Коллектив авторов.

Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2017



скачать книгу бесплатно

Журнал поэзии «Плавучий мост» является некоммерческим изданием, выпускается на личные средства его создателей, при содействии и участии издательств «Летний сад» (Москва, Россия) и «Waldemar Weber Verlag» (Аугсбург, Германия).

Периодичность издания – один раз в квартал.


Редакторы журнала:

Виталий Штемпель, руководитель проекта (Германия), Вальдемар Вебер, издатель (Германия), Сергей Ивкин (Россия), Надежда Кондакова (Россия), Вячеслав Куприянов (Россия), Вадим Месяц (США, Россия), Тим Собакин (Россия), Андрей Тавров (Россия), Александр Шмидт (Германия)

Сайт журнала:

www.plavmost.org


© Редакция журнала «Плавучий мост», 2017

© Waldemar Weber Verlag, Аугсбург, 2017

© Авторы публикаций, 2017

Поэзия и время

Александр Шмидт
Дом, где тебя ждут

Как-то я прочитал у Владимира Гандельсмана (не ручаюсь за точность цитаты), что «писать стихи – значит убивать время». Поначалу мне эта мысль показалась близкой, почти интимной, даже померещилось, что за видимой простотой и тривиальностью прячется глубокий онтологический смысл. Убивать время! И таким аристократическим способом! Особенно, если ты «вечности заложник. У времени в плену».

Ощущение плена, какой-то самоубийственной несвободы меня преследовало все время после переезда на «историческую» родину. Стояла поздняя, беспросветная осень, по оконному стеклу сползали мутные бессильные капли, книга валилась из рук…щелкала компьютерной мышью жена, раскладывая электронный пасьянс, словом – «жизни мышья беготня».

– Нет! – вдруг воспламенился я, – а как заклинание Гете – «продлись мгновенье – ты прекрасно», а как же Боратынский Евгений Абрамович о поэзии как «полном ощущении известной минуты»? Как убивать время, когда оно драгоценно, непостижимо, божественно присутствует в лучших стихах? Если даже этот вялотекущий, хронически унылый вечер может стать поводом для написания:

 
И в сердце растрава,
И дождик с утра…
 

Писать стихи – значит освобождать время из плена повседневности, однообразия. Это битва с монотонно пережевывающими твою жизнь жвалами часов, с пустотой, разрезанной знаком «тире» между датами твоего рождения и смерти.

Поэзия – это и есть исполнение всей полноты известной минуты, то есть преображенное время. Это время, когда нет вчера, сегодня, завтра, когда есть – райское – всегда. Это преображение, сродни чудотворству. Зачерпывание ковшом слова, как говорил Сергей Есенин, из ничего (буддийской и хайдеггеровой пустоты) живой воды. Редчайшие в нашей жизни проявления красоты, любви, сочувствия. Всего того, что воду повседневности превращает в вино поэзии. Для того, чтобы участвовать в этом, быть при этом – «Dasein» – совсем не обязательно писать стихи. Ведь, как заметил в одном из писем мудрец Боратынский: «Знаю, что поэзия не заключается в мертвой букве, что молча можно быть поэтом…»

Для нас каждый читатель «как тайна, как кем-то закопанный клад» и не только.

Он еще и соработник, соратник в «войске песен» в поединке с «прибоем рынка», – как об этом написал почти сто лет назад Велимир Хлебников.

Неоплатоники считали, что человек только потому видит солнце, что его глаз устроен подобно солнцу. Надо иметь особую духовную оптику, чтобы чувствовать прекрасное. Должен случиться некий сдвиг в восприятии этого мира, отстранение и остранение, чтобы он предстал «странным», чтобы отправиться в странствия духа. Это одинокие странствия, где потерями чреват каждый прожитый день, где всякий странник задает себе вопрос, на который очень сложно найти ответ: «Что ищет он в стране далекой? Что кинул он в краю родном?..» Такие странствия совершаются без современных средств коммуникации, как встарь, как всегда. Единственно, чем может дать знать о себе странник, это частным посланием. Вроде письма, запечатанного в бутылке: «…неведомым друзьям», в котором заключен «…как бы протест против разлуки любящих в пространстве и во времени…» (Борис Поплавский).

Возможно, океан принесет это послание к неведомому берегу «отчизны дальней». Туда:

 
Где тебя ждут
Где пекут хлеб
Где им не попрекают (Вальдемар Вебер)
 
Примечание:

Александр Шмидт – поэт, редактор. Живёт в Берлине.

Берега



Елена Исаева
Стихотворения

Поэт, драматург, сценарист. Выпускница факультета журналистики МГУ. Москвичка. Автор нескольких сборников стихов и пьес. Публикации в русских и иностранных журналах (в том числе «Новый мир», «Отечественные записки», «Искусство Кино», «Современная драматургия» и др.). Более ста постановок в России и за рубежом. Стихи и пьесы переведены на английский, немецкий, французский, финский, польский, китайский и др. языки. Фильм «Doc.тор» – гран-при нескольких кинофестивалей. Лауреат премии «Триумф» (малая), премии Союза писателей Москвы «Венец», премии имени Анны Ахматовой журнала «Юность», премии «Действующие лица» и многих других.

«Нет печальнее встречи напрасной…»

Нет печальнее встречи напрасной.

После долгих хождений по кругу

Ничего, кроме «здравствуй» и «здравствуй»,

Мы сказать не сумеем друг другу.


Нет гуманнее боли мгновенной:

Резануло и – больше не больно.

И пойдешь ты – загадка Вселенной —

По какой-нибудь улице Смольной.

«Он долго говорил о Блоке…»

Он долго говорил о Блоке,

К Петрарке возвращался вновь,

Когда уже свиданий сроки

Кричали: нужно про любовь!

И Тютчев мне врагом казался,

Когда цитируя его,

Мой друг печально улыбался,

Не добавляя ничего.

Возненавидев Мандельштама,

Себя пытаясь обмануть,

Ждала-ждала, что эта драма

Закончится когда-нибудь.

Ведь что-то, но должно случиться!

Когда он все же прочитал,

Что я души его царица

И мыслей вечный идеал,

Уже без боли и досады

Махнула весело рукой —

Что «мне тебя уже не надо»,

Сказав Цветаевской строкой.

«Среди всякого прочего…»

Среди всякого прочего

Раздаются звонки в тишине.

Это кто ж так настойчиво

Прозвониться не может ко мне?

Мне ни грустно, ни весело —

Я не жду, не готова к вестям.

А душа моя – месиво,

И ее не собрать по частям.

И не сделаешь лишнего

Шага, если стоишь на краю.

«Я звонил. Ты не слышала?» -

«Я стирала… Рубашку твою».

«Быть может, лучше в Штатах вилла…»

Быть может, лучше в Штатах вилла.

Но от сравнений воздержись.

Ведь ты сама себе варила

И этот суп, и эту жизнь.

Быть может, лучше в Аргентине —

И в это искренне поверь.

Но яркозубому мужчине

Ты также открывала б дверь.

И так же бы смеялась точно

На авеню или на стрит,

И также плакала бы ночью,

Проверив, крепко ли он спит.

«Холодея, тая и сгорая…»

Маме


Холодея, тая и сгорая,

Губы искусав и вкривь и в кровь,

Ты права – я, может, и не знаю

В самом деле, что же есть любовь.

Но за то, что любящих терзала

И от них открещивалась вновь,

Больше, чем ты про любовь узнала,

Знаю я теперь про нелюбовь.

«А снег идет, как в горных Альпах…»

А снег идет, как в горных Альпах.

И мы – на самой вышине.

И ничего уже не жаль мне.

И все, что нужно, есть во мне.

И из окна лицо возвысив,

Победная (как князь Олег),

Быть может, потому, что ты здесь,

А, может, потому что – снег,

Гляжу. И вижу очень много,

И большего ты мне не даешь —

Собака, улица, дорога -

День, как законченный пейзаж.

Земли и неба не касаясь,

Я смертности избегну вновь,

В самодостаточность спасаясь,

Как в разделенную любовь.

«Ты легка и воздушна, как почтовая марка…»

Ты легка и воздушна, как почтовая марка,

Ты нага и стройна, как Лилит,

Ты бледна и прекрасна, как в романах Ремарка,

У тебя обострился бронхит.

Завари эвкалипт на продымленной кухне,

Мимо зеркала, шкафа и вдоль

Коридора, как моль, и к кровати, и рухни,

И расслабиться телу позволь.

И смотри в потолок, потому что он белый.

Чистота не спасает, но все ж

От нее как-то легче и духу, и телу,

И, глядишь, до утра доживешь.

И выкашливай сгусточки жизни вчерашней,

И дыханье на миг задержи,

И пойми – это вовсе не кашель,

Это освобожденье души.

«Все отвести рукою…»

Все отвести рукою —

Чем дух томился.

И жить в таком покое,

Какой не снился.

Где намечалась завязь —

Плоды пожаты.

И рядом те остались,

В кого вросла ты.

Те близкие, с кем врозь бы

Не есть нам хлеба.

И безо всякой просьбы

Смотреть на небо,

И подводить итоги

По той причине,

Что Бога видеть в Боге,

А не в мужчине.

«И не важно – сколько лет ему…»

И не важно – сколько лет ему,

И на какие он говорит темы,

А вглядишься пристальней и поймешь вдруг: Этому —

Да – могла бы посвящать стихи и поэмы.


И выйдешь в ночь, ресницами глупо хлопая, -

Поскорее до дому добраться, в нору забиться.

Зарожденье стиха – техника допотопная:

Или чтоб больно, или… оно не случится.


Не хочу ничего, а лежать и читать книжку.

Пусть все страсти в кино там и в литературе.

Мне хватило уже через край, хватило с излишком.

Было много действия, а я созерцательная по натуре.


И теперь, когда ощущаешь, что происходит важное,

И заклинило – так это ясно, что аксиома, не теорема…

Повернуться спиной, чтобы в ночь, чтобы прочь от каждого,

К кому вдруг почувствуешь – стихи и поэмы.

«Сжаться, воздуха лишаясь…»

Сжаться, воздуха лишаясь,

И запомнить наизусть:

– Уезжаю. – Уезжаешь.

Не вернешься. – Не вернусь.


Ты в словах не хочешь штампа

И штампованной судьбы.

Будут память жечь то рампа,

То дорожные столбы.


Будет утро, будет вечер,

Будет смятая кровать.

Будут руки класть на плечи,

Будут в губы целовать.


Что же ты, Карамболина,

Так безжизненно глядишь?

То березка, то рябина,

То Россия, то Париж.

«Просто время такое, когда все ложатся на дно…»

Просто время такое, когда все ложатся на дно,

Погружаясь в жару, в раскаленное, знойное лето,

Уезжают на море и пьют «Изабеллу» – вино

Кровяного, венозного, темно-вишневого цвета.


Забывают звонить, забывают писать, без следа

Растворяются в воздухе, как отзвучавшее скерцо,

Пропадают, линяют, чтоб их не заела среда,

Словно дети под стол, словно можно куда-нибудь деться.


Будут вены вскрывать, будут в голос окрест голосить,

Будут помощи ждать и смотреть тяжело и угрюмо.

Только это потом, а сейчас не находится сил

Ни на то, чтоб страдать, ни на то, чтоб о чем-нибудь думать.

«Нарушив долгих дней закономерность…»

Нарушив долгих дней закономерность,

Я покупаю платье без примерки.

Не надо проверять меня на верность.

Я, может быть, не выдержу проверки.

Я, может быть, не выдержу разлуки

И побегу за первым за похожим,

И буду говорить: «Какие руки…»

А он мне будет говорить: «Какая кожа!..»

И буду с ним ходить по ресторанам,

Заказывая очень дорогое,

Довольствуясь мучительным обманом

И письмами тебя не беспокоя.

И это платье розовое, в блестках

Надену и пойду легко и гордо.

Он раздражится, скажет: «Слишком броско».

А я ему скажу: «Пошел ты к черту!»

И он ответит мне такую скверность,

Что даже не хочу запоминать я.

Ведь я-то знаю, что такое верность —

Ночь, музыка и розовое платье.

«Ты звонишь мне с Монмартра…»

Ты звонишь мне с Монмартра.

Для меня – всё равно что с Венеры.

Хотя слышно, как будто

На кухне соседской сидишь.

Дождь почти перестал.

Облетают московские скверы.

Я России не знаю,

А что говорить про Париж?..

Знаю только Москву.

В тёмно-красной потёртой ветровке

Исходила её, в бурых лужах печали топя.

Я любила тебя

На Арбате и на Маяковке.

И пока они есть,

Они помнят меня и тебя.

Я любила тебя

И на Чистых, и на Патриарших…

Слишком дорого это —

Молчать-то, с Монмартра звоня, -

Говори, не молчи.

Мне теперь уже больше не страшно,

Потому что в Москве

Больше некому бросить меня.

«Когда мы будем знамениты…»

Когда мы будем знамениты,

Когда мы встретимся в Брюсселе,

А, может быть, и в Амстердаме

(Не вижу разницы сейчас),

В широкополой чёрной шляпе

Ты улыбнёшься: «Дорогая!

А ты совсем не постарела,

И так же светятся глаза».

И спросишь: «Как живётся с мужем?

Как дети?» – Я скажу: «Спасибо» —

И разузнаю между прочим —

С кем ты теперь, в какой стране,

Надолго ли в Брюссель, и после,

Своим блистая обаяньем,

Какие покорять широты

Отправишься… Ты, как всегда,

Отшутишься и, растворяясь

В прохладном воздухе брюссельском,

В широкой шляпе, о которой

Ты с ранней юности ещё

Мечтал, работая на образ

Неотразимого мужчины,

Прославленного ловеласа,

А я ложилась в штабеля,

Одна за всех, кого потом ты

Любил, и снова ускользая,

Ты скажешь вдруг: «А я недавно

Тебя читал. Ты – молодец».

И будут хлопать двери бара,

И будут проезжать машины,

И я пойму, что не напрасна

Любовь, ушедшая в стихи.

«Ты! Появленье твое ударом…»

Ты! Появленье твое ударом

В грудь! Ты опять – ничей!

Сколько ночей пропадало даром!

Боже! Каких ночей!

Чайных, медовых, московских, вьюжных,

Снег забелит висок,

И виноградных, цикадных, южных,

Словно вино в песок.

Словно уходит вода меж пальцев,

И не напиться, нет!

Самый пропащий из всех скитальцев,

Самый далекий свет.

Сколько же можно до дрожи в теле

Ночью бояться дня?

Сколько же можно на самом деле

Так не любить меня?!

Но никакая твоя измена

Мне уже не страшна:

Я не из тех, кто вскрывает вены -

И без того грешна.

Я промолчу – ты вернешься снова

Что-то еще понять.

Я-то ведь знаю, что только Слово

Может судьбу менять.

«Самолетик по небу летит…»

Самолетик по небу летит,

Оставляя черту за собой.

Мой ребенок на небо глядит,

Потеряв аппетит и покой.

Голубая прорезана гладь.

«Дай мне, мама, достань мне его!»

Так по-детски, так сильно желать

Не умею уже ничего.

Выживай, извивайся, лукавь,

Но одно не пускает на дно:

Все возьми, только это оставь —

Самолетик, ребенок, окно.

Сын играет, допив молоко.

Самолетик уже далеко.

«Они за стойкой что-то пьют…»

Они за стойкой что-то пьют,

Такие оба разные.

Над ними парки нити вьют,

Свою добычу празднуя.

Эх, жизнь верёвочкой завей,

Метелью или вьюгою…

Один уйдёт, уйдёт с моей,

Эх, с лучшею подругою.

И я махну ему рукой,

Ловя губами льдиночки,

Чтоб не осталось никакой

В душе моей сориночки.

Ну, а другой подымет бровь,

Весёлую, красивую,

И я несчастную любовь

Сменяю на счастливую.

Памяти Великой княгини Елизаветы Фёдоровны

Да что ж она – дармштадская принцесса —

Могла бы изменить в моей стране? —

Где в очаге вселенского процесса

Внутри себя – любой – как на войне.

Где словно в прорву – красоту и нежность,

Где даже милосердье и любовь

Не пересилят эту безнадежность —

Террор, и революцию, и кровь.

Где вечно буераки и окопы,

Где ничего не знаешь наперед,

Где первая красавица Европы,

Смиренная, в монахини идет.

И кто б здесь только не искал дорогу,

Свернет он кверху, прочие забыв.

Куда идти в России, как не к Богу?

Во все другие стороны – обрыв.

«Я много книжек прочитала…»

Я много книжек прочитала,

Писала и стихи, и письма…

Ты мне не верь. Я знаю мало.

Я ничего не знаю в жизни.

Ты знаешь больше, знаешь лучше.

Надежнее твоя наука —

Когда ты в детстве кошек мучил

И в сусликов стрелял из лука,

Сбегал из дома, на вокзале

Жил или спал со шлюхой, греясь,

Когда тебе под дых давали,

Когда тебе давали в челюсть,

Когда и ты, уча удары,

Их отрабатывал на слабых,

Когда, смуглея от загара,

С усмешкой говоря о бабах,

В армейской жарился казарме

На высоте горы восточной,

Когда ты размышлял о карме,

Но, выживая, жил по-волчьи.

И брал веревку или «травку»,

Когда считал, что жизнь пропала.

А я читала Франца Кафку.

Но жизни я не понимала.

Мне рядом быть не хватит силы,

Меня отбросит – как волною.

И все-таки ты будешь, милый,

Жить по написанному мною.

«Моя ранняя любовная лирика…»

Моя ранняя любовная лирика

Так и норовит перейти в постпозднюю:

Водит меня по кофейням,

Смотрит ностальгическим взглядом,

Дарит конфеты «Коркунов»

(Таких в нашей юности не было).

Всё равно ничего у неё не получится!

Но пасаран! Враг не пройдёт!

В огне брода нет!

Победа будет за нами!..

… Ну, разве что только вот это одно стихотворение…

Да и то – верлибром.

Стрелочница

Нине

Ото всех отдалиться, забыться.

И своих, и чужих сторониться.

Только домик, крыльцо и собака.

И вода из железного бака.

Печь топить и смотреть на поленья

Без обид, без потерь, без волненья.

Но… Ты слышишь, как движется поезд,

Рельсы глухо гудят, беспокоясь,

И тебе эту дрожь отдавая.

Ну, иди – ты одна тут живая!

Ты одна переводишь тут стрелки.

Все другие заботы так мелки!

Все другие земные заботы…

Нет ответственней этой работы.

Без обид, без потерь, без волненья.

Мир беспомощен в это мгновенье,

Как младенец, и сон его сладок.

Но поддерживать надо порядок.

Через годы, разочарованья,

Через страны, моря, расстоянья,

Через травки-былинки, планеты,

Через все мировые секреты,

Кои знать тебе вовсе не нужно,

Чтобы с Небом сотрудничать дружно —

Только сделать движенье рукою,

Дисгармонией не беспокоя

Мир. Чтоб не было в мире трагедий.

Поезд дальше промчится, проедет.

Огоньки его скроются где-то…

Не ищи никакого ответа.

«Какие ночи, Боже мой, какие ночи!..»

Какие ночи, Боже мой, какие ночи!

Весенний воздух опьяняюще порочен,

Москва сияет, как в пятнадцать лет и в двадцать,

И я по-новой научилась улыбаться!

Хотя уже не попадусь на этот ребус.

Ты здесь когда-то останавливал троллейбус —

В неразрешенном безо всяких правил месте —

И мы с тобой туда запрыгивали вместе.

Мы целовались, потому что были живы,

Смотрели с завистью на это пассажиры!

Какие ночи, Боже мой, какие ночи!

Зачем же ты опять на мне сосредоточен?

Я не хочу, не покупай гвоздик ли, роз ли!

Я знаю все, что было до и будет после.

Не обольщайся тем, что я смеюсь, как прежде,

Смех не имеет отношения к надежде.

Я просто вспомнила: твой взгляд под легкой челкой

Еще цинизмом зрелых лет не перечеркнут…

Давно задушенные чувства на минуту

Вдруг оживут, летя по этому маршруту!

Чего ты хочешь от меня? Чего ты хочешь?

Зачем ты голову мне голову морочишь?

Чего ты хочешь от меня? О чем ты плачешь?

Ты ничего уже в судьбе моей не значишь…

Диптих
Довоенное

Ветер треплет воланы фартучка,

И на миг загляделись все,

Как хохочет официанточка

С дальнобойщиком у шоссе.

Не люблю пересуды-сплетни я,

Но поскольку сказали уж:

У нее близнецы трехлетние

И какой-то случайный муж.

Даже тополь, зачахший, тощенький

От улыбки ее цветет!

Но жена есть у дальнобойщика,

От которой он не уйдет.

И хозяин бензоколоночный,

То ли Гагик, то ли Руслан,

В безнадежной досаде водочный

Опрокидывает стакан.

И не знаю я – мудро, глупо ли

Дать увянуть своей красе

В Мелитополе, Мариуполе

В белом фартучке у шоссе…

Военное

«Градом» срезано тополь-деревце…

И пожаловаться кому ж?

Дальнобойщик пошел в бандеровцы,

В ополченцы подался муж.


Как история дальше двинется?

Неизвестен ее маршрут.

Мама в Белгород, свекор – в Винницу

Переехать с детьми зовут.


А Руслан тех и этих весело

Заправлял – был своим везде! —

И за это его повесили —

То ли эти, а то ли те…


Ну, а с ней поиграли – бросили…

Как-то выжила – Бог помог —

Неприкаянной Новороссией

На развилке у трех дорог…

«Холодно. Ветер…»

Холодно. Ветер.

Жёлтые фонари.

Чем в эту пору

Греть себя изнутри?

Холодно. Кризис.

Мало в кафе людей.

Как же нам выжить?

Нет никаких идей…

В «Хлебе насущном»

Хумус, горячий чай…

Летом – грешили?

Осенью – отвечай.

Отогревая

Руки-ладонь в ладонь…

Господи,

Мизансцену мою не тронь! —

Сколько позволишь,

Столько продлится, чтоб

Жизни конечной

Не охватил озноб.

Ляжет на лица

Отблеск от фонаря.

Буду молиться,

Чтоб ничего не зря,

Чтобы он вынес

Жизнь и со мной, и без…

Хумус мой… цимес…

Белый песок с небес…

Ирина Суглобова
Зона турбулентности и Елена Исаева

Новая книга Елены Исаевой называется «Зона турбулентности». Эта «Зона» – которая раньше в авиации только и встречалась, да может еще в космонавтике – теперь прочно врастает в литературу. Название, объединившее под одной обложкой стихи и прозу, со временем, возможно, станет одним из синонимов поэзии. Ибо никак не названо то состояние души, в которое впадает она, и из которого выносит потом эту свою добычу. Оно же синонимично и самой любви, – основному нерву как этой, так и других книг автора. Состояние, в котором «И небо сверху, и снизу небо…», в отличие от обычного состояния, «небо сверху, а снизу камни».

На презентации книги Евгений Бунимович сказал, что о любви теперь никто уже не пишет, кроме Елены Исаевой, тем ценнее для нас ее улётные книги. Улётные они не только потому, что о турбулентности, но прежде всего оттого, что разлетаются едва появившись. Всегда счастливые обладатели уходят сквозь строй тех, кому не хватило. На Исаевских вечерах трудно поверить, что читателей теперь мало. Мест в зале всем желающим стабильно не хватает – не поместившиеся толпятся в дверях.

С научным докладом «Откуда есть пошла Елена Исаева», выступила поэт и педагог Инна Кабыш. Итак, кто бы ни были те учителя, что учили Елену Исаеву быть самой собою, куда важнее понять – чему нас учит сама Исаева. Лично меня – счастью! Ведь с того момента, когда Исаева поняла и написала, а мы прочитали и поверили «что горя нет, Есть неуменье быть счастливой», ничего не осталось, как учиться быть счастливыми!

Елена Исаева дает человеку надежду на счастье, которому, оказывается, нужно просто научиться.

У Исаевой ирония направлена, как правило, на самое себя: «Это я далека от природы, грудинки и мёда, От случайной любви, от тебя и, вообще, от народа.» Эта строгость и ирония по отношению к себе, серьезность и всепрощение по отношению к другому делает Елену Исаеву одним из самых христианских поэтов, известных мне. Но не по потому, что у нее на эту тему много написано. На эту тему в целом не много.

 
Куда идти в России, как не к Богу?
Во все другие стороны – обрыв.
 

Тут и любой ткачихе-поварихе все понятно, и для высоколобого литературоведа есть вся полнота ассоциативного ряда.

 
Бог так старается прощать нам!
Он все простил бы, если б мог.
Но должен, нас оберегая,
И наказать, и воспитать…
Когда ребенка я ругаю —
Мне так не хочется ругать!
 

Христианству у нее следует учиться, потому что ей никого не хочется ругать. Нет у Исаевой ни одной строчки, где бы она ради красного словца приложила кого-то (окромя себя). Она даже «мальчиков, разграбивших страну» жалеет: «Что ж за песни матери им пели?»



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное