного сознания оборачивались и очевидным недостатком кадровой политики, когда социальная динамика зависела не столько от деловых качеств работника, сколько от его родственных отношений с начальством. Время от времени на местах приходилось принимать соответствующие постановления и вести с этим борьбу, хотя бы номинально. Таким образом, можно констатировать, что родо-племенная структура и соседско-родственные связи с их функциональной важностью в бытовой сфере, в структуре деятельности кочевника при социализме в целом не теряли значения, хотя, разумеется, их традиционное место в образе жизни в какой-то степени стало менее существенным, будучи отчасти потеснено некоторыми новыми вертикальными и горизонтальными взаимосвязями в социалистическом социуме.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5