Коллектив авторов.

Плавучий мост. Журнал поэзии. №3/2016



скачать книгу бесплатно

Оживить ребёнка. Украина

 
Оживить бы эту крохотную девочку, что на руках у отца,
О, оживить бы ее, пусть в куклы свои играет,
А не осколками от гаубичных снарядов,
А не хвостовым опереньем ракет залповой установки «Град».
 
 
Кто нашу Полиночку ухватил за бочок,
Кто нашу кровиночку утащил во лесок –
Щоб в орудийном прицеле – жили и пели,
Говорить и умирать хотели?..
 
 
Крутится-вертится того света серенький волчок,
Крошит в окровавленный космоса комок,
Тащит на убой под ракитовый кусток –
В тоненькое одеяльце завернутую, баюкая, несет…
 
 
Баю-бай, свет Полина Витальевна, баю-бай!..
Бабай по ютьюбу успокаивает – то не снаряды, то новогодние
хлопушки от Деда Мороза…
Баюшки баю,
Бездны мрачной на краю…
 
10.06.14

Унга-Зирунга

 
Ах, эта песня рабов из бразильского сериала Рабыня Изаура,
Ази-зун-г рун-гэ знаменитое, с суржика португальского:
«Высокий сладкий тростник
Ой, высокий сладкий тростник
Гля, какой высокий
Высокий и сладкий
Ой, сладкий!»
А мелодию, оказывается, сочинил Доривал Каимми,
Автор генералов песчаных карьеров моей хулигансой юности…
И дело вовсе не в том, что по капле выдавливать из себя раба,
Или выдавливать из широт и долгот себя – рабов и господ страну,
А просто – о, достоевскиймо – от ударов хлыста умирая,
Оставаться свободным, унг-зирунг напевая…
 
Евгений Рейн[2]2
  Рейн, Евгений Борисович – русский поэт, писатель. Живёт в Москве


[Закрыть]

Заколдованный звуками струн…

Что же такое поэзия? Возможно ли дать окончательное определение? Теофиль Готье утверждал, что «поэзия – это лучшие слова в лучшем порядке». Импрессионист Борис Пастернак писал, что это «двух соловьев поединок». Но ближе всего к определяемому абсолюту, на мой взгляд, является строка Василия Андреевича Жуковского из поэмы «Камоэнс»: «Поэзия есть Бог в святых мечтах земли».

Обязателен ли для поэзии метр, т. е. ямб, хорей, анапест, амфибрахий, дактиль? А созвучное окончание строк, в просторечии именуемое рифмой? Гомер писал, вернее, складывал стихи гекзаметром – это метр, основанный на дактилическом звучании. Рифмы у него не было. Рифма пришла в европейскую и русскую поэзию в Средние века из поэзии арабской. Еще Пушкин предсказывал конец рифмованной поэзии, ссылаясь на то, что количество правильных рифм в русском языке ограничено. И для своего времени он был прав.

Однако не прошло и века, как стали употребляться ассонансы, рифмоиды, составные и усеченные рифмы.

А количество таких неправильных рифм неограниченно, оно исчисляется миллионами. Подобная эволюция случилась и с метром. Уже в начале XX века у Блока, Ахматовой, Хлебникова появились дольники и тактовики, свободные ритмы, где обязательным было только число ударений в строке, а общее число стоп – произвольно. Лучший тому пример, это гениальный хлебниковский «Зверинец»:

 
О, Сад, Сад!
Где железо подобно отцу, напоминающему братьям,
что они братья, и останавливающему кровопролитную схватку.
Где немцы ходят пить пиво.
А красотки продавать тело.
 
 
Где орлы сидят подобны вечности, означенной сегодняшним,
еще лишенным вечера, днем.
Где верблюд, чей высокий горб лишен всадника,
знает разгадку буддизма и затаил ужимку Китая.
Где олень лишь испуг, цветущий широким камнем.
 

Что же касается метрики, то еще в 1910 году Вадим Шершеневич перевел с французского теоретическую работу Шарля Вильдрака и Жоржа Дюамеля «Теория свободного стиха». В предисловии переводчик написал: «Господствующее до последних лет и еще существующее в наши дни убеждение, что стихи построены на числовом соответствии не больше, чем добросовестное заблуждение. Как справедливо указал некогда Валерий Брюсов, французский и русский стих, основывается на равновесии и пропорциональности образов и цезур. Совпадение числа слогов не обязательно, в этом отношении французская поэзия ближе всего к русским народным былинам. Все больше и больше права приобретает свободный стих. Почти все остальные мысли французских теоретиков могут быть применены к русскому свободному стиху».

Вчитаемся в стихотворение «Лето» из книги Амарсаны Улзытуева «Новые анафоры»:

 
Озеро Щучье, купаюсь с моими детьми,
Оленьке – девять, сыну Дондоку – шесть,
Рядом мой друг, Мастер Ли, Лихотин Леонид –
Рябь от него по всему побережью.
 

Или другой пример:

 
Чистое золото орд моего лица,
Чикузкоглазым, как лезвие, взглядом – и нету его, супротивника мово!
Вырастил я нос – да не нос, приплюснутый кувалдой,
Выпрастал из-под жёстких волос ушки на макушке-слушать топот судьбы.
 

Какая свобода и, вместе с тем, какая организованность стиха! Было ли что-нибудь подобное прежде? Дай Бог, памяти, что-то припоминается:

 
Если кого я люблю, я бешусь порой от тревоги,
что люблю напрасной любовью,
но теперь мне сдается,
что нет напрасной любви,
что плата здесь верная,
та или иная.
Я пылко любил одного человека,
который меня не любил,
и вот оттого я написал эти песни…
 

Это стихотворение из книги Уолта Уитмена «Листья травы», которое было написано в 60-е годы XIX века. Однако Амарсана Улзытуев совершенно естественно и свободно сегодня ведет собственную обретенную линию:

 
Нежная кожа цвета рдеющей вишни,
Нега в миндалевидных тёмных глазах,
Смоль чёрных, как космос, волос,
Смотрит – не то европейка, не то азиатка…
Или еще одно замечательное стихотворение «Омулевая бочка»:
 
 
Славный корабль, омулёвую бочку свою
Сладить решил, дабы, как в песне великой,
Священный Байкал переплыть без вёсел, руля и ветрил
Свет Николай Федорович Лупынин из посёлка Култук,
Вот он нашёл из-под кабеля деревянных бобин,
Ведь не пропадать же добру на мусорной свалке,
И сконструировал чудо-плавсредство своё
Искренне веря, что молодцу плыть недалечко.
 

Или вот, как внимателен поэт в стихотворении «Марья Ивановна Боспорская» к самым обыденным, ординарным, сиюминутным проявлениям жизни, которые в финале ввергают нас в бесконечность покаяния:

 
В столовке керченской из советских времён
Столпились мы в очереди – пообедать,
Тут протискивается ко мне старушечка,
Тутошняя, видать, сухонькая такая, с добрым лицом:
 
 
«Сынок, – говорит, – смотри, вот я хлеб жую», – и показывает
Кусок серого свежего хлеба,
Краешек от него отрывает беззубым ртом,
Вкусно так причмокивает и приговаривает:
 
 
– Обязательно возьми, сынок, этого хлеба, попробуй,
Я такой на заводе своём в столовой двадцать лет ела,
Ох, я его ела, вкусный, пахучий, я ела,
Да с наганом я там при входе сидела…
 

Стихи эти предельно заземлены, мастерски наглядны, и вдруг в последней строфе следует обращение к биографии героини, служившей когда-то давно в органах НКВД. Именно это поднимает их так высоко, так многозначительно над горизонтом бытия. Только одной строкой. Вот это и есть зрелость и мастерство поэта, умение нелже-эффектное, а истинное, опирающееся на эстетический кодекс. А эстетика – это и есть позиция поэта. Амарсана Улзытуев создал для себя свою собственную, особую поэтическую систему, по существу не имеющую аналогов ни в современной русской поэзии, ни в мировой. Это, вероятнее всего, будет раздражать критику, всегда по большей части инерционную, которой необходимо иметь перед глазами уже устоявшиеся, временем проверенные образцы. Но вот, что говорит Иоганн Вольфган Гете по записи Эккермана 9 февраля 1831 года:

«Будь я помоложе и позадиристее, я бы нарочно погрешил против общих технических причуд, пользуясь аллитерациями и неточными рифмами, сколько мне вздумается, зато я бы постарался высказать такое, что каждому бы захотелось это прочитать и выучить наизусть».

Вот и эту книгу хочется всю, до конца прочитать, и если Бог даст памяти, выучить наизусть. Воттакое, например, совершенно великолепное стихотворение:

 
Никогда не думал, что игра на скрипке – атлетическое занятие,
Николай Орлов, из Сергиева Посада
Был похож на Атланта, держащего небосвод рукою,
По-бычьи вздувая жилы, правя смычком, как Гелиосовой упряжкой.
Подбородок его упирался в подножие Килиманджаро,
Споря – величием и уязвимостью – с пятой Ахилла,
И вид его был манифестацией парадоксов Зенона –
Как высечь огонь блаженства из бесконечного…
 
 
И музыка его была «Летняя гроза» – священника из Венето,
Им – кто шед по мрамору – догнать Зенонову черепаху,
Кто-то бросал грошики или купюру в распахнутый зев
футляра… «Кто ты?» – гремели громы, слетались грозы у Мадагаскара…
 
 
Почему здесь Африка и малагасийское побережье?
Потому что это мой каприз, моё бесконечное,
Как эта вечность, как это presto мечтает в метро кишащем –
Каждому по блаженству, простому человеческому блаженству…
 

Если есть хотя бы отдаленный предшественнику этой поэзии, то это великий Уолт Уитмен… Однако у русского верлибра своя история. В XX веке это Блок, Кузмин, Винокуров, Бурич, Куприянов. И все-таки русская поэзия пошла другим путем, путем рифмованным и ритмическим, именно ритмическим, а не метрическим. По свидетельству Семена Липкина, Мандельштам после поэтического вечера Георгия Шенгели, сказал: «Каким бы замечательным поэтом мог бы стать Георгий Аркадьевич, если бы он понимал, что не метр решает дело, а ритм». О том же говорил и Маяковский в своей известной статье «Как делать стихи». Верлибром написаны и поздние стихи Геннадия Айги, принесшие ему европейскую известность. Французский славист Франсуа Робель объявил Айги лучшим современным русским поэтом. Но это говориттолькоотом, что Робель плохо знает русскую поэзию. Стихи Айги – невнятный примитив, способный восхитить только снобов-дилетантов и людей, промышляющих литературным диссидентством и не имеющих никакого отношения к поэзии. Совсем другое дело верлибры Вячеслава Курпиянова:

 
Вообще говоря, мысль – это не шутка,
хотя в любой шутке – уже проблески мысли,
и она не на шутку смущает любую мысль…
…Вообще говоря, мысль – это подарок,
которым должно с другими поделиться,
так было задумано на заре человека,
и мысль человека никак не может
настаивать на закате…
 

Но конечно, лучшие русские верлибры – это те, что открывают «Сети» Михаила Кузмина:

 
Моряки старинных фамилий
влюбленные в далекие горизонты,
пьющие вино в темных портах,
обнимая веселых иностранок,
франты тридцатых годов,
подражающие д'Орсэ и Брюммелю,
внося в позу денди
всю наивность молодой расы,
важные со звездами генералы,
бывшие милыми повесами когда-то
сохраняющие веселые рассказы
за ромом
Всегда одни и те же…
 

Вот эту линию русского верлибра и продолжает Амарсана Улзытуев. Следует особо отметить, что его свободный стих естествен, гибок, и главное, наполнен многозначной, подчас философической содержательностью. Вообще, говоря об этой книге, прежде всего, следует отметить ее обширную содержательность. Не содержание – оно иногда бывает случайно и необязательно. Но содержательность, это нечто другое – эта вся жизнь человечества, его история, от самой глубокой древности до обжигающей злобы дня. И еще следует отметить высокую центонность этой поэзии. Случаются явные и скрытые цитаты – Пушкин, Блок, Хлебников – стихи Амарсаны пропитаны поэтической культурой. Как тут не вспомнить Анну Ахматову, которая сказала, что быть может, вся поэзия – это одна великолепная цитата. И как всякая высокая поэзия, эта поэзия автобиографична. И как же широка содержательность этой автобиографичности.

 
Внутри чужой Родины
Внуков и правнуков тех, чья история – от варваров до Люфтганзы,
Вот она какая – как спящий ребёнок, трогательная и безмятежная!
Любо мне прикоснуться к люльке её крепостей и соборов,
Лоб готический её поцеловать…
 

Как после этих строк не вспомнить Достоевского, который устами Версилова утверждает: «Русскому Европа так же драгоценна, как Россия; каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же точно была отечеством нашим, как и Россия… О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим!» Когда-то Юрий Олеша написал в дневнике, что как все большие люди, Маяковский был добрым человеком. И это абсолютно справедливо. Справедливо это и по отношению к автору стихов нашей книги. Именно доброта – важнейший признак христианской цивилизации. Доброта русского крестьянина, доброта святого Франциска, доброта православных старцев-затворников, доброта великих поэтов, которая сквозит в стихах, даже самых личных, стихах о любви и разлуке, о торжестве и катастрофе.

И сердце то уже не отзовется,/на голос мой, ликуя и скорбя,/ все кончено… И песнь моя несется/ в пустую ночь, где больше неттебя…

Доброта эта иногда буквально не присутствует в стихах, но она является их основой, фундаментом, даже в пейзаже, даже в трагедии. Вот строки поэта, опирающиеся на воспоминания о блаженном детстве, выявляющие суровое время и благие надежды или разочарования:

 
Это было, когда ещё звали друг друга – товарищ,
Эра милосердия должна была наступить вот-вот,
Эхо революции было в те дни ещё звонким, как девический смех,
Эх, а завтра – Великая Отечественная война.
Эзра Паунд ещё не якшался с фашизмом,
Эзоповым языком Зощенко ещё вовсю соловьем заливался
Эсэсовцы ещё не повесили этих девчонок…
 

Но не только абстрактное добро, в этих стихах так много конкретной поэтичности, так много узнаваемого.

Я хорошо знал этого человека, бывал у него в гостях, в квартире на Кропоткинской, беседовал с ним, учился у него – это Николай Иванович Харджиев. Ему посвящено стихотворение «Золотой век»:

Любимые ученики Малевича за его супрематическим гробом в исполнении Суетина,

Чьи абстракции напоминали иконы,

Чьи живописные и авангардистские слоны разбрелись по его жёнам…

Перебежавшие от Шагала слетающими витебскими евреями,

Прескверным характером даже в триумфальном Париже оплакивавшем иудушек-учеников…


В этой книге собрано многое из всечеловеческого творчества, иные строки напоминают мне плиты Реймского собора. Я видел этот собор, стоял перед ним, и час, проведенный перед его порталом, не забуду никогда.

Своеобразие, оригинальность поэта более всего определяется его собственной, не заемной интонацией. Интонация этих стихов, на мой взгляд, совершенно особая, ни на кого не похожая, не заемная, и это одно из лучших, сильнейших качеств книги. Автор использовал ментальность всей новейшей истории, ее революционеров и консерваторов, поэтов и философов, славянофилов и западников. Говоря это, я имею в виду Герцена и его великую книгу «Былое и думы», вот, что он пишет на последней странице: «Есть что сказать человеку – пусть говорит, слушать его будут, мучит его душу убеждение – пусть проповедует. Каждый человек опирается на свое генеалогические древо, которого корни чуть ли не идут до Адама. За ним, как прибрежной волной океана, чувствуется напор всемирной истории, мысль всех веков, а с этой мыслью мы можем быть властью».

Да, существует особая власть, отличная от бюрократической злободневности. Она действует на человека не напрямую, она не давит его, а возвышает:

 
И впрямь музыканты, слепыми перстами играя так ловко –
Ушам не поверить, умом не понять, что-то знают такое,
Что у стоящих толпой волосинки встают на дыбы, шевелятся,
Штопором с неба их душ как подкошены падают птицы.
Ветер свирепый срывает у душ зазевавшихся стяги,
Смерти над ними устали держать колесниц боевые порядки,
Многие, кто оказался поближе, сегодня домой не вернутся,
Но, заколдованы звуками струн, об этом не знают…
 

Дельта

Владимир Ермолаев
Искатель приключений

Владимир Ермолаев (1950) – родился в Иванове. Окончил Ивановское музыкальное училище и философский факультет МГУ. С 1985 г. живет и работает в Риге. Автор четырех поэтических сборников: «Танцующие ульи» (2010), «Трибьюты и оммажи» (2011), «Попытка коммуникации» (2012), «Кафка» (2013). Стихи, проза и переводы печатались в российской и зарубежной литературной периодике.

Игра

Это игра, в которую начинаешь играть, едва успев выучить правила, играешь по принуждению, от которого, впрочем, нетрудно избавиться, но какая-то странная щепетильность заставляет тебя ему подчиняться, и ты играешь в игру, до которой тебе, в общем-то, нет никакого дела; для тебя не важно, выиграешь ты или проиграешь, – ты ведь знаешь: ни выигрыш, ни проигрыш ничего в твоем положении не изменят; все останется, как и было; никакая сила, никакое решение не способны отменить утвержденный кем-то – в каком-то потаенном месте – маршрут, дать твоей жизни новое направление, но именно это и позволяет тебе продолжать игру. Я понимаю тебя, мой друг.

Искатель приключений

Он искал приключений себе на голову, но поиски его были тщетны: приключения бежали его, говоря архаично, как звери, почуявшие охотника, но он был упорен, вернее, не мог отказаться от поисков, которыми занимался долгие годы, и продолжал их, зная, что ищет безрезультатно, что уловки его напрасны, понимая, что все бесполезно, и ситуация его безысходна: никогда ему не выпадет случай встретиться с настоящей опасностью, настоящим риском, никогда не переделать того, что есть, не изменить этого скучно-благополучного положения, не залучить для своей головы постояльцев повеселее, даже если он переменит тактику и будет действовать изобретательнее и смелее.

Другая игра

Если ты и пытался найти выход из этого положения, то старался напрасно. Все твои попытки остались безрезультатными. И в том не твоя вина – выхода из этого положения просто не было. Тут и человек посмелее тебя, человек, готовый на все, не мог бы ничего сделать. Уяснив это, ты стех пор разыгрываешь свою игру, в которой нельзя проиграть, можно только выиграть. Но помни, непобедимый игрок, победа (если ты победишь) будет видна лишь тебе одному: никто не встанет, не крикнет, не рассыплет конфетти, и ты не услышишь поздравления от противника.

Иногда случается

Однажды все это словно повисает в воздухе, будто лишилось корней, и ствол его уже ничего не держит, или, по-другому, как будто земля ушла из-под ног, то есть корней…

– У того, кто смотрит, или у того, на что кто-то смотрит?

– Но это не имеет значения, это как бы две стороны одной медали, одной монеты, две стороны одного дерева, если хотите: если повисает в воздухе то, на что вы опирались, то и вы лишаетесь опоры и повисаете в воздухе. Вот так это и бывает: испарина, головокружение, а в иных случаях и обмороки.

И с этим ничего не поделать, исключить такие мгновения невозможно. Они сваливаются на тебя, опрокидывают, давят…

– Но это противоречит тому, что вы рассказывали об этом раньше.

– Ничего удивительного. Я же сказал: здесь все имеет двойное значение, и даже тройное… может, и больше… Там, где значение вообще исчезает, буйно разрастаются сорные травы, происходят неожиданные метаморфозы. И тут можно придираться к любым словам – среди них не найти самого точного. А если бы такое слово нашлось, тогда… тогда наверное, все выглядело бы иначе… все сделалось бы надежным, прочным, устойчивым…

Ожидание отлива

 
не обмануть этой размеренности, не нарушить
этой тишины, всему свое время,
наберись терпения.
I
а когда наступит отлив, и откроется то,
что было до этого скрыто,
прими явившееся не задумываясь, легко,
как будто вспомнилось что-то ненадолго забытое.
 

Метель

 
В этой метели, начавшейся так внезапно,
ты потерял все следы, все указатели,
ориентиры. Направления влево, вправо
стали неразличимы. Все смешалось:
идти куда-то было то же самое,
что оставаться на месте;
мир как будто скрылся за ширмой,
и от его исчезновения
было и страшно, и весело.
 
 
Верх и низ еще сохраняли определенность:
снег падал вниз, а снежный покров
рос вверх; можно было
поднять и опустить голову.
Что-то от прежнего многообразия
еще сохранялось –
слышался чей-то смех,
можно было различить какие-то направления, –
но это продолжалось недолго.
 

На краю моря

 
Итак, это край моря, говоря проще, суша, точнее, берег,
и тот, кто стоит на берегу, смотрит, как восходит
или заходит солнце, – скорее, заходит, но сказать наверняка
трудно, потому что все в этой области странно,
двусмысленно, многозначно.
Так или иначе, тот, о ком речь, человек, женщина или мужчина,
стоит на берегу, у края моря; волны касаются его ног;
он смотрит на горизонт, и там, вдалеке, видит
солнце, растущее или убывающее, –
этого достаточно.
 

Ничего не поделать

 
Если бы ты мог сменить обстоятельства, приросшие к тебе,
Словно кожа, сменить их, как змеи меняют кожу,
Приобрести новую внешность, характер, способности…
И, самое главное, новые возможности для того, чтобы
Жить по-другому, не так, как раньше, чтобы дни твои
Не проходили впустую, а цвели и плодоносили.
Но этих возможностей ты не получишь, каких бы
Ни прикладывал усилий, не получишь ни за какую цену.
Все останется как и прежде – с одним-единственным
Исключением: мысли твои будут делаться проще,
Бесцветнее, мельче. Все будет так, как описал один старый
Русский писатель, кажется, Чехов, – описал ясно, точно,
Спокойно, – без сочувствия, но и без смеха.
 

Благоразумный совет

 
Отправившись в далекий путь,
Не забывай устраивать хранилища припасов.
Двух целей сразу этим ты достигнешь:
Уменьшишь груз и обеспечишь возвращение.
Позднее, когда наступит время выбирать,
Продолжить странствие или вернуться,
Не сожалей о том, что был так осторожен,
И что припасов осталось на три дня.
Ты верно поступил, послушавшись совета.
Отвага не должна переходить границ.
И если в ту минуту тебе захочется
Идти вперед, чтобы увидеть край снегов,
Другую землю, не поддавайся искушению.
Скажи себе, что ты дошел до края
Своих возможностей, ты сделал все, что мог,
И возвращайся побыстрее – к припасам, людям.
 

Дай мыслям шанс

 
Не стоит говорить так много –
Слова обходятся недешево
В пути, где счет идет на вдох и выдох, –
Пустая трата сил, которые нужны
Для поединка с бездорожьем.
Пусть мысли остаются в голове,
Как птицы в клетке.
Прислушайся – здесь царство тишины,
Пустынный край, где слово
Падает, замерзнув, едва сорвется
С губ. Такие холода, что и в молчании
Мыслям не согреться.
Но все же дай им шанс на выживание –
Помолчи.
 

Срединный мир

 
– Что-то светлеет там, в вышине.
Что-то темнеет там, в глубине…
 
 
– Ну и что? Занимайся своим: высь
и глубь не имеют к тебе отношения.
Все это, друг, не твои имения.
 

Если тебе нравятся эти слова

 
Если тебе нравятся эти слова, то, чтобы употребить их,
Придется изобрести, создать какое-то «я»,
Подходящее к этим словам, которые тебе так хочется
Произнести – пусть про себя – или написать
И увидеть. И вот, выдумывая это «я», ты обнаружишь
Следы его в самом себе, что, в общем-то, не так уж странно:
Творение из ничего под силу только Богу (это слово
Не из тех, которые хотелось бы употребить, но что поделать –
Оно здесь кстати). Обнаружив следы кого-то,
Кто живет в тебе и чей язык охотно произнес бы
Те слова, которые тебя сейчас так занимают,
Ты постараешься его разговорить, и поначалу это будет
Трудно, но с каждым днем все легче. И наконец
Жилец настолько ободрится, что станет помыкать тобой,
Хозяином жилища. Вот тут-то призови на помощь силу воли,
И если не сумеешь силой одолеть, попробуй смех:
Посмейся всласть над этим gubbins'oм (хорошее словечко –
Я встретил его в стихотворении американского поэта) –
Он смеха точно не перенесет, и ты останешься владельцем дома.
 

Чтобы найти эту страну, оставляешь другую страну

 
Отправляясь в путь, покидаешь какое-то место,
Думая, что оно ничего для тебя не значит,
Рассчитывая, что найдешь место получше,
Страну, в которой не жил никто из твоих предков,
Но из которой ты родом, и где тебя ждет
Родовое имение – сад, роскошный дворец,
И луга, и леса, и, может быть, горы…
Рыцарем древних времен отправляешься ты
В этот путь, не оглядываясь на современность,
На эту эпоху, – столетие модерна и постмодерна, –
Где слишком много социальных проблем
И разговоров о социальных проблемах,
Слишком много политики, телевещания,
Где все слишком заняты устранением
Дискриминации, несправедливости
В отношении различных меньшинств,
Где много военных конфликтов, и беженцев,
И демонстраций по всяким причинам,
Где быть кем-то можно,
Лишь объединяясь с другими,
Где сам по себе человек – это ноль,
Хотя там повсюду говорят о личных правах
И личной свободе и почитают известных людей,
Как будто им удалось по-настоящему
Выбиться в люди.
Со всем этим миром ты расстаешься
Без сожаления, надеясь добраться до края,
Где и один что-то значит,
Где можно остаться наедине с целым миром,
Забыв о других, их бедах, проблемах
(Без неловкости, угрызений,
Потому что есть другие проблемы, намного важнее).
Со дня отъезда ты всегда в дороге, в движении.
Но дело не в том, что ты просчитался, –
Маршрут твой был верен. Остановок нет
И не будет, потому что (и ты давно это понял)
Страну твоей грезы обретают только в пути.
Это край пилигримов – он нигде и повсюду.
Странствуя, ты приближаешься к цели,
Хотя и не так, как думал об этом раньше, –
Приближаешься не к точке на карте,
А к чему-то иному.
 
 
Проходят месяцы, годы, и ты замечаешь,
Что герб той страны все ярче проступает
На твоем панцире и плаще.
 

Твой замок

 
Одиночество – прекрасный замок, взятый как будто из немецких
Сказок или повестей времен Германского союза,
Когда настоящие рыцарские замки уже пришли в упадок,
И обрести одиночество делалось все труднее, – то одиночество,
 
 
Которое так необходимо тому, чьи мысли, чувства нуждаются
В просторе – то ли потому, что не обладают иммунитетом,
Достаточным, чтобы ужиться в соседстве с мыслями и чувствами
Других людей, то ли потому, что в них – избыток силы.
 
 
Когда находишь одиночество, находишь все – и разом становишься
Владельцем обширнейшего края, безлюдного, как небо
Или дно морское, – ты сразу делаешься королем без поданных
(Что означает – могущественнейшим из королей).
 
 
Какая радость-знать, что утром твои мысли никого не встретят, –
Никто их не окликнет, не остановит, не смутит вопросом,
Не спутает их детскую игру. Тогда и сон быстрее гонишь, и не
клянешь погоду, и напеваешь что-то на прогулках.
 

Король молчания

 
Так непросто быть откровенным даже наедине с собой.
Казалось бы, нет никаких препятствий, и можешь говорить свободно,
Не стесняясь, а все же что-то связывает твой язык
И делает медлительными мысли.
 
 
Здесь слишком хорошо, чтобы о чем-то думать.
Здесь слишком много зелени, чтобы укрываться в зелени стихов.
 
 
Король без подданных – король молчания.
 
 
Мне это нравится. Я не жалею, что забрел сюда и принял власть.
Пусть листья говорят.
 


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12