Коллектив авторов.

Плавучий мост. Журнал поэзии. №2/2016



скачать книгу бесплатно

И.Е.: Именно, всюду. К сожалению, не могу назвать себя воцерковленным человеком; в храм хожу реже, чем следовало бы, но глубинная, внутренняя вера мне присуща и моим стихам, по-моему, тоже. А в просьбах к Господу главное – точно формулировать желания: они чреваты исполнением, это я точно могу сказать.

Ю.Б.: Возвращаясь к образному ряду твоей поэзии, могу заметить, что у тебя много исторических, античных, обще культурных, литературных образов и реминисценций, можно сказать, что это – отзвук твоего филологического образования? И твоя страсть к переводам тоже оттуда?

И.Е.: Я проучилась на филфаке всего два года и ушла потому, что мне там было нестерпимо скучно. Хотелось больше литературы и не в такой привычно академической подаче. Хотелось меньше истории КПСС, которая была чуть ли не ключом ко всему. А потому-от филфака я мало что взяла: читала сама то, что меня интересовало в то время. По сути – он не дал мне ничего, кроме латыни.

Ю.Б.: Что же посоветовать молодым авторам, где учиться мастерству? И.Е.: Давать советы – дело неблагодарное. Если есть талант, он сам себя вывезет. Но в любом случае стоит читать хороших поэтов и прозаиков, смотреть классные фильмы и слушать качественную музыку, поскольку мы состоим не только из того, что едим и пьем, но из всего перечисленного – также. Ю.Б.: После филфака ХГУ ты поступила в московский литературный институт им. А.М.Горького и окончила его. Там чего было больше – литературы или общения?

И.Е.: Литературы, конечно. Замечательные преподаватели. Что до общения, то я всегда (а в те годы, особенно) была человеком самодостаточным и вполне интровертным. Друзей, что меня окружали, мне было достаточно. Но, конечно, было интересно увидеть Москву: тогда меня тянуло к большим городам.

Ю.Б.: Но сегодня тебе не хочется никуда переезжать?

И.Е.: Мне комфортно в Харькове, если говорить о городе, в котором хочется жить постоянно. Правда, уже в конце марта внутри начинает гудеть ветер странствий и хочется смены пейзажа.

Ю.Б.: Можно сказать, что ты счастлива сегодня?

И.Е.: Ну, это сложный вопрос. Слава Богу, живы и относительно здоровы мои родители, благополучен мой сын и его семья. Я занимаюсь тем, что люблю. Вот, приехала в Москву, повидалась с друзьями, это тоже замечательно. А вообще, самое яркое, в «незамутненном первоисточнике» ощущение счастья – осталось в детстве: когда нет для него причины, кроме ранней весны и свободы от уроков. А грудь распирает от внезапной радости. Счастье – как подарок: неизвестно от кого и непонятно, за что.

Дельта

Олег Асиновский
Северо-запад

Асиновский Олег Эдуардович, род. 28.06.1964. Живу: Россия-Черногория-Россия. Член СП Москвы. Публикации в журналах «Континент», «Арион», «Воздух» и др. Автор 6 книг стихотворений.


Стихи моего друга Олега Асиновского не нуждаются в комментариях, как не нуждается в комментариях просто предмет. И в этом ключ к поэзии Асиновского…

Когда в детстве я читал Робинзона Крузо, то наибольшее впечатление на меня произвело перечисление предметов, которые Робинзон добывает с разбитого корабля.

Конечно, для того, чтобы простое перечисление предметов произвело впечатление, нужна «подкладка» всего остального. Если художественное произведение ниже простого перечисления предметов – то это не искусство (сколько не украшай его образами, настроениями и «глубокими мыслями»).

Истинная поэзия это то, что делает возможным высоту перечисления предметов, т. е. радость от предмета. Истинная религия и истинное искусство близки.

Гилберт Честертон пишет: «Конечно мне скажут: «Что за бред? Неужели вы действительно думаете, что поэт не может радоваться травке или цветку, если не связывает их с Богом, более того-с вашим Богом? А я отвечу – да, да может».

Душа Олега Асиновского – Христианка. Она сохранила (не растратила) то, что даётся Богом от природы, ибо «душа всякого человека от природы-Христианка» (Тертуллиан).

Потому-то Олег Асиновский видит предмет. Потому перечисление предметов, как в Робинзоне Крузо, делает его поэзию поэзией. В поддержку моих мыслей я, с позволения автора и читателя приведу своё стихотворение. Ты причастил нас Самому Себе. И всяк предмет вдруг стал самим предметом. Доселе пребывали мы во тьме. Ты озарил нас Невечерним Светом.

Станислав Красовицкий (иерей Стефан)

Чудо

Mapyce


 
На самом последнем маленьком небе
Воздух глубокий как осень в которой
Деревья в листве из леса ветвей
 
 
Летят и листва сама от себя
Прячется на ветвях и ни рыбин ни птиц
Ни души из листвы на тропинках лесных
 
 
И тени своей осенней длинней
День и в тени деревья своих
Листьев летят одни в небеса
 
 
Другие с небес и высится лес
Сам над собой и в чаще лесной
Ни ветвей ни стволов за осенней листвой
 

Северо-запад

 
Зимняя радуга в листьях багряных
И не тайно не явно и как бы случайно
 
 
Зима и зимой тьма не светло
Не темно в радуге зимней багряным
 
 
Листьям и говорят птицы на языках
Дождей и на губах зверей рыбы
 
 
Снежинки на зимних тропинках и листья
То выше то ниже деревьев и в чаще
 
 
Радуги в стайки сбиваются птахи
Рыбы и звери с зимнего неба
 
 
И радуг следы с багряной листвы
Спускаются вниз поднимаются ввысь
 
 
И одна отстаёт и взглядом зовёт
И прячет глаза сама от себя
 
 
И ямочки на щеках румяных её
И как капля лицо дождя на снежок
 

Луна

 
Деревья так легли как будто сруб здесь был
И серые стволы белели из травы
И тени их ползли среди камней листвы
От первой до звезды последней и нездешней
 
 
И снег горел в кромешном как снег окне осеннем
И не было окна и дверь была луна
И шёпотом за дверью звёздам и деревьям
 

Ёлка

 
У ёлки в глазах зелёных душа
И плоть как смола в омуте глаз
И янтарные тают вместе со снегом
 
 
И душа расступаясь погружается в тело
И дождь как по льду мостик дождю
 
 
Иголки шумят под корочкой льда
И между ветвей небо светлей
Тени дождя на снеге в ветвях
 
 
И день не погас и в течение дня
То конец октября то начало его
 
 
Тишина и как дождь качается лёд
И дням ведёт счёт то закат то восход
Плоти к душе днём в октябре
 
 
Ни окон ни дверей и домик во сне
Тонком и сон как чьё-то лицо
 

Маленький

 
Осень и воздух как облик ребёнка
Весёлый и строгий и днём и ночью
Одно и то же и который не прожит
День позади тела души
 
 
И тише и тише жизнь и то ближе
То дальше душа сама от себя
 
 
И встречается взгляд с глазами своими
И гаснет над ними как бы чужими
 
 
Себе на лице детском и смех
Над собой смеётся далёким и тёплым
 

Лицо

 
Настала пора расставанья душа
Обретала черты лица и свои
 
 
Теряло лицо и зияло оно
Рядом с душой и сияли его
 
 
Очи и лик струился с души
В листья цветы и невидимой жизнь
 
 
Лика была счастливым глазам
Птицы зверька как снежинка тепла
 

Островок

 
Островок и на острове в поле не скошенном
Лёд как на озере и воздух как домик
Для плоти с душой и в домике том
 
 
Никто не живёт кроме чёрного
Ворона с холода кого-то он ждёт
И осень пройдёт и снова начнётся
 
 
И ждёт не дождётся то как шорох взовьётся
Окошко то в чёрном сводящем с ума
Опять тишина в капелькахльда
 

Ласточка

 
Сверкнуло и вдруг и как бы не сразу радуга
Ласточкой стала потом громом
Дождём и голос не свой высокая
 
 
Птица услышала низкий и цветы
Распустились у неё на палимых солнцем
Крылах и кто-то позвал её из цветов
 
 
И воздух на зов откликнулся свистом
Невидимых крыльев с неба над ними
И девять и три у девочки крыл
 
 
И сорок в крылатом облачке радуг
Тёплых мохнатых зверёнышей и однажды
 
 
И не тайно не явно и как бы случайно
Ни мамы ни папы и ласточки прилетают
 

Подсолнухи

 
В течение ночи и вдруг в одну ночь
Год кончился поздно и не скоро начнётся
 
 
И на месте берёзовой рощи сосновый
Бор и под кровом сосен берёзы
Как подсолнухи в поле и от моря до моря
 
 
Река и в реке гора на горе
Сосна и подсолнух рядом с сосною
Как луна со звездою и туман над горою
 
 
Поднимается дождик из тумана идёт
И манит на тот змей и зверей
Свет и на небе самом последнем
 
 
Не душа и не тело и не страшно между
Телом душой на свете том
 

Вид на жительство

 
Яблоня дикая лесная раскинулась
Над земляникою и до самого моря
И с яблони ворон чёрный слетел
И голубь с небес спустился и вместе
 
 
Летели из леса и в ливнях дождя
Блестели летя и терем стоял
У них на пути и тихий внутри
Терема скит по лесу бродил
 
 
И ручей бороздил реку река
Кипела в волнах морских и дожди
Моросили с реки на невидимых птиц
Голубя ворона в окошках лесного
 
 
Доброго злого скита и врата
Его отворились и окна закрылись
И в тереме он прошумел и умолк
Под шелестом волн дверей и окон
 

Покой

 
Как просит большой у маленького пощады
Как долгий потом сначала незваный
 
 
День как просвет между телом душой
И не сон и не явь и плоть не одна
И не вместе душа с ней и не врозь
 
 
В дне прошедшем живёт и не узнаёт
Тело её и по следу идёт оно своему
 
 
И не плохо ему и не хорошо с ней
Под сенью следов подсвеченных днём
Последним когда снова в первом она
 
 
И под сердцем неся душу свою
К последнему дню то медлит то вдруг
Делает круг над сердцем своим
Детским круги один и другой
И стучится в него и висит над собой
 
 
В сердцевине кругов как огненный шар
В холодных кругах и сходит с ума
 

Утро

 
В гулком лесу утро и вдруг
Ни ветвей ни деревьев ни трав ни полян
И стучат в небеса капли дождя
 
 
И гроза и гремят громы из леса
После рассвета и долгое эхо
С высокого неба и второе пришествие
 
 
В россыпях первых и девятое пламя
И когда обжигает тогда утешает снова
И снова в громах и грозах сороковое
 
 
И голос из грома и лик из грозы
И в одних и других пришествиях кто-то
Предшествует плоти своей и душе
 
 
И как ветер себе строит он дом
В утробе лесной и полн тишиной
Кого-то зовёт и гонит из дома
 
 
Своего и знакомит тело с душой
С безответным собой как ветви с листвой
И с полянами травы не тайно не явно
 
 
И как бы случайно и гоня облаками
Гром и грозу выходит из туч
В траву и листву и торопится вдруг
 

Море

 
Сон словно явь и лицо и глаза
И не родственница душа плоти своей
И полон очей прожитый день
И расцвёл и растаял лёд и кричали
 
 
Чайки огромные над маленьким озером
И качались как сосны птахи и остров
По озеру плыл в море и птиц
 
 
На острове не было и высокие пенились
По теченью плывя крошечные берега
И ни ночи ни дня в соснах и взгляд
 
 
Чаек в холодных громах и грозах
И по морю волны бегут и в волнах
Озера круг и острова шар
 

Любовь

 
В чаще лесной облака и одно
За другим облако ввысь и по лесным
Тропинкам ручьям поднялись в небеса
И восхитили гам и щебет и рык
 
 
На небо своихтеней и возник
Зверь в облаках и пел и рычал
Снегу дождям как если бы сам
Снегами дождём стал и потом
 
 
Глазами лицом тени своей
И не встретился с ней в снеге дожде
И нежность к себе и грусть и тоска
И ужас и страсть промелькнули в глазах
 
 
Не коснулись лица и проснулся опять
И снова заснул он наяву
И любовь как вину перед собой
Изведал на том свете на этом
 
 
Утешение между этим и тем
Светом и бездна разверзлась в очах
Младенца зверька и в бездну стада
Тропинок ручьёв шли с облаков
 
 
И плыл небосвод мимо него
И малыш был готов не просить
Не бояться и остался однажды один
На один с ликом своим и полюбил
 

Ласка

 
Как бабочка ночная одна зима
Другая как бабочка дневная и маленькие
Зимы и как бы не большие дневные и ночные
 
 
Над маленькими низко облака в обличье
Птичьем и как будто хищном и не грубом
 
 
И лучи как клювы мотыльки повсюду
И тихо и на утро снежинки ниоткуда
 

Ангел

 
Мария спит и видит сын
Её во сне своём в семье
Лица и глаз себя и мать
 
 
И тает взгляд его как тень
И облик в облачке очей
Плывёт как голос в тишине
 
 
И сонмы голосов в душе
Ребёнка и не ночь не день
И только очи на лице
 
 
Ни слёз ни страха ни печали
В очах объятых голосами
И душа за облаками
 
 
И ни тайны и ни яви
И ни мамы и ни папы
И дыхание как ангел
 
Анна Гедымин
Предчувствие небес

Анна Юрьевна Гедымин родилась в Москве. Окончила факультет журналистики МГУ. Печатается как поэт с 1979 года. Автор семи стихотворных сборников и книги детской прозы. Лауреат нескольких литературных премий – за стихи, переводы и радиопьесу. Живет в Москве.

* * *

 
Предчувствие тепла…
Мы были так живучи,
Что можем представлять
Научный интерес.
И смутно на душе.
Так праведника мучит,
Привыкшего к земле, –
Предчувствие небес.
 
 
А может мы и впрямь
Диковинной породы?
Иначе кто бы смог,
Удачей не храним,
Не зная ни любви,
Ни Бога, ни свободы,
Прожить изрядный век
Предчувствием одним?..
 

* * *

 
Брожу по дорожкам парка,
также как прежде – ты,
И от этого сходства
испытываю подобие кайфа –
В стране футбольных болельщиков,
наркодилеров, гопоты
И распространителей гербалайфа.
А ты издалёка
«Приезжай, – говоришь, – люблю,
Помню, тоскую
и в настоящее время холост».
Что мне ответить?
Каждому кораблю –
Своя засада.
И хоть у тебя
такой волнующий голос,
 
 
Видимо, мне здесь, одной
садиться на мель,
Чтобы не привыкать
ни клянчить, ни суетиться.
Тем более в парке (ты помнишь?)
твоя индевеет ель,
А рядом (ты слышишь?)
твоя бесчинствует птица…
 

Чужой

 
Он был учителем пения.
Он и теперь поет
Бравурные восточные песни
Московскими вечерами.
Мы раскланиваемся.
Я отдала его детям
Игрушечный вертолет,
Чего не одобрил сосед –
Тоже приезжий, но «свой»,
Из более ранних.
 
 
А тот, «чужой», подметает мой двор
И старательно колет лед –
За неясное будущее
И крышу над головой.
И, возможно, при случае
Он меня не убьет,
Но тогда –
Не убил бы свой.
 

* * *

 
Пришла весна.
И крошечные люди
Дождинки обрывают, словно груши,
С еще не пробудившихся ветвей.
 
 
И плачу я.
И крошечные люди
Поспешными горячими руками
Кидают слезы в общую корзину,
Еще не зная их соленый вкус.
 

* * *

 
А домик, что мы снимали,
ты знаешь – давно сгорел,
Что дачной округе
добавило, действительно, лоску.
И загнанно смотрит бомжиха,
боясь спросить папироску, –
Ну чистое чудо в перьях,
на которое разрешили отстрел!
 
 
Лишь солнце,
ныряющее в поле как в озеро,
всё так же красным –
Красно.
А картофельных грядок нет и в помине.
Новодел победил бы
в этой тихой благородной низине,
Когда бы не церковь,
построенная крепостным…
 

* * *

 
Утро
Цвета солнца, дачи, салата,
Располагающее к успеху.
Утро,
Когда молоденького солдата
Вновь провожает невеста –
Неизвестно на чью потеху…
 
 
Неужели
Мы рождались, учились в школе,
Жили дальше,
Временами судьбой довольны,
Для того чтоб узнать:
Сколько ни выкашивай поле –
Из него все равно
Прорастают воины…
 

Курильские острова

 
Дай бог – еще раз, без обмана,
Спастись от любви, от тоски,
Где впалые щеки вулканов
И сопок седые виски!
 
 
Щедра океанская милость,
Что держит корабль на весу…
 
 
Нет, сколько бы ни приходилось
Бродить по лугам и в лесу,
Тонуть в затухающем небе
И облако брать на таран, –
А все ж в океане виднее,
Который из нас – океан.
 

* * *

 
Август. Полдень. Ёлок вереницы.
Три недоразрушенных избы.
Я сюда на запах медуницы
Прихожу, как в детстве – по грибы.
 
 
И брожу своими же следами.
И робею у церковных стен:
Что просить нам – траченным годами
Очевидцам бурных перемен?
 
 
(Вон и туча щерится морозно,
Будто бы уже закончен суд!)
Славы – стыдно, пониманья – поздно,
А любви не просят, только ждут.
 
 
Боже, стать бы тем седьмым коленом,
На котором завершится месть!..
Медуница нежно пахнет тленом –
Неужели горше запах есть?..
 

* * *

 
Умела прощаться, как умирать – навеки,
Сжигать мосты, сжигать корабли.
А еще умела заговаривать реки –
Чтоб помедленнее текли.
 
 
Чтоб не так мелькали под небесами
Первый вдох – и последний звук,
Чтобы лодки, прядая парусами,
Успевали землю принять из рук.
 
 
Дождь идет. Минувшее все дороже.
Разреши мне, Господи, отдохнуть,
Потому что так – сгоряча – негоже
Начинать свой главный, ответный путь.
 

Песенка

 
Меркнет день, тает снег,
Поспешает птица,
Видя издали цель
Своего пути.
Вот бы мне так лететь,
Чтобы возвратиться
И ни разу вовек
Глаз не отвести!
 
 
Ветер воет вокруг,
Как пылинку гонит
И роняет с небес,
И о землю бьет…
Вот бы мне прикорнуть
На твоей ладони
И проспать всю беду –
Навзничь, напролет!..
 

* * *

 
Опять тебя, папа,
полночными бреднями потчую,
Не думая о пробужденье,
отбросив дела.
Скорее всего,
я была отвратительной дочерью,
Но хуже другое –
что больше не «есть», а «была».
 
 
О господи,
как с фотографии смотришь внимательно!
Как жить без тебя невозможно,
хоть время прошло!
Нет, то, что я стала для сына
посредственной матерью,
Так это, ты знаешь,
наверное, хорошо.
 
 
Пусть будет ко мне не привязан!
И даже куражится,
Когда, так сказать,
опустеет осенний мой сад!
Но если умру,
пусть ему ни на миг не покажется,
Что свет почернел
и в случившемся – он виноват.
 
Михаил Айзенберг
Стихи разных лет

Айзенберг Михаил Натанович – поэт, эссеист. Родился в 1948 г. в Москве. Работал архитектором-реставратором. Автор восьми книг стихов и четырех книг эссе. Преподавал в Школе современного искусства при РГГУ, курировал поэтическую серию клуба «Проект О.Г.И.», после – аналогичную серию «Нового издательства». Лауреат Премии Андрея Белого (2003), премий журналов «Знамя», «Стрелец», «Новый мир» (Anthologia). Живет в Москве…

Наиболее полно поэт раскрывается, когда говорит о поэзии вообще, потому что так (иногда осознанно) проговаривает вектор собственного письма. Приведём несколько цитат, вырванных из контекста книги эссе «Оправданное присутствие»:

«Поэзия говорит что-то своим движением, изменением. Это всегда существование на грани, на границе – между озарением и инерцией, между нормой и её разрушением, между жизнью языка и просто жизнью». «Стиховое слово способно выйти из области предположений, у него особая, другая природа. Оно держит в одной оболочке и номинацию, и действие. Это действующее слово – слово в определённой ситуации. Действие в оболочке слова и превращает стихи в реальное событие, вторгающееся в мир, подчиняющее его своему ритму. Всё поддаётся имитации, только событие имитировать невозможно». «Чтобы выйти в это двойное состояние, поэтическое сознание должно осуществлять себя одновременно и в языке, и в каких-то до-языковых актах, до-речевых состояниях. Стихи становятся реальностью только в превосходной степени: только превосходя наличные языковые возможности. Они и употребительны лишь в том смысле, что создаются на потребу определённому моменту речевого становления. Это движение к языку в обход языка существующего. Иначе говоря, поэтическое произведение пишется одновременно на двух языках, и его второй язык (основной) особо замечателен тем, что пока не существует». «Определяя воздействие стихов словом «потрясение», мы с невольной точностью учитываем и какое-то их прямое физическое действие. Стихи скорее танец, чем рассказ».

Чудо стихотворений Михаила Айзенберга состоит в том, что спустя некоторое после прочтения время ты припоминаешь их как собственные. Не потому, что стремишься присвоить, а потому, что сам присваиваешься ими, втягиваешься в их танцы, становишься участником событий, внутри них происходящих, встречаешься с «поэзией» на их территории.

Сергей Пекин

* * *

 
Слабый фосфор закатной воды.
Сноп сияния до слепоты
и петляющий сумрак.
Обведенная черным листва.
Свет беспамятства и торжества
изменяет рисунок.
 
 
На закате, на сходе лучей
много в воздухе новых вещей,
необжитых, зловещих.
Подожди, посидим где-нибудь.
Может, полную горечи грудь
понемногу расплещет.
 

* * *

 
Потянуть до вечера околесицу,
а потом, с горы, и сама покатится,
обращаясь к новому в небе месяцу.
 
 
И теперь никто за меня не хватится,
отчего неделя почти спрессована,
а пустое время с утра до вечера
неумелой кисточкой нарисовано,
в путевом блокноте едва помечено.
 
 
Если вместе сложатся время скорое
и мое дыхание терпеливое,
отзовется именем то искомое,
ни на что известное не делимое.
 
 
Если полное имя его – отчаяние,
а его уменьшительное – смирение,
пусть простое тающее звучание
за меня окончит стихотворение.
 

* * *

 
Необъяснимо тихо. Скрипит коляска.
Вид пустыря, нет, городского сада.
Воздух бледнеет, словно уходит краска
с неба, с деревьев, с тинистого фасада.
 
 
На пустыре верткие полутени
так и танцуют, мимо скользят. «Видали?
Вот, – говорит, – бабочки прилетели,
так никогда рано не прилетали».
 
 
Ждите ответа. Здесь, как на крыше мира,
каждая фраза слишком пуста, наверно,
или темна слуху идущих мимо,
а для сидящих слишком обыкновенна.
 
 
Слишком заметны свойственные заикам
долгие паузы, слога неверный угол.
И ни степенным шагом, ни бедным шиком
не обмануть того, кто не так запуган.
 
 
Сколько усилий, чтобы стянуть магнитом
на пустыре, как в новоселье сводном,
тех, кто потом станет бесплатным гидом
и – наконец – поводырем бесплотным.
 

* * *

 
Человек, пройдя нежилой массив,
замечает, что лес красив,
что по небу ходит осенний дым,
остающийся золотым.
 
 
Помелькав задумчивым грибником,
он в сырую упал траву
и с подмятым спорит воротником,
обращается к рукаву.
 
 
Человек куда-то в лесу прилег,
обратился в слух, превратился в куст.
На нем пристроился мотылек.
За ним сырой осторожный хруст.
 
 
Человеку снится, что он живет
как разумный камень на дне морском,
под зеленой толщей великих вод
бесконечный путь проходя ползком.
 
 
И во сне, свой каменный ход храня,
собирает тело в один комок.
У него билет выходного дня
в боковом кармане совсем промок.
 

* * *

 
Мелкий дождик ходит тихо,
как индейский проводник.
Вот крапива, вот гречиха.
Кто садовник? Я грибник.
 
 
Елей пасмурная хвоя,
их драконья чешуя.
Но не вижу ничего я.
Ничего не слышу я.
 
 
Только слышу – тоньше вздоха
ветер ходит надо мной,
да шумит ольха-елоха
далеко за тишиной.
 
 
С неба ровно-голубого,
из недальнего угла
для живущего любого
изготовлена стрела.
 
 
Кто успеет уклониться,
лёт ее признав едва?
Вот невидимая птица
и поет как тетива.
 

* * *

 
Церкви, обстроенные дворцами,
стены, обросшие чешуей,
встретились каменными крестцами –
стали одной семьей.
 
 
Так, бесконечное время празднуя,
улицы спутанные, густые,
сплошь покрывает загаром красная
пыль, занесенная из пустыни.
 
 
Так же несутся, сбиваясь в тучу,
ласточки на закате
над Ватиканом,
над Авентином.
 
 
Кто их так учит –
в плотном на миг застывать охвате,
взмахом кружить единым?
 
 
Ходит туман,
накрывает горы,
склоны с проборами боковыми,
башенные селенья.
 
 
Время движеньями круговыми
учит выстраивать укрепленье
в воздухе без опоры.
 

Погреб

 
Вниз по лестнице шагнуть
и с жарой расстаться разом.
Погреб взрослому по грудь,
мне по маковку с запасом.
 
 
Наверху тяжелый зной,
здесь так холодно и сыро.
Я остался под землей,
вдруг потерянный для мира.
 
 
И деревья надо мной –
прямоствольны, недвижимы –
сквозь труху и перегной
земляные тянут жилы.
 
 
Звуки в полном столбняке
и очнуться не готовы.
Здесь со мной накоротке
тихий обморок грунтовый.
 
 
Земляная тишина.
Неглубокая закладка.
Сырость нежно-холодна.
Горе луковое сладко.
 

* * *

 
Так ночь зарницами бледна и молния близка, что тьма кромешная видна до каждого листка.
Несется свет из черных рам, а гром не говорит. Мгновенный вывешен экран, он фосфором горит.
Горит, но запись не ясна, и скоропись быстра. Мысль понимает, что она не молнии сестра.
Той быстроте преграды нет. И прямо, без преград в ослепший мозг заходит свет, что зрению не брат.
 

* * *

 
Заросшее травою озерцо
следит за комариной пляской.
День марлевой ложится на лицо,
а вечер влажною повязкой.
 
 
Перебеляя воздух, дождик-вязь
чуть сеется из вечного запаса.
И целый день, почти не шевелясь,
стоит его рассеянная масса.
 

* * *

 
Ангел мой, глаза закроем.
Ночь проходит сквозь ресниц,
поднимает рой за роем
у невидимых границ.
 
 
Обойти ее отважусь,
тяжестью оборонясь.
Отчего такая тяжесть?
Где ты, ангел?
Что ж ты, князь!
 
 
Там, за болевым порогом,
перейденная стократ,
все равно стоит под током.
Что ж ты, братец!
Где ты, брат?
 

* * *

 
Высоко над Кара-Дагом
светел каменный плавник.
Здесь по складчатым оврагам
каждый дорог золотник.
А сухие травы жестки
для дневного полусна.
Открывается в подшерстке
золотая белизна,
входит в ткань его волокон
и в состав его пород.
 
 
Мертвый царь в горе без окон
ест на золоте и пьет.
 

* * *

 
Вот она, Москва-красавица, –
постоянный фейерверк.
Поглядите, как бросается
белый низ на черный верх.
 
 
Дайте нам, у нас каникулы,
конфетти и серпантин.
Остальное, что накликали,
даже видеть не хотим.
 
 
Ожидания доверчиво
в новостях передают.
Всем привет от фейерверкщика,
а от сменщика – салют.
 
 
Как бы вытащить из ящика
с говорящей головой
не того, впередсмотрящего
на тебя, как часовой –
 
 
словно ты шпана советская
или крайний инвалид.
Он о том, что время детское,
по-немецки говорит.
 
 
Время – голову не высуни.
И уходят в дальний путь
дети, загнанные крысами.
Им вода уже по грудь.
 

* * *

 
– Хоть я и не протягивал руки,
но это время, будь оно неладно,
когда сдают и не берут обратно,
небрежно загибая уголки,
как будто все в разменную пехоту
назначены бубновому царю.
Давай-давай отсюда!
Ходу, ходу! –
Ну и кому я это говорю,
когда иду, пугая мелких птах,
взлетающих на каждый шорох,
по узенькой тропе в кротовьих норах
на поле в фиолетовых цветах
 

* * *

 
И во сне боролся с твоим лицом
обращенный ко мне упрек,
что не вхож я в твой беззащитный сон,
что никто его не берег.
 
 
И теперь не знаю – ведь я не вхож –
что светилось в лице твоем.
Мимолетной молнии светлый нож
за оконный вошел проем.
 
 
Но в ночи, проявленной серебром
улетающего огня,
не будил тебя ни далекий гром,
ни зарницы, белее дня.
 

* * *

 
Сон идет за человеком,
изведенным в никуда,
словно талая вода
вперемешку с темным снегом.
 
 
Их когда-то сдали в хлам –
всех увечных, безголосых,
что на остров Валаам
укатились на колесах,
на подбитых костылях,
на подкованных дощечках,
в черных сгинули полях,
потонули в черных речках.
 
 
Вот и в памяти черно.
На пиру у людоедов
сладко хлебное вино.
И живи, его отведав.
 

* * *

 
Снимок, не попавший в проявитель,
сделанный рассеянным прохожим;
мы не знаем что там, мы не видим,
дальнюю границу не тревожим.
 
 
Кто же мы – летающие вздохи
или вздохов моментальный снимок?
Птицы, подбирающие крохи
между сквозняков необъяснимых?
 
 
Ящерица, та что на припеке,
поднимает мизерное веко.
Видит восходящие потоки,
принимает их за человека.
 

* * *

 
Стекла нового патрульного
протирает черной ветошью,
а сама из Долгопрудного,
чуть подправленного ретушью.
 
 
Но дитя ее пристроено,
и пальто ее на вешалке.
И уже на постороннего
не глядит глазами беженки.
 
 
Только лестница-чудесница,
не ущелье и не улица,
мелкой сволочью беснуется
и никак не перебесится.
 
 
Поперек себя расшатана
злая цепкость бестелесная.
И теперь без провожатого
ей нельзя, она не местная.
 
 
Спит одна в холодной комнате,
черной ветошью замотана.
Никогда ее не вспомните,
не увидите. Но вот она –
 
 
на ближайшем повороте вы
на нее глаза не подняли.
Это я стихи о родине.
Это если вы не поняли.
 

Двор

 
Двор сверкает антрацитом.
От границы до межи
темный блеск его просыпан.
В землю воткнуты ножи.
 
 
Скачут кони из орешин.
На земле блестит слюда.
Мы еще земли нарежем,
раз никем не занята.
 
 
Из-под пятницы суббота.
Позади попятный двор.
За полгода два привода.
Кто не спрятался, не вор.
 
 
Не один в потешных войнах
изменился на глазах.
Кто ты? Часом не разбойник?
Или родом не казак?
 
 
Ножевой бросок небрежный,
нитка тонкая слюны
не такой уже потешной
дожидаются войны.
 
 
В темноте таится недруг,
непонятен и жесток,
он стоит ногами в недрах
и рогами на восток.
 
 
Или детство видит скверно,
цепко в памяти держа
что-то острое, наверно,
если режет без ножа.
 

Два голоса

 
– Что у тебя с лицом?
Нет на тебе лица,
выглядишь беглецом.
 
 
– Топкая здесь земля.
Тонок ее настил.
Долог ее отлив.
Быть не хватает сил,
жабрами шевеля.
 
 
– Вот объявился тать,
командир этих мест.
Что ни увидит, съест.
Нечего ему дать.
 
 
Всех коров извели.
Зверя сдали на вес.
Множатся стригали,
но никаких овец.
 
 
– Да, но еще вдали
множатся голоса
выброшенных с земли,
стертых с ее лица.
 
 
В камни обращены.
Гонит воздушный ключ
запахи нищеты.
Камень еще горюч.
 
 
– Время-то на износ.
Времени-то в обрез.
Что бы ни началось,
некогда ставить крест.
 
 
Выбери шаг держать,
голову не клонить,
жаловаться не сметь.
 
 
Выбери жизнь, не смерть.
 
 
Жизнь, и еще не вся.
Жаловаться нельзя.
 

* * *

 
Вдруг зеленеет зрение.
Вещи теряют вес.
Правила ударения
в дождь повторяет лес.
 
 
Кто и куда проник
зазеленевшим взглядом
можно узнать из книг.
Книги летают рядом.
 

* * *

 
Сажа бела, сколько б ни очерняли.
Чей-то червивый голос нудит: «Исчезни!
Если земля, то заодно с червями».
Есть, что ему ответить, да много чести.
 
 
Эта земля, впитавшая столько молний,
долго на нас глядела, не нагляделась –
не разглядела: что за народ неполный,
вроде живое, а с виду окаменелость.
 
 
Так и бывает, свет не проходит в щели;
есть кто живой, доподлинно неизвестно.
И по ступеням вниз на огонь в пещере
тихо идет за нами хранитель места.
 
 
То-то родные ветры свистят как сабли,
небо снижается, воздух наполнен слухом,
чтобы певцы и ратники не ослабли,
чтобы ночные стражи не пали духом.
 

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное