Коллектив авторов.

Границы и маркеры социальной стратификации России XVII–XX вв. Векторы исследования



скачать книгу бесплатно

Системообразующими маркерами социальной стратификации, по мнению Р. Мунье, выступают основная социальная функция, которую выполняет человек, и социальная оценка этой функции в обществе. При этом любая система социальной стратификации находится в неустойчивом состоянии и требует постоянной корректировки. Социальное равновесие достигается через успешное социальное сотрудничество внутри общества. Р. Мунье традиционно упоминает о четырех видах социальной стратификации. Первая из них – юридическая стратификация (legal stratification), определяемая законом, обычаем и юриспруденцией, но она существует не в каждом обществе и может отличаться от реальной социальной структуры. Вторая иерархия, самая важная с точки зрения Р. Мунье, – это иерархия на основе социального статуса, т. е. различий в социальном достоинстве, положении, ранге, почете и престиже среди отдельных людей и социальных групп (таких, как семьи, организации, общины) и взаимного признания этих различий в рассматриваемом обществе. Социальный статус проявляется в разнообразных формах связей: брачные узы, торговые союзы, политические партии, клубы, кружки, общества различных видов и т. п. Статус прослеживается в общественных символах и мифах, этикете, образе жизни, манерах, образовании, формах досуга и семейных традициях. Социальный статус проявляется в профессии человека, его нравственной восприимчивости, чувствах и эмоциях, просматривается в ролях, которые индивиды играют в обществе, так как эти роли основаны на предписанной модели поведения обладателей определенного статуса. Третья шкала стратификации – это экономическая иерархия, зачастую смешиваемая с собственно социальной иерархией. В данном случае следует рассматривать характер доступных ресурсов, будь то зарплаты или жалованье, частный или инвестиционный доход и т. п. Вид имеющихся ресурсов, согласно теории Р. Мунье, гораздо важнее, чем их количество, потому что позволяет судить о социальной функции и статусе человека. Четвертая иерархия – иерархия власти. Под этим историк понимает все способы, с помощью которых человек может сломить волю других, заставив их действовать определенным образом. Кроме принадлежности к различным административным структурам, Р. Мунье относит сюда признаки власти другого рода – влияющей на сознание, менталитет и социокультурный облик людей. Подобной властью обладают, например, ораторы, проповедники, публицисты и др. – те, кто овладевает вниманием и поддержкой людей и влияет на общественное мнение. Наконец, пятая шкала стратификации – идеологическая иерархия, основанная на приверженности индивидов и общностей к определенным группам идей, сосуществующих в социуме. По утверждению Р. Мунье, необходимо выстраивать эти различные иерархии в систему и изучать их взаимосвязи, корреляции и девиации для того, чтобы четко увидеть стратификацию конкретного общества и тем самым определить место в ней человека или социальной группы

Social Hierarc" id="a_idm139678545108896" class="footnote">[162]162
  Mousnier R. Social Hierarchies. 1450 to the present / transl. from the French by P. Evans, ed. by M. Clarke. L., 1973. P. 9–22.


[Закрыть]
.

В качестве универсального Р. Мунье использует концепт «социальная страта», разновидностями которого являются сословия (order), касты, классы. Соответственно выделяются три главных типа стратификации: сословная, кастовая, классовая. Сословная стратификация кажется Р. Мунье наиболее фундаментальной, чаще встречающейся и наиболее естественной. Это единственная стратификация, которая может спонтанно восстановить сама себя в ходе социальных потрясений любой длительности. Следует сказать, что термин «order» в обозначении сословной системы несколько отличается от привычного определения «сословия». Order (фр. Ordre) – это составная часть более крупных ?tat. Orders – сословия – рассматриваются как юридические группы, основанные на следующих критериях: честь, власть и социальная оценка. Модель, предложенная Р. Мунье (society-of-orders), представляет собой структуру, основанную на статусе[163]163
  Confino M. The Soslovie (estate) Paradigm… P. 683.


[Закрыть]
. Разграничивая сословную, классовую и кастовую стратификации, Р. Мунье, однако, подчеркивает, что чистые формы общества очень редки. Историк часто сталкивается с промежуточными типами, содержащими характеристики разных классификаций[164]164
  Mousnier R. Social hierarchies… P. 41.


[Закрыть]
.

О перспективности концепта «социальный статус» свидетельствует тематический номер «Анналов» за 2013 г., полностью посвященный этой теме[165]165
  Annales. Histoire, Sciences Sociales. 2013. № 4. Statuts sociaux.


[Закрыть]
. В отличие от понятий «класс» или «группа», считают авторы проекта, понятие «социальный статус» стало концептом для размышления о принуждении и действии, и о точках их пересечения. Статьи этого тематического номера сосредоточены на вопросах: как социальные статусы участвуют в упорядочении социального пространства? Является ли эта классификация результатом навязанного властью порядка или это продукт многократных переговоров? Какова степень автономии субъектов в отношении этого публично анонсированного порядка?

Как отмечается во вводной статье номера, «социальные статусы никогда не говорят обо всем обществе, но они способствуют тому, чтобы его структурировать»[166]166
  Anheim E., Grenier J.-Y., Lilti A. Repenser les statuts sociaux // Ibid. P. 950.


[Закрыть]
. Данное пластичное понятие позволяет объединить правовые аспекты и социальные практики, а также точку зрения историка и точку зрения актора. В этом смысле оно одновременно и категория анализа, и его инструмент. Авторы номера приходят к выводу, что понятие «социальный статус» имеет более широкое значение, чем его трактовки в рамках юридической традиции или в веберовской социологии. Нормативное измерение статуса становится ресурсом внутри самих социальных стратегий, дифференцированных в зависимости от групп и индивидов, и, таким образом, соединяется с другим описательным инструментарием социальной структуры и форм деятельности.

2.4. Социальная история России Нового времени: опыт отечественной историографии ХХ – начала XXI столетия

Выше мы заметили, что в силу политических обстоятельств российская историческая наука, вынужденно принявшая форму советской, оказалась по ряду направлений вне общих процессов мировой исторической науки. Советские специалисты были поставлены в жесткие рамки официальной версии марксистской социологии, согласно которой проблемы социальной стратификации и идентичности не относились к дискутируемым. Даже на рубеже 1960–1970-х гг., когда идеологический диктат над историческими исследования ослабил свою хватку, а накопленный эмпирический материал требовал переосмысления и поиска новых методологических подходов, научному сообществу советских историков не удалось преодолеть ограничения, накладываемые марксистско-ленинской догматикой.

Очень показательны в связи с этим ход и итоги Всесоюзной дискуссии о переходе от феодализма к капитализму в России – одной из последних крупных дискуссий советской эпохи, отличавшейся широчайшим охватом участников и продемонстрировавшей весь спектр школ, направлений и поколений исторической науки в СССР. В новаторском для своего времени и места коллективном докладе, задавшем общее направление дискуссии, его авторы совершенно справедливо подвергли критике подходы, доминировавшие в предшествовавшей историографии, в том числе жесткий экономический детерминизм с присущими ему догматизмом и схематизмом в интерпретации исторического процесса, игнорированием его многообразия. «Чуть ли не единственной задачей историков в то время, – отмечали авторы, – считался показ в каждой стране лишь общих закономерностей развития общественных формаций. Конкретно-исторические проявления общих закономерностей, их национальное выражение оставались в тени, а подчас и совершенно игнорировались»[167]167
  Переход от феодализма к капитализму в России: материалы всесоюз. дискус. М., 1969. С. 6. Авторами коллективного доклада выступили: И. Ф. Гиндин, Л. В. Данилова, И. Д. Ковальченко, Л. В. Милов, А. П. Новосельцев, Н. И. Павленко, М. К. Рожкова, П. Г. Рындзюнский.


[Закрыть]
. Но хотя авторы и многие участники дискуссии действительно привели в своих выступлениях много свежего конкретно-исторического материала, подняли и актуализировали широкий ряд исследовательских проблем, они так и остались в основном в рамках критикуемой ими парадигмы, поскольку и не подразумевали принципиального разрыва с ней, связывая достижение нового качества научных изысканий с возвращением «к подлинному марксистско-ленинскому комплексному освещению исторического процесса»[168]168
  Переход от феодализма к капитализму… С. 6.


[Закрыть]
. Неудивительно поэтому, что проблемы социальной истории, социальные аспекты исторического развития России, при всей декларируемой важности, даже приоритетности в понимании дискутируемой многоаспектной проблемы, оставались для них производными экономических процессов, а классовая природа российского общества XVII – начала ХХ в. не подвергалась ни малейшему сомнению. В качестве иллюстрации будет показательной одна из цитат, раскрывающая взгляды на социальную проблематику, свойственные зрелой, а по большому счету, и поздней советской историографии. Так, касаясь темы периодизации и сути промышленного переворота в России, авторы коллективного доклада констатировали, что «для нас, понимающих исторический процесс как борьбу классов, социальный аспект имеет первенствующее значение»[169]169
  Там же. С. 76.


[Закрыть]
. Но и в этом случае «социальный аспект» не превратился в самостоятельную проблему; ни экономический детерминизм, ни классовая парадигма как единственно возможная система понимания и описания российского социума позднего Средневековья – Нового времени, ни пресловутая классовая борьба как сердцевина социальных процессов и в целом исторического развития не уходили из повестки. И даже в 1980-х гг., когда здравый смысл диктовал необходимость выработки принципиально новых понятий и подходов, а «марксистско-ленинские» интерпретации воспринимались все большим количеством историков как ритуальные заклинания, они продолжали требовать своей дани.

Лишь крах коммунистической государственности привел к бурному поиску и усвоению нового. В отечественной постсоветской историографии «социальной истории» отчетливо просматривается несколько тенденций, отражающих изменение в подходах, целях и методах изучения социальных процессов в историческом прошлом.

Первая из них связана с постепенной трансформацией доминировавшей в советской исторической науке классовой парадигмы. Отказавшись от приоритета материальных факторов, определявших характер производственных отношений и неизбежность возникновения антагонистических отношений между классами, российские историки с начала 1990-х гг. продолжили изучение экономического и формально-юридического положения различных категорий населения. При этом чаще всего внимание исследователей было сосредоточено на процессе правового регулирования со стороны государства. Такой подход сопровождался детальным описанием эволюции законодательства и констатацией существования рационально обоснованной стратегии государства, которое, преследуя различные политические и фискальные цели, уточняло социальный статус уже существующих или формировало новые категории населения. Ярким примером продолжения традиционной модели историко-юридических исследований правового статуса являются работы по истории крестьянства[170]170
  История крестьянства России с древнейших времен до 1917 г. Т. 3: Крестьянство периода позднего феодализма (середина XVII в. – 1861 г.) / отв. ред. А. А. Преображенский. М., 1993; История крестьянства Северо-Запада России. Период феодализма. СПб., 1994.


[Закрыть]
. Аналогичный подход продолжает доминировать в работах юристов, специализирующихся на истории отечественного государства и права. Так, например, в исследованиях Н. В. Дунаевой рассматривается процесс изменения правосубъектности различных категорий крестьян[171]171
  См.: Дунаева Н. В. Удельные крестьяне как субъекты права Российской империи (конец XVIII – первая половина XIX в.). СПб., 2006; Ее же. Правосубъектность удельных крестьян Российской империи и отмена крепостного права: выбор модели гражданской свободы (историко-правовое исследование). СПб., 2008; Ее же. Между сословной и гражданской свободой: Эволюция правосубъектности свободных сельских обывателей Российской империи в XIX веке. СПб., 2010; Шатковская Т. В. Правовая ментальность российских крестьян второй половины XIX в.: опыт юридической антропометрии. Ростов н/Д, 2000.


[Закрыть]
. Отмечая множественность формальных разграничений внутри крестьянского сословия, автор констатирует целенаправленность такой политики государства. На примере законодательной политики в отношении «свободных сельских обывателей» Н. В. Дунаева делает вывод о том, что «юридическая “пестрота” крестьянства была обусловлена особенностями развития государства в традиционном обществе, члены которого привлекаются к выполнению формирующихся и расширяющихся государственных функций»[172]172
  Дунаева Н. В. Между сословной и гражданской свободой. С. 435.


[Закрыть]
. Подобные оценки роли государства, осуществлявшего юридическое регламентирование положения различных групп населения, присутствуют и в многочисленных диссертациях по истории права[173]173
  См., например: Соколова Е. С. Сословное законодательство Российской империи: основные тенденции развития на примере привилегированных и полупривилегированных сословий (середина XVII – середина XIX вв.): автореф. дис. … канд. юрид. наук. Екатеринбург, 1995; Медушевская Т. И. Правовой статус государственного служащего в России (1762–1906): автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1996; Блаткова В. В. Правовое положение частновладельческих крестьян России (вторая половина XVIII – первая половина XIX в.): автореф. дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 1996; Березовский Д. В. Права и свободы жителей Российской империи в период становления и развития капитализма (1861–1905): автореф. дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 2003; Амосова О. С. Правовой статус мещан Российской империи (XVIII–XIX вв.): автореф. дис. … канд. юрид. наук. Владимир, 2005; и др.


[Закрыть]
.

Вторая тенденция в эволюции исследовательского поля социальной истории в современной России – поиск новых подходов к изучению социального, выработка новых методик анализа, позволяющих выявить многомерность социальной позиции отдельного индивида, границы социальных групп, каналы и спектр межгрупповых взаимодействий. При этом позиция государства не представляется доминирующей и полностью определяющей социальные процессы; напротив, признается существование относительно независимых от государства повседневных практик и каналов социальной коммуникации, определявших не только поведение отдельных индивидов, но и процесс пополнения или, напротив, сокращения численности социальных групп. В данном контексте предметом изучения становится проблема соотношения юридического статуса и неформальных маркеров социальной позиции, таких как, например, родственные связи, корпоративное мышление, различные формы межличностной коммуникации и т. п.

Реализация обозначенной тенденции связана не только с признанием необходимости выявления нерегулируемых правом отношений, но и стремлением реконструировать состав, процессы пополнения и роль различных социальных групп. Данное стремление особенно отчетливо прослеживается в работах, посвященных изучению элитных (приближенных к власти) групп российского общества[174]174
  См., например: Правящая элита Русского государства IX – начала XVIII вв.: (очерки истории) / отв. ред. А. П. Павлов. СПб., 2006; Писарькова Л. Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца XVIII века: эволюция бюрократической системы. М., 2007; Седов П. В. Закат Московского царства: Царский двор конца XVII века. СПб., 2008; Захаров А. В. Государев двор Петра I: публ. и исслед. массовых источников разрядного делопроизводства. Челябинск, 2009; Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII века (1625–1700): биограф. справ. М., 2011; Правящие элиты и дворянство России во время и после петровских реформ (1682–1750). М., 2013.


[Закрыть]
. Так, например, А. П. Павлов[175]175
  Павлов А. П. Стольники как чин государева двора в царствование Михаила Федоровича Романова // Cahiers du Monde russe. 2010. Vol. 51, № 2/3.


[Закрыть]
, исследуя процесс пополнения боярства в XVII в., проанализировал процедуру набора пекарей на службу при дворе Михаила Романова. Сложность данного процесса состояла в том, что такого рода служба по традиции была закреплена за боярами, однако нередко дворяне, используя личные отношения и семейные связи, занимали соответствующие должности пекарей. Существование неформального канала пополнения не приводило к размыванию или снижению роли боярства, но создавало определенную преграду на пути групповой консолидации дворянства, так как позиции тех, кто получил службу при царском дворе, были существенно выше основной массы провинциального дворянства.

Не менее интересными представляются работы С. В. Черникова и Т. А. Лаптевой[176]176
  См.: Черников С. В. Состав и особенности социального статуса светской правящей элиты России первой четверти XVIII века // Cahiers du Monde russe. 2010. Vol. 51, № 2/3. P. 259–280; Его же. Правящая элита России 1725–1730 годов: численность, социальный состав, основные тенденции развития // Вестн. Челяб. гос. ун-та. История; вып. 60. 2014. № 12(341). С. 30–38; Лаптева Т. А. Провинциальное дворянство России в XVII веке. М., 2010.


[Закрыть]
. Сравнивая состав и порядок формирования правящей элиты на рубеже XVII–XVIII вв. и в период петровских преобразований, С. В. Черников выдвигает тезис о том, что «отождествление правящей элиты Московской Руси с государевым двором представляется не вполне убедительным». Для реконструкции сложного процесса формирования элитарных групп автор рекомендует одновременно использовать формальные и неформальные характеристики. В качестве формального критерия, необходимого для включения в состав правящей группы, он предлагает «положение лица в административной иерархии». Однако на социальный статус индивида влиял не только чин, но и «интенсивность контактов государя с тем или иным человеком». В данном контексте подчеркивается преемственность социальных механизмов до и после петровских преобразований. Автор убедительно показывает, что «неформальные каналы взаимодействия были таким же важным элементом властных структур, как и официальные учреждения»[177]177
  Черников С. В. Состав и особенности социального статуса светской правящей элиты… P. 262.


[Закрыть]
. Даже после учреждения Табели о рангах «правящий слой сохранил прочные родственные узы в своей среде, а брачные и патронажные связи были главным инструментом интеграции “новичков” в состав элиты»[178]178
  Там же. С. 279–280.


[Закрыть]
. В результате проведенного исследования автор приходит к выводу, важному для понимания феномена подвижности социальных групп, границы которых не всегда совпадают с формально-юридическим статусом: «…за внешней новизной и рациональностью Табели о рангах скрывался более сложный механизм, включавший в себя старомосковские стратегии интеграции элиты и традиционные ценности допетровского общества (род, семья, происхождение, служба)»[179]179
  Черников С. В. Состав и особенности социального статуса светской правящей элиты… С. 277–278.


[Закрыть]
.

Акцентирование важности соотношения повседневных практик и юридических норм становится заметной тенденцией в работах о различных категориях городского населения России XVII–XIX вв.[180]180
  Город и горожане России в XVII – первой половине XIX в.; Волков М. Я. Города Верхнего Поволжья и Северо-Запада России. Первая четверть XVIII в. М., 1994; Городская семья XVIII века: семейно-правовые акты купцов и разночинцев. М., 2002; Козляков В. Н. Служилый «город» Московского государства XVII века (от Смуты до Соборного уложения). Ярославль, 2000; Кошелева О. Е. Люди Санкт-Петербургского острова петровского времени. М., 2004; Каменский А. Б. Повседневность русских городских обывателей: Исторические анекдоты из провинциальной жизни XVIII века. М., 2007; Селин А. А. Новгородское общество в эпоху Смуты. СПб., 2008; Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века / ред. О. Глаголева и И. Ширле. М., 2012; тематический выпуск журнала «Cahiers du Monde russe» – «Семья и социальная мобильность в России XVI–XVIII веков»: Cahiers du Monde russe. 2016. Vol. 57, № 2/3; и др.


[Закрыть]
Именно город как место непосредственного повседневного взаимодействия людей, формально причисляемых к различным сословиям, гильдиям или профессиональным группам, привлекает историков возможностью не только реконструировать правовые отношения, но и рассмотреть вопросы самоидентификации через семейные связи, образование, моду, распространение слухов, особенности выборов и службы в разнообразных органах городского управления и т. п.[181]181
  См., например: Лавринович М. Создание социальных основ империи в XVIII веке: законодательные практики в отношении городского населения России и их западноевропейские источники // Ab imperio. 2002. № 3. С. 117–136.


[Закрыть]

Яркими образцами таких исследований можно считать монографии О. Е. Кошелевой о раннем Петербурге и А. Б. Каменского о Бежецке XVIII в. В этих исследованиях со всей полнотой реализовались наиболее продуктивные тенденции современной российской историографии социальной истории. Обе книги – о людях. Буквально. Не о «классах», «стратах», «массах», «сословиях», «структурах» и пр., а именно о людях, ограниченных в своих повседневных хлопотах рамками относительно небольшого городского пространства. Обе книги созданы на основе богатейших исторических материалов, по принципу «плотного описания» и превосходно читаются, им присуще гармоничное сочетание наследия российской источниковедческой традиции и новейших достижений зарубежных теорий и методик. Все это роднит оба сочинения. В то же время различие объектов (с точки зрения их социальной организации) позволяет авторам применить разные исследовательские подходы. Ранний Петербург О. Е. Кошелевой – молодой, неупорядоченный, еще не устоявшийся организм. Его социальная тектоника пластична и подвижна. Жизнь насельников Санкт-Петербургского острова почти бивуачная: в отвратительных природных и бытовых условиях они строят город – новую столицу новой империи. Автору интересно, как они живут и выживают, что и каким образом их сплачивает. Посвятив отдельную главу реконструкции структуры населения острова, О. Е. Кошелева делает вывод, что трудно, почти невозможно «прочитать» социальную организацию раннего Петербурга через схемы, созданные бюрократами-современниками или позднейшими учеными-историками. «Не разделить, а перемешать», – под таким девизом автор исследует хитросплетения общественных связей и интеракций местных обитателей.

Бежечане А. Б. Каменского – иная общность. Их мир гораздо более целостен. В первую очередь он упорядочен системой устойчивых семейных кланов, вокруг которых, в почти вековой динамике, выстраивается жизнь города. Правда, при ближайшем рассмотрении оказывается, что и для бежецкого сообщества совсем не чужды перемены и даже определенная социальная турбулентность. Заведомо отказываясь от априорных установок на следование подходам и методам той или иной теоретической доктрины, декларируя принцип построения повествования «от источника», А. Б. Каменский, как представляется, очень гармонично сумел соединить в своей книге собственно историческое исследование с исследованием в духе «антропологии города». Социальная организация Бежецка препарирована автором через систему индивидуальных и коллективных действий, создававших то, что принято именовать «структурами повседневности».

Глубокая осведомленность обоих авторов в актуальных методико-методологических трендах позволяет им мастерски оперировать источниковым материалом, изящно интерпретируя его и создавая на его основе богатую картину социальной жизни русского общества периода ранней империи. В трудах и горестях петербуржцев и бежечан, в их склоках и взаимопомощи, семейных отношениях, дружбе и неприязни, отношении к гигиене, структуре питания и облике жилищ, понимании долга и противостоянии с властями обретает плоть та самая социальность, которая прячется за желтыми фасадами официальной имперской отчетности или предстает в «картонных» «интеракциях», «ментальностях», «идентичностях» и «маркерах» теоретических трудов.

Одновременно с изучением социального положения различных категорий населения, правовое положение которых было юридически определено, заметной тенденцией в постсоветской историографии является исследование маргинальных групп[182]182
  Бурдина О. Н. Крестьяне-дарственники в России, 1861–1907 гг. / отв. ред. Б. Г. Литвак. М., 1996; Каменский А. Б. Городские хулиганы в России XVIII века // Россия XXI. 2002. № 1. С. 122–139; Козлова Н. В. Люди дряхлые, больные, убогие в Москве XVIII века. М., 2010; Лавров А. «Полоняники» как социальная группа. Правовой статус и интеграция бывших военнопленных в Московском государстве // Cahiers du Monde russe. 2010. Vol. 51, № 2/3. Р. 241–257.


[Закрыть]
и небольших социально-культурных общностей[183]183
  Иванов А. Е. Студенчество России конца XIX – начала XX в.: социально-историческая судьба. М., 2001; Сословие русских профессоров. Создатели статусов и смыслов. М., 2013.


[Закрыть]
. Относительно самостоятельную группу исследований составляют работы, раскрывающие историю двух «непостоянных» по своей численности и статусу состояний: купечества и «разночинства». Существование внутрисословной дифференциации, ненаследуемый порядок передачи социального статуса и постоянная вовлеченность в систему экономических взаимодействий как с другими представителями торгового сословия, так и с государством – все это обусловливает стабильный интерес исследователей к таким социальным группам[184]184
  См., например: Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации России XVI – первой четверти XVIII в. М., 1998. Т. 1; Демкин А. В. Британское купечество в России XVIII века. М., 1998; Нилова О. Е. Московское купечество конца XVIII – первой четверти XIX века: социальные аспекты мировосприятия и самосознания. М., 2002; Куприянова Н. В. Социокультурный облик российского купечества (по материалам Уложенной комиссии 1767 г.). Владимир, 2011; Голикова Н. Б. Привилегированное купечество в структуре русского общества в XV – первой четверти XVIII в.: из научного наследия. М.; СПб., 2012; Захаров В. Н. Западноевропейские купцы в российской торговле XVIII века. М., 2005; Перхавко В. Б. Средневековое русское купечество. М., 2012; Феофанов А. Духовное сословие и социальная мобильность: феномен «разночинцев» как предмет социальных исследований // Вестн. ПСТГУ. Сер. 2. 2014. № 4–5 (60). С. 139–145; и др.


[Закрыть]
. Заметное место в ряду исследований практик самоидентификации и процесса формирования городской идентичности занимает монография А. И. Куприянова «Городская культура русской провинции. Конец XVIII – первая половина XIX в.»[185]185
  Куприянов А. И. Городская культура русской провинции: конец XVIII – первая половина XIX века. М., 2007.


[Закрыть]
. В этом исследовании автор рассматривает представления о власти и практики самоуправления, значение моды как маркера социальной дифференциации, соотношение дефиниций «труд» и «богатство» в картине мира российских купцов.

Не менее интересным аспектом изучения социального в постсоветской историографии, который отражает третью тенденцию в развитии проблемной историографии по социальной истории, является вопрос о субъектах и границах социального проектирования, социальной психологии и процессе социальной самоидентификации. Так, например, С. В. Польской рассматривает процесс конструирования дворянами-реформаторами законодательного комитета (1754–1766) различных социальных категорий[186]186
  Польской С. В. «На разные чины разделяя свой народ…» Законодательное закрепление сословного статуса русского дворянства в середине XVIII века // Cahiers du Monde russe. 2010. Vol. 51, № 2/3. Р. 303–328.


[Закрыть]
. С помощью таких категорий они намеревались более четко определить права и привилегии русского дворянства и купечества. Автор убедительно показывает, каким образом, основываясь на предложенных Ш. Монтескье трактовках понятия «монархия», реформаторы пытались составить проект регулируемого государства и посредством подробного описания прав и свобод дворянства и купечества опровергнуть представление о деспотизме Российской империи.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18