Коллектив авторов.

Русское слово №08/2010



скачать книгу бесплатно

Поэзия


Борис Орлов
Мир полон тишины и пустоты…
 
Мир полон тишины и пустоты.
Стираются в ночи углы и грани.
Ползёт туман. На кладбище кресты
Качаются, как мачты в океане.
На небе мутно теплится луна.
В часовне тускло светятся иконы.
Разделены туманом времена,
В которых для людей свои законы.
 
Одичавший сад – колюч и густ…
 
Одичавший сад – колюч и густ,
Тянутся ко мне кусты, как дети.
Лето – время запахов и чувств.
Солнце. Многотравье. Многоцветье.
Васильков букет нарву во ржи
Возле сада, где сгустились тени.
Тишина. Легко дышать и жить.
Встретились и вечность, и мгновенье.
 
Ваши души вьются, словно пламя…
 
Ваши души вьются, словно пламя,
Завершив дела и путь земной.
Жив пока – и потому не с вами,
Но зато вы все давно со мной.
Помню вас – не всё уносит Лета:
Память – поднебесная ладья.
Я живу меж тем и этим светом,
Постигая тайны бытия.
 
Праздник
 
Винегрет. И селёдка в укропе.
Огурцы. Самогонка под шпиг.
«Не вчера ли я молодость пропил…»
Запевает отец – фронтовик.
А друзья его, важны и строги,
Руки – в звёздах, лучах, якорях,
Заведут, опьянев: «Эх, дороги…»
Вспоминая погибших в боях.
Верят: русские души воскреснут
В круговерти холодной войны.
В небеса поднимаются песни
Сыновей победившей страны.
 
Провисли ветви вымокших берёз…
 
Провисли ветви вымокших берёз.
В проталинах вечерняя дорога.
Весна приходит как-то не всерьёз
И топчется смущённо у порога.
Не до неё – у всех вокруг дела.
И лишь одна о ней трещит сорока.
Весна приходит… Нет, она пришла!
С бидончиком берёзового сока.
 
Всё впереди: и бездны звёздных трасс…
 
Всё впереди: и бездны звёздных трасс,
И даже тупики идеи ложной.
Хотя пугает будущее нас,
Его исправить в настоящем можно.
Не надо камни в прошлое бросать,
Искать изъян и грех в чужом уставе.
Конечно, можно всё переписать,
Но невозможно прошлое исправить.
 
В землю одуванчики, как кнопки…
 
В землю одуванчики, как кнопки,
Воткнуты. И труд ложится в труд.
Отцвела черёмуха. По тропкам
В муравейник лепестки ползут.
Пахнут мёдом утренние травы —
Пчёлы в ульи майский мёд несут.
Создал мир Господь не для забавы,
А для жизни, воплощённой в труд.
 
Солнце в тучах. Прохладное лето…
 
Солнце в тучах. Прохладное лето.
Чёрный зонт над моей головой.
Дождь, как будто читает газету,
Шелестит возле дома листвой.
Не хозяева мы в мире – гости!
Дождь – хозяин.
Зачем ему дом?
Он гуляет с белёсою тростью,
А не с чёрным тяжёлым зонтом.
Всё здесь просто… Какие секреты?
Я с дождём не на ты, а на вы.
Я люблю в доме шелест газеты,
А над крышею шелест листвы.
Дождь уйдет. И рассеются тучи.
В небе звёзды начнут шелестеть.
Ничего нет блаженней и лучше,
Чем не думать про жизнь и про смерть.
 
Каждый верит в свою удачу…
 
Каждый верит в свою удачу,
Нянчит рощу и строит дом.
Эта сосенка станет мачтой,
А березка – могильным крестом.
Роща солнечным небом дышит,
Ель танцует среди сестриц.
Прежде, чем стать коньком на крыше,
Надо выслушать песни птиц.
 
Выйдет солнце и вспыхнет недобро…
 
Выйдет солнце и вспыхнет недобро,
Зашуршит обожжённый песок.
Над пустыней поднимется коброй
Смерч, готовя смертельный бросок.
Вмиг проглотит пустыне в угоду
Он и пеший, и конный отряд.
И барханы, презревшие воду,
Превратятся в пылающий ад.
 
Мы плоть от плоти жидкостной среды…
 
Мы плоть от плоти жидкостной среды,
Нам кровь и мозг хранит, и сердце греет.
Нет в мире ничего сильней воды —
Страшнее, беспощаднее, добрее…
Всё то, что дышит, родила вода,
Всех, кто с ладонью, плавником, присоской…
Она жидка, воздушна и тверда,
Нет без неё под небом жизни плотской.
 
На берегу Понта
 
Солнце – в зените. И радость – в зените.
Пахнет водой и травой.
Ангел-хранитель и ангел-губитель
Кружатся над головой.
Кто я? Скиталец и временный житель
Хижины. Песня без слов.
Ангел-хранитель и ангел-губитель —
Чуткие чаши весов.
Так же тянул здесь язычник Овидий
Песню без слов, словно нить.
Ангелов словом бы мне не обидеть —
Призрачный мир сохранить.
 
Забрезжил свет. В лугах запели косы…
 
Забрезжил свет. В лугах запели косы.
И как грибы, пошли расти стога.
Туманы в травах превратились в росы,
А росы улетели в облака.
На берегах реки мерцает кремний,
В кустах порхают птичьи голоса.
Так мир устроен: то с небес – на землю,
То с вызревшей земли – на небеса.
 
Игривым громом тёплый день озвучен…
 
Игривым громом тёплый день озвучен,
Благоухают рощи и поля.
Мерцает дождь под сумеречной тучей,
Как люстра из цветного хрусталя.
То там, то здесь мелькает тонкий лучик,
И вспыхивают радуги окрест.
Мерцает дождь под сумеречной тучей,
И вечность улыбается с небес.
 
Ласточки щебечут, словно дети…

Диме Беленцову


 
Ласточки щебечут, словно дети,
Кружится цветочная пыльца.
Как ребенка – мать, качает ветер
Куст сирени около крыльца.
Ни измен, ни грусти, ни сомнений…
Улыбнись – и поцелуй лови.
В юности, овеянной сиренью,
Создан мир для счастья и любви.
 
Закат рассеивает тени…
 
Закат рассеивает тени,
На жёлтом небе – облака.
Свет неизбывный. Свет вечерний.
Необъяснимая тоска.
Всё, что случится, неслучайно.
Садится солнце в дальний лес.
Душа разгадывает тайны
И вечной жизни, и небес.
 
Сверкает крест звездою путеводной…
 
Сверкает крест звездою путеводной
Над храмом. И закат течёт в окно.
Всё будет так, как Господу угодно,
А по-иному быть и не должно.
Открою дверь. И пеший путь, и водный
Передо мной. «Вперёд, – шепну, – вперёд».
Всё будет так, как Господу угодно,
Меня любой путь к храму приведёт.
 
Метели танцуют на тракте…
 
Метели танцуют на тракте,
За трактом поют провода.
Зима проявила характер —
В прудах затвердела вода.
Снежинок пушистые орды.
Легки и походка, и стать —
Учусь быть и мягким, и твёрдым,
Чтоб после по небу летать.
 
Не читают поэтов… Читают псалтырь…
 
Не читают поэтов… Читают псалтырь!
Жить труднее становится, чем умирать.
Антикварное время, архивная пыль
Полумёртвых идей. Равнодушия гладь.
Антикварное время. Эпоха мощей.
Обитала душа, а теперь – ни шиша.
Нам законы придумывал скупщик вещей
И за жизнь человека не дал ни гроша.
 
То, что пели, то и спето…
 
То, что пели, то и спето.
Песенке цена – пятак.
Снегопад. Ни тьмы, ни света.
Полусвет и полумрак.
Пересменка снеговая.
Полупесня. Полуплач.
Что же делать?! Так бывает:
В дверь – беда, а ждёшь удач.
 

Проза


Александр Скоков

КАЖДАН Лев Григорьевич,

старший лейтенант в отставке, награждён орденом Отечественной войны 2 степени, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», знаком «Ленинградский партизан» и др. – всего 22 награды.

Куранты
(короткая повесть о долгом пути в партизаны)

В партизанских полках, громивших врага с внешней стороны блокадного кольца, было много местных жителей, бойцов, попавших в первые месяцы войны в окружение. Для укрепления командного состава партизанских бригад перебрасывались разными путями через линию фронта кадровые военные, чекисты… Лев Каждан, будущий разведчик известной 3-й бригады А. В. Германа, пробивался в партизанский край из неволи целых два года.

На фронт – всем составом бюро

Его отец, Герш Ицкович, скрипач, солист симфонического оркестра, музыке сына не учил, не намеревался выводить сына на музыкальное поприще. Знал «оборотную сторону медали» – сколько требуется терпения, упорства, самопожертвования, а будет ли ещё успех… Возможно, чувствовал тягу сына к точным наукам. После скоропостижной смерти отца семья переехала из Витебска в Ленинград к родственникам, здесь Лёва закончил восьмилетку и, чтобы поддержать хворавшую мать, пошёл лаборантом на кафедру физики в Технологический институт; учёбу продолжал в вечерней школе. Преподаватели отмечали хорошие знания по всем предметам, в том числе и немецкому… Кроме учёбы, работы, на его плечах лежали домашние заботы: после тяжёлой травмы мама не могла ни вымыть полы, ни сходить в магазин, ни постирать. Сын помогал охотно, был рад, что может поддержать семью. С гордостью нёс домой бутылку молока, которое полагалось сотрудникам лаборатории «за вредность» – разрабатывали, испытывали там новые виды пороха.

В первые же дни войны всем составом комсомольского бюро, в которое входил и Лев, решили: только на фронт! Их возвращали из военкомата дважды – сотрудники лаборатории имели бронь – а на третий раз махнули рукой, направили в Народное Ополчение. Получать аттестат об окончании средней школы выпускник Каждан пришёл уже в гимнастёрке, пилотке.

Полк дивизии Народного Ополчения формировался в Холодильном институте на улице Ломоносова. Там же, в подвалах института, были и казармы. Изучали Устав, устройство винтовки, приёмы штыкового боя, и, конечно, как отдавать честь… Не сделав ни одного учебного выстрела, в полной выкладке – винтовка, скатка, противогаз – колонна двинулась к Лиговскому. Провожали молодого бойца мама, сестра Соня с четырёхлетней дочкой Танюшкой. / Мама умрёт в блокаду, её Лёва уже не увидит никогда, а вот Танюшка вынесет все блокадные испытания; живёт она и поныне в родном городе, теперь уже Петербурге /.

Зачислен был молодой ополченец вторым номером в расчёт «Дегтярёва», и кроме всей, положенной бойцу амуниции, нёс коробку с пулемётными дисками. Стояла июльская жара, долгий переход давался тяжело им, не подготовленным, освобождённым в своё время от службы «по броне» или состоянию здоровья – научные работники, учителя, служащие. Кто-то прилёг на обочине, пытаясь остановить носовое кровотечение…

Ополченцам отвели участок обороны в районе реки Луги. Рыли траншеи, землянки, окопчики в отдалении – «секреты». Обычная мирная жизнь, если не считать переполоха из-за случайно подстреленного мишки. В ночном «секрете», услышав треск в кустах и не получив ответа на грозное «стой!», дали залп. Прибежал разводящий, командиры, поднялась суматоха. Необстрелянные, вчера ещё гражданские люди, они не знали, как близко от них война… И на войне на каждом шагу – случай или судьба.

В один из последних мирных дней командир взвода послал его с донесением в штаб полка, находившегося в 3–4 километрах от линии траншей. С винтовкой, без шинели, налегке Лев побежал в «штабную» деревню. Там его оставили ночевать – вернёшься в роту утром. А утром, на том участке, где окопался взвод, он увидел следы гусениц. Танки! Бой был короткий, смертельный. Погиб пулемётчик, были раненые. Немецкие танковые клинья стремительно охватывали Ленинград.

Из штаба полка, опять нарочным, никакой другой связи не было, поступил приказ их взводу прикрывать отступление. Взвод, а это четыре отделения, залёг в низине. Ночь, темень и дождь, дождь. Началась пора осенних дождей. Мёртвая, пугающая тишина, только шум капель, дождевой воды. Где рота, полк, где, наконец, противник? Приказ строиться выполнили не сразу, потерялось одно отделение. Прибежали, только начали построение… Из ближних кустов, смутно проглядывающих в темноте, шквальные автоматные очереди. Стук выстрелов и проблески огня. Взвод бросился врассыпную, большая часть – к лесу. Там, в мокром, молчаливом лесу, встретил Лев рассвет.

У старшего по званию, сержанта, оказался на руке компас, определились, куда идти. Но группа, к которой примкнул Лев, не торопилась выступать. Сидели на поваленной сосне, подавленно молчали. Тут только кто-то сказал ему: «Коробку зачем таскаешь? Где пулемёт?». Группа, похоже, не собиралась отсюда уходить. Вдвоём с пареньком-красноармейцем, определив направление, двинулись в сторону Ленинграда.

За проволокой

Двое суток пробирались лесом, дождь лил и ночью, и днём. В кармане ни сухаря; от кислой клюквы, брусники распухли губы, дёсны. Несколько раз попадались тетерева, вскидывали винтовки. Сухой щелчок. Патроны, спрятанные за пазухой, не уберечь от воды – шинель, гимнастёрку хоть отжимай.

Впереди забрезжил просвет. Вдали виднелось шоссе, между ним и лесом, с километр, вырубка. По шоссе сплошным потоком двигались танки, артиллерия, большие грузовики. Оккупанты. Организованная, вымуштрованная, нацеленная на покорение всего мира, чёрная сила.

Слева лес близко подходил к дороге, там и решили сделать бросок. В сумерках подкрались к шоссе. Совсем близко какие-то постройки, навес. Не успели осмотреться – «хальт!». Лев бросился в кювет, через секунду его винтовка оказалась в руках немецкого солдата. Взмах сильных рук – удар прикладом о камни, разбитая винтовка отлетела в сторону… Утром их сдали в проходившую мимо колонну военнопленных. Не прошло и полчаса – остановка. Команда: «Евреям и политработникам выйти из строя». Здесь же, перед колонной, расстреляли немолодого военного, как оказалось позже, дивизионного врача. Первый привет от великой Германии…

В концлагере, расположенном под Сиверской, военнопленных водили обычно валить лес. Штурм Ленинграда провалился, оккупанты готовились к длительной осаде города, закладывался мощный «северный вал». Работа с рассвета до темноты, на обед черпак баланды из нечищеной картошки, рубленной соломы и кусок хлеба. Вечером пайка хлеба и кипяток. Спать загоняли в барак, похоже, бывший коровник. Вдоль стен нары, посреди печь, в которую и ночью подбрасывали дрова. Начинались жестокие в тот год холода.

Лев присматривался к порядкам, к соседям по нарам. Ленинград рядом, неужели здесь зимовать…

Однажды перед уходом в барак к нему подошёл незнакомец. Широкоплеч, крепко сбит, в походке, движениях чувствуется военная выправка. Назвался: Гудков Николай Иванович, можно просто – Николай. Старший лейтенант, имеет два ордена за финскую кампанию. Позже Лев узнал, что Николай закончил военное училище в Белоруссии, занимался спортом, имеет разряд по прыжкам и плаванию. Лев немного рассказал о себе. «Член партии?» – последовал вопрос. – «Комсомолец». Гудков посмотрел на колючую проволоку, на часовых у ворот, на дальний, уже припорошенный снегом, лес. «Что думаешь делать?». Лев почувствовал доверие к этому человеку. / Он не ошибся, судьба свела их надолго; пройдя застенки лагерей, воевали потом в одной партизанской бригаде /. «Что делать? Бежать!». Глаза лейтенанта потеплели. «Вот и я так думаю. Будем готовиться».

Вскоре Каждан, как говорится, по воле случая стал переводчиком. (Иностранные языки в довоенных школах изучали по старым методикам, перешедшим из гимназий. Гимназисты языки знали, а не «читали со словарём»), В тот день группу пленных вывели мостить дорогу. Одному из них стало плохо, он лёг на снег. Конвоир был уже тут как тут, направил ствол автомата: «Встать!» Очередь могла прогреметь каждый миг.

Помимо своей воли Лев, стоявший рядом с больным, объяснил, что это не лодырь, не лентяй, он не притворяется. Конвоир повесил на плечо автомат и кивнул Льву: пошли со мной. Скучно целый день маяться взад-вперёд, охранять этих доходяг, а тут – возможность поговорить с русским на родном языке. Россия, страна непонятная, совсем не такая, как они представляли там, в Германии…

Вечером Лев не находил себе места. Вдруг конвоир доложит начальству, начнутся допросы – кто, что…

Утром на разводке он стал во вторую шеренгу, подальше от центра. Напрасно. Начальник лагеря в сопровождении вчерашнего конвоира шёл вдоль строя. «Этот». «Выходи!.. Откуда знаешь немецкий?». Назвался студентом из Ленинграда, Никитиным, по фамилии жены старшего брата. «Будешь переводчиком, Никитин» – последовал приказ.

Как переводчик, Лев жил теперь не в общем бараке, а отдельно, вместе с Гудковым и ещё двумя пленными, имевшими технические специальности. Старший лейтенант обрадовался такому повороту дела: выбраться ночью из барака Льву было бы непросто, там все на виду.

Группа стала готовиться. Николай прихватил на работе и незаметно принёс с собой кусачки. Другой пленный, работавший в строительной бригаде, обнаружил в здании бывшей школы географические карты, наклеенные на белую ткань. Под предлогом утепления обуви, вынес пачку карт. Их потом намочили в воде, отделили ткань – получились белые накидки вроде маскхалатов. Каждан, получавший, как переводчик, две пайки хлеба, одну откладывал, копил запас.

Бежать решили в новогоднюю ночь: не может быть, чтобы охрана обошлась без шнапса. К четвёрке Гудкова примкнули ещё двое…

Побег

Наиболее подходящее место, не просматривавшееся с вышек, было у ворот. Риск большой, охрана рядом, но в то же время часовые меньше следят за этим участком.

Ночь выдалась лунная, ясная, мороз – сорок. Двое охранников, похоже, «под градусом», балагурят у ворот. В морозной тишине слышны их голоса, смех. Топчутся в деревянных «ботах», надетых поверх сапог. / План «Барбаросса» не предусматривал зимовку немецких армий в лесах, полях, на русском морозе; не запаслись даже шапками, не то, что валенками /.

По-пластунски, накрывшись белой тканью, подползли по снегу к проволоке. Гудков перекусил нижнюю «нитку», вторую – один за другим выскользнули на свободу, отползли и бросились в сторону, где по их предположению, находился Ленинград. Знали, что город не побеждён – иначе немцы раструбили бы на весь свет, устроили праздник.

Вскоре группа вышла к насыпи железной дороги. Перебежать не успели, на всех парах по рельсам катил состав. Повезло, что в насыпи оказалась дренажная труба, в неё забились, притихли. Состав неожиданно остановился над ними. Солдаты, пользуясь минутой, выпрыгивали, боролись, топтались, согревались. Наконец, гудок, состав тронулся. За эти 15–20 минут в бетонной трубе, на лютом морозе, в лёгких шинельках, ботинках, промёрзли насквозь, с трудом двигаются закоченевшие ноги. Гудков определял направление, поглядывая на звёзды, луну – других ориентиров не было. Скорей бы выйти к лесу, укрыться в чаще, развести огонь.

Вместо леса на пути – окраина какого-то посёлка, забитые, брошенные дома, ни одного огонька. Все чувствовали, что замерзают. Решили забраться в один из домов, развести костерок… И вдруг, как из-под земли, патруль. Снова пригодился немецкий: Лев объяснил, что они не партизаны, а бегут из Ленинграда, пробираются домой, на Украину.

Задержал их не комендантский патруль, а «технари» из автороты, поэтому и отношение было другое. Отвели их в пустую избу, растопили печь, принесли хлеба, эрзац-кофе. Утром вывели расчищать снег, рабочих рук в автороте не хватало. Посреди двора стоял наш брошенный грузовичок, он-то, можно сказать, и определил их дальнейшую судьбу. Один из группы, Андрей, бывший автомеханик, через Льва спросил у немца: Почему машина не в гараже? Тот пренебрежительно махнул рукой: «Русское железо…» «Можно посмотреть?» Немец пожал плечами. Андрей открыл капот, немного покопался, попросил два ведра кипятка. Когда двигатель дал выхлоп и машина покатила по скрипучему снегу, сбежались ремонтники. Похлопывали умельца по спине, улыбались: гут, гут, прима! Особенно был рад старший из них, мастер Курт. Дармовые рабочие руки, да ещё один из русских – специалист!

После рабочего дня, поужинав остатками из немецкой столовой, укладывались спать в тёплой избе. Но было их только пятеро. В первую ночь, в суматохе, немцы не обратили внимания, что их было шесть человек. А под утро, пользуясь отсутствием охраны, один из бежавших, богатырь-кузнец, незаметно скрылся, решил в одиночку пробираться в Ленинград. Укладываясь спать, думали, где он, что с ним, далеко ли уйдёшь при таком морозе… И вдруг стук двери, конвоиры кивают: выходи! По лицам пришедших видно – что-то случилось. (Позже выяснилось, что беглец, поскитавшись на морозе несколько часов, решил вернуться в посёлок, чтобы где-то согреться; был схвачен патрульной службой и после «обработки» признался, кто они и откуда).

В дежурном помещении за столом отдавал распоряжения обер-лейтенант. Взглянув на вошедших, сказал помощнику: «Эти русские попробовали свободы. Теперь их не удержишь. Расстрелять». Лев не чувствовал страха, чему быть, тому быть… И вдруг мастер Курт, тоже пришедший с конвоирами, щёлкнул каблуками, вытянулся: «Герр обер-лейтенант! Они хорошие специалисты – могут принести большую пользу Германии». Обер-лейтенант пристально изучал каждого, от лица к лицу. Наконец – решение: «Передай своему командиру: под его и твою ответственность. Сбегут – вас обоих на фронт» «Яволь!»

Курт Швабе, в мирной жизни автогонщик, оказался совсем неплохим парнем. К пленным относился без высокомерия, не давил непосильной работой. Расспрашивал Льва о России, о русских традициях, нравах, порядках… Лев передавал содержание разговоров своим товарищам. Несмотря на сносную еду, тёплое жильё, терпимую работу, каждый из них жил одной мыслью – к своим! Идёт кровопролитная война, на фронте сражаются их отцы, братья, разве могут они отсиживаться здесь?

Пока обдумывали план нового побега, автороту неожиданно перебросили в Латвию. Здесь, на новом месте, ценя умение русских, им были созданы ещё лучшие условия – в жилой комнате стояли даже койки с матрасами… Налаживались отношения с механиками, слесарями. Разный это был народ, встречались среди них бывшие коммунисты, социал-демократы, как мастер Курт. Они-то и предупреждали пленных, с кем следует быть настороже. Немцы знали, что Лев бывший студент, уважали его за обширные знания, в том числе по немецкой истории, литературе и в шутку называли Львом Толстым.

Да, в те годы не только в Советском Союзе читали немецкую классику в Германии тоже знали имена и Толстого, и Достоевского, и Чехова, и Горького…

И всё же Курт Швабе, в январе сорок второго вырвавший их из рук смерти, чувствовал настроения пленных. Как-то он подозвал Льва, выехал с ним на грузовике в сторону озера и там на гладкой прибрежной полосе выжал газ до предела. Может, тосковал по своей прежней профессии или захотел показать пареньку-студенту свой класс. Остановил машину у кромки воды, долго смотрел на озёрную рябь, потом достал из кармана комбинезона бумажник, протянул спутнику фотографию. Двое ребятишек, молодая красивая женщина. «Это моя семья». Спрятал фотографию в бумажник. Посвистывал ветер, кричали на озере чайки. «Лев! Если решите бежать – скажите мне».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное