Коллектив авторов.

Границы и маркеры социальной стратификации России XVII–XX вв. Векторы исследования



скачать книгу бесплатно

В рамках данного направления исследований самостоятельную группу составляют исследования дворянского самосознания. В поисках ответа на вопрос о системообразующих элементах внутригрупповой идентичности историки обращаются к различным методикам выявления ключевых элементов мировоззрения дворянства. При этом для достижения поставленной цели исследователи привлекают не официальные источники, а тексты, созданные непосредственно дворянами. Наиболее плодотворным в этом отношении является, на наш взгляд, исследование Е. Н. Марасиновой. В монографии «Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII в.»[187]187
  Марасинова Е. Н. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII в. (по материалам переписки). М., 1999.


[Закрыть]
представлен глубокий анализ содержания и направленности использования в личной переписке следующих индикаторов социальных представлений дворянства: отношение дворянства к монарху; оценка места службы; мотивы добровольной отставки; идеальные представления дворянства, выражаемые посредством понятий «чин», «богатство», «честь», «гордость», «смирение», «вольность», «просвещенность», «чистосердечие»; восприятие дворянином крепостного крестьянства. Проблема формирования и различных форм проявления внутригрупповой самоидентификации затрагивается и в работах по истории общественного сознания[188]188
  Шмидт С. О. Общественное самосознание российского благородного сословия, XVII – первая треть XIX века. М., 2002.


[Закрыть]
, социально-профессиональной психологии российского чиновничества[189]189
  Писарькова Л. Ф. Российский чиновник на службе в конце XVIII – первой половине XIX века // Человек. 1995. Вып. 3. С. 121–139; Вып. 4. С. 147–158; Голосенко И. А. Социальная идентификация рядового чиновничества в России начала XX века: историко-социологический очерк // Журнал социологии и социальной антропологии. 2000. Т. 3, № 3; Шаттенберг С. Культура коррупции, или К истории российских чиновников // Неприкосновенный запас. 2005. № 4(42); Редин Д. А. Административные структуры и бюрократия Урала в эпоху Петровских реформ (западные уезды Сибирской губернии в 1711–1727 гг.). Екатеринбург, 2007; Жуковская А.

В. Служить бы рад, работать тошно: к истории бюрократии Московского государства и ранней Российской империи (из «картотеки мотивов») // А. М. П.: Памяти А. М. Пескова. М., 2013. С. 94–108.


[Закрыть].

С небольшими вариациями обозначенные выше тенденции прослеживаются и в историографии по социальной истории советского времени. Во многом продолжая сложившуюся в советской историографии традицию изучения социалистического общества как социальной структуры, состоящей из трех основных групп, историки активно исследовали социальное положение и социокультурной облик представителей рабочего класса[190]190
  Коровин Н. Р. Рабочий класс России в 30-е гг. Иваново, 1994; Каллистратов Ю. К. Рабочий класс и советская культура в 20–30-е гг. Н. Новгород, 1998; Постников С. П., Фельдман М. А. Социокультурный облик промышленных рабочих России в 1900–1941 гг. М., 2009.


[Закрыть]
, крестьянства[191]191
  Вербицкая О. М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. Середина 40-х – начало 60-х годов. М., 1992; Гущин Н. Я. «Раскулачивание» в Сибири (1928–1934 гг.): методы, этапы, социально-экономические и демографические последствия. Новосибирск, 1996; Судьбы российского крестьянства / под ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1996.


[Закрыть]
и интеллигенции[192]192
  Дискриминация интеллигенции в послереволюционной Сибири (1920–1930 гг.). Новосибирск, 1994; Красильников С. А., Пыстина Л. И., Ус Л. Б., Ушакова С. Н. Интеллигенция Сибири в первой трети XX века: статус и корпоративные ценности. Новосибирск, 2007.


[Закрыть]
. При этом основное внимание продолжают привлекать сюжеты, связанные с политикой государства в отношении различных социальных групп[193]193
  Лейбович О. Л. Реформа и модернизация в 1953–1964 гг. Пермь, 1993; Вишневский А. Г. Серп и рубль. Консервативная модернизация в СССР. М., 1998; Пикалов Ю. В. Переселенческая политика и изменение социально-классового состава населения Дальнего Востока РСФСР (ноябрь 1922 – июнь 1941 г.). Хабаровск, 2003; Шестаков В. А. Социально-экономическая политика советского государства в 50-е – середине 60-х гг. М., 2006; Романов П. В., Ярская-Смирнова Е. Р., Лебина Н. Б. Забота и контроль: социальная политика советской действительности, 1917–1930-е годы. М., 2007; Советская социальная политика 1920 –1930-х годов: идеология и повседневность / под ред. П. Романова, Е. Ярской-Смирновой. М., 2007; Советская социальная политика: сцены и действующие лица / под ред. П. В. Романова, Е. Р. Ярской-Смирновой. М., 2008; Медушевский А. Н. Сталинизм как метод социального конструирования: К завершению научно-исследовательского проекта // Российская история. 2010. № 6. С. 3–29.


[Закрыть]
и практикой социальной мобилизации населения[194]194
  Социальная мобилизация в сталинском обществе (конец 1920-х –1930-е гг.): кол. моногр. / Н. Б. Арнаутов, С. А. Красильников, И. С. Кузнецов и др. Новосибирск, 2013; Социальная мобилизация в сталинском обществе: институты, механизмы, практики: сб. науч. ст. Новосибирск, 2011–2012. Вып. 1–2; Кедров Н. Лапти сталинизма: Политическое сознание крестьянства Русского Севера в 1930-е годы. М., 2013.


[Закрыть]
.

Постепенно проблематика работ по социальной истории существенно расширяется и включает в себя исследования элитных групп советского общества: партийно-государственной номенклатуры[195]195
  Восленский М. С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М., 1991; Пашин В. П. Партийно-хозяйственная номенклатура в СССР: становление, развитие, упрочение в 1920–1930 гг.: дис. … док. ист. наук. М., 1993; Хлевнюк О. В. Политбюро: механизмы политической власти в 1930-е гг. М., 1996; Пашин В. П., Свириденко Ю. П. Кадры коммунистической номенклатуры: методы подбора и воспитания. М., 1998; Мохов В. П. Эволюция региональной политической элиты России (1950–1990 гг.): дис… док. ист. наук. М., 1998; Аксютин Ю. В., Пыжиков А. В. Постсталинское общество: проблемы лидерства и трансформации власти. М., 1999; Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти, 1945–1991. Новосибирск, 2000; Нечаева С. В. Лидеры политической элиты Челябинской области, 1934–2004 гг. Челябинск, 2005; Золотов В. А. Политическая элита СССР: социальный состав, образовательный и культурный уровень, 1953–1991 гг.: дис… док. ист. наук. М., 2006; Коновалов А. Б. Формирование и функционирование номенклатурных кадров органов ВКП(б) – КПСС в регионах Сибири (1945–1991): дис. … док. ист. наук. Кемерово, 2006; Колдушко А. А. Кадровая революция в партийной номенклатуре на Урале в 1936–1938 гг.: дис. … канд. ист. наук. Пермь, 2006; Миронов Е. В. Региональные партийные элиты: исторический опыт и эффективность управления в 1956–1991 гг.: на примере Иркутской области: дис. … канд. ист. наук. Иркутск, 2007; Калинина О. Н. Формирование и эволюция партийно-государственной номенклатуры Западной Сибири в 1946–1964 гг.: дис. …канд. ист. наук. Новосибирск, 2007.


[Закрыть]
, научно-технической интеллигенции,[196]196
  Абрамов В. Н. Техническая интеллигенция России в условиях большевистского политического режима в 1920-е – 1930-е гг. СПб., 1997; Терехов В. С. Рекруты великой идеи: Технические специалисты в период сталинской модернизации. Екатеринбург, 2003.


[Закрыть]
руководства военных министерств и ведомств[197]197
  Минаков С. Т. Советская военная элита 20–30-х годов. Орел, 2004; Печенкин А. А. Военная элита СССР в 1935–1939 гг.: репрессии и обновление. М., 2003;


[Закрыть]
. В дальнейшем эта тенденция была продолжена в связи с возникновением исследовательского интереса к новым, ранее не изученным группам населения. Пристальное внимание историков было направлено на положение маргинальных групп советского общества: спецпереселенцев, заключенных ГУЛАГа, «лишенцев», «бывших» представителей дворянства, купечества, офицерства и т. п.; иностранцев на советских предприятиях и военнопленных[198]198
  Красильников С. А. На изломах социальной структуры: Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917 – конец 1930-х годов). Новосибирск, 1998; Пыстина Л. И. «Буржуазные специалисты» в Сибири в 1920-х – начале 1930-х гг. (социально-правовое положение и условия труда). Новосибирск, 1999; Журавлев С. В. «Маленькие люди» и «большая история»: иностранцы Московского электрозавода в советском обществе 1920–1930-х гг. М., 2000; Полян П. М. Не по своей воле… История и география принудительных миграций в СССР. М., 2001; Красильников С. А. Серп и молох. Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. М., 2003; Смирнова Т. М. «Бывшие люди» Советской России: стратегии выживания и пути интеграции, 1917–1936 годы. М., 2003; Маргиналы в социуме. Маргиналы как социум. Сибирь (1920–1930-е годы). Новосибирск, 2004; Земсков В. Н. Спецпереселенцы в СССР, 1930–1960. М., 2005; Чуйкина С. А. Дворянская память: «бывшие» в советском городе (Ленинград, 1920–1930-е гг.). СПб., 2006; Маргиналы в советском обществе: институциональные и структурные характеристики в 1930–1950-е годы: сб. науч. тр. Новосибирск, 2007; Корни и щепки: Крестьянская семья на спецпоселении в Западной Сибири (1930 – начало 1950-х гг.) / С. А. Красильников, М. С. Саламатова, С. Н. Ушакова. Новосибирск, 2008; Режимные люди в СССР / отв. ред. Т. С. Кондратьева, А. К. Соколов. М., 2009; Зубкова Е. Ю. На «краю» советского общества: Маргинальные группы как объект государственной политики, 1945–1960-е гг. / Е. Ю. Зубкова, Т. Ю. Жукова. М., 2010; Маргиналы в советском социуме: 1930-е – середина 1950-х гг. / отв. ред. С. А. Красильников, А. А. Шадт. Новосибирск, 2010.


[Закрыть]
.

На протяжении последних 25 лет историками и социологами, изучавшими советское общество и его трансформацию в новых социально-экономических условиях, предпринимались попытки создать собственные объяснительные модели социальных процессов. Так, например, размышления о сущности и эволюции социально-классовой природы советского общества представлены в работах М. Н. Руткевич[199]199
  Руткевич М. Н. Социальная структура. М., 2004.


[Закрыть]
. В некоторых случаях осмысление низкого эвристического потенциала классовой теории обусловило формулировку новых концептуальных построений. К числу таких исследований относятся работы О. И. Шкаратана и В. В. Радаева, в которых, наряду с обзором основных идей и концепций стратификации обществ советского и постсоветского типа, предложена оригинальная авторская концепция о социальном порядке России – этакратизме, не относящемся к основным общепринятым типам социальных систем: капитализму или социализму. По мнению О. И. Шкаратана, в России советского времени сложилась дуалистическая стратификация, сочетающая сословную и социально-профессиональную иерархии[200]200
  См. подробнее: Радаев В. В., Шкаратан О. И. Социальная стратификация. М., 1996; Шкаратан О. И. Российский порядок: вектор перемен. М., 2004; Шкаратан О. И., Ильин В. И. Социальная стратификация России и Восточной Европы: сравнительный анализ. М., 2006; Шкаратан О. И. Социология неравенства: теория и реальность. М., 2012.


[Закрыть]
. Определенный интерес с точки зрения поиска новых методов и концепций представляют труды В. И. Ильина[201]201
  Ильин В. И. Государство и социальная стратификация советского и постсоветского обществ, 1917–1996 гг.: Опыт конструктивистско-структуралистского анализа. Сыктывкар, 1996; Его же. Социальное неравенство. М., 2000.


[Закрыть]
. Автор, сравнивая советское и постсоветское общество, предложил рассматривать российский социум как совокупность властно-административной, социально-отраслевой, социально-демографической, социально-пространственной и этносоциальной стратификаций.

Одновременно с этим российская историография искала новые подходы к изучению социальных процессов. В результате использования методологических оснований и инструментария новой культурной истории возникли такие направления исследований, как гендерная история и история детства[202]202
  Градскова Ю. Обычная советская женщина: обзор описаний идентичности. М., 1999; Пушкарева Л. Н. Русская женщина: история и современность. История изучения «женской темы» русской и зарубежной наукой. 1800–2000: материалы к библиографии. М., 2002; Смирнова Т. М. Дети страны Советов: От государственной политики к реалиям повседневной жизни (1917–1940 гг.). М.; СПб., 2015.


[Закрыть]
. Показателем интереса к данной проблематике становится издание ежегодника «Социальная история»[203]203
  На сегодняшний день все выпуски ежегодника с 1997 по 2013 г. размещены в сети Интернет, см.: http://www.icshes.ru/elektronnyj-nauchnyj-zhurnal-sotsialnaya-istoriya/vypuski


[Закрыть]
.

Не менее заметной тенденцией в постсоветской историографии по социальной истории стало смещение ракурса исследования с определенных категорий населения на изучение повседневных практик[204]204
  Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность, 1945–1953. М., 1999; Нормы и ценности повседневной жизни: Становление социалистического образа жизни в России, 1920–1930-е годы / под ред. Т. Виховайнена. СПб., 2000; Нарский H. B. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917–1922 гг. М., 2001; Давыдов А. Ю. Нелегальное снабжение российского населения и власть, 1917–1921 гг. Мешочники. М., 2002; Журавлев С. В., Мухин М. Ю. «Крепость социализма»: Повседневность и мотивация труда на советском предприятии, 1928–1938. М., 2004; Аксютин Ю. В. Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг. М., 2004; «Советское наследство»: Отражение прошлого в социальных и экономических практиках современной России / под ред. Л. И. Бородкина, Х. Кесслера, А. К. Соколова. М., 2010; Орлов И. Б. Советская повседневность: исторический и социологический аспекты становления. М., 2010.


[Закрыть]
, историю потребления и моды как маркеров социальной стратификации.[205]205
  Журавлев С. В., Гронов Ю. Мода по плану: история моды и моделирования одежды в СССР, 1917–1991 гг. М., 2013; Захарова Л. Одеваться по-советски. Мода и оттепель в СССР. Париж, 2011; Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М., 1999; Лебина Н. Мужчина и женщина: тело, мода, культура. СССР – оттепель. М., 2015.


[Закрыть]

К сожалению, расширение исследовательского поля социальной истории не привело к более точному пониманию предмета исследований. Причина такого положения – отсутствие концептуальных представлений о том, каким образом происходит формирование, изменение и смена различных элементов социальной системы. Историки с начала 1990-х гг. признавали необходимость обновления уже имеющегося у них методологического инструментария. В большинстве случаев, отмечая бесперспективность создания новой универсальной теории, объясняющей многообразие проявления социального в исторической ретроспективе, исследователи концентрировали внимание на процессах, четко локализованных во времени и пространстве. В результате такого разворота от «макросоциологических» сюжетов к региональным особенностям и положению различных социальных групп произошло, с одной стороны, фрагментирование исследовательского поля, а с другой – безусловно необходимое расширение источниковой базы исследований. Однако все это не позволяло представить полномасштабную картину развития российского социума на протяжении длительного времени.

Сложность проведения комплексного исследования социальных процессов в исторической ретроспективе связана с неизбежно возникающим противоречием между теоретическими построениями, основанными, как правило, на официально создаваемых источниках, таких как, например, законодательные акты или материалы статистики, и содержанием источников непубличного характера, в которых отражены повседневные практики представителей различных групп населения. Источники личного происхождения, документация частных хозяйств, жалобы и прошения, материалы неправительственной периодической печати, материалы следствия по различным гражданским и уголовным делам – все эти источники нередко позволяют поставить под сомнение четкие социологические схемы сословного или классового деления. Однако и использование только микроисторических методов изучения также не позволяет осмыслить длительные процессы изменения социального ландшафта во времени и пространстве.

В современной историографии данное противоречие прослеживается в работах, авторы которых рассматривают процесс формирования и трансформации сословного типа социальной структуры. Такой подход к изучению истории социальных процессов представлен в работах Н. А. Ивановой и В. П. Желтовой[206]206
  Иванова Н. А., Желтова В. П. Сословно-классовая структура России в конце XIX – начале XX века. М., 2004; Их же. Сословное общество Российской империи (XVIII – начало ХХ в.). М., 2010.


[Закрыть]
. Основополагающим теоретическим конструктом, используемым авторами для описания исторической реальности в России имперского периода, является категория «сословный строй», которая подразумевает, что в обществе установлена система групповой юридической дифференциации, функционируют соответствующие ей государственные институты самодержавия, сословное местное управление и судопроизводство[207]207
  Иванова Н. А., Желтова В. П. Сословное общество Российской империи… С. 12.


[Закрыть]
. Такая система формируется в России с начала XVIII в. и постепенно, к концу XIX – началу ХХ в., эволюционирует от сословной к классовой социальной структуре[208]208
  Там же. С. 8.


[Закрыть]
.

В принципе, признавая общий вектор развития социальных процессов, авторы заявляют о своей приверженности сословной парадигме. На уровне макроисторических обобщений «сословный строй» представлен в работе как исторически обусловленный и зафиксированный юридически тип общественных отношений[209]209
  Там же. С. 7–8


[Закрыть]
, для которого характерны несколько базовых критериев для выявления сословных групп.

Первый критерий – общность юридического статуса и наличие ограничений на «вход» и «выход» из одной социальной группы в другую. В данном контексте В. П. Желтова и Н. А. Иванова соглашаются с мнением целого ряда исследователей о том, что «…сословия появляются тогда, когда на смену существующей возможности для человека свободно изменить свой социальный статус происходит, оформленная официальным законом, регламентация занятий, обязанностей и прав населения»[210]210
  Там же. С. 8–9.


[Закрыть]
. Окончательное же оформление сословий происходит при введении четкого порядка передачи по наследству правового статуса индивида. Второй критерий – осознание членами социальной группы культурной общности и формирование различных сословных организаций, активность которых рассматривается как один из главных показателей степени зрелости сословного общества[211]211
  Иванова Н. А., Желтова В. П. Сословное общество Российской империи… С. 14–15.


[Закрыть]
.

Все эти признаки «сословия» в исторической реальности тесно переплетены и не позволяют, по мнению авторов, согласиться с тезисом Р. Пайпса о доминировании в России исключительно юридического основания для сословной дифференциации. Наряду с правовой регламентацией прав и обязанностей, не менее важной для понимания, что такое «сословие», становится групповая социокультурная идентичность. Следуя этой логике, В. П. Желтова и Н. А. Иванова подчеркивают, что в России со второй половины XIX – начала ХХ в. «…длительное существование сословий способствовало превращению их в особые социальные образования, отличавшиеся социальной мобильностью, уровнем грамотности и культуры, семейным положением и др.»[212]212
  Иванова Н. А., Желтова В. П. Сословно-классовая структура России… С. 239–259.


[Закрыть]
. При таком подходе численность сословия не имеет принципиального значения, особенно если представители данной группы оказывали существенное влияние на принятие важнейших экономических и политических решений. В данном контексте одним из сословий российского общества имперского периода, которое обладало особым правовым статусом и сложившейся корпоративной культурой, авторы называют российский Императорский Дом. Находясь на вершине социальной иерархии, члены императорской фамилии обладали целым комплексов прав, привилегий и обязанностей, а следовательно, по мысли авторов, составляли «специфическую корпорацию» и были «неотъемлемой частью сословного строя России»[213]213
  Иванова Н. А., Желтова В. П. Сословное общество Российской империи… С. 15–23, 21–85.


[Закрыть]
.

Предложенные авторами критерии для определения сущности сословий в целом не вызывают принципиальных возражений. Действительно, установленный законодательно правовой статус и признание членами группы некой культурной общности во многом определяют характер внутри– и межгрупповых взаимоотношений. Однако, на наш взгляд, представление о российском обществе имперского периода как о иерархически организованной структуре, состоящей из 3–4 сословий, значительно упрощает социальную реальность.

Используя в качестве источников законодательные акты, материалы статистики и публикации в официальных ведомственных изданиях, авторы концентрируют внимание на процессе «эволюции правового статуса и положения основных сословий» в России имперского периода. При этом они признают, что не все существовавшие группы юридически являлись «сословиями»[214]214
  Иванова Н. А., Желтова В. П. Сословное общество Российской империи… С. 12, 14, 16.


[Закрыть]
. Некоторые из них не имели четко установленного статуса и занимали переходное положение, другие – официально причислялись к тому или иному сословию не по роду занятий и общественной значимости, как это происходило с «основными сословиями», а по национально-религиозной принадлежности, как, например, «инородцы».

Сложность построения непротиворечивой схемы социальной структуры российского общества заключается еще и в том, что даже те группы, которые официально были признаны «сословиями», в действительности не обладали всеми сословными признаками. В связи с этим В. П. Желтова и Н. А. Иванова отмечают характерную даже для «основных» сословий внутреннюю неоднородность и ненаследуемость личного статуса. Яркая иллюстрация существования социальных групп, не имевших в равной степени всех сословных признаков, – личное дворянство и купечество[215]215
  Там же. С. 722.


[Закрыть]
. Особенно заметно несоответствие комплексу формальных признаков сословий в России становится при внимательном рассмотрении организации «корпоративных институтов», способных формировать чувство сословной идентичности и защищать групповые интересы[216]216
  Там же. С. 723.


[Закрыть]
.

Таким образом, достаточно стройная на уровне теоретических рассуждений концепция сословного строя – как системы юридической регламентации прав и обязанностей для каждой социальной группы, преимущественно наследственного порядка передачи социального статуса и организационного оформления корпоративной общности – при ее столкновении с конкретно-исторической реальностью всегда требует дополнительных объяснений и оговорок.

В работе Н. А. Ивановой и В. П. Желтовой своеобразие сословного строя России имперского периода объясняется взаимовлиянием нескольких факторов. Во-первых, для нашей страны была характерна «разновременность» формирования сословий: дворянство, городские слои (почетные граждане, купцы, мещане, ремесленники) складываются в сословия на протяжении XVIII – первой трети XIX в., а «крестьянство», «инородцы» – фактически в течение всего XIX в. При этом на скорость и степень детализации юридического статуса основных сословных групп заметное влияние оказало использование образцов зарубежного законодательства[217]217
  Иванова Н. А., Желтова В. П. Сословное общество Российской империи… С. 721.


[Закрыть]
.

Во-вторых, в России особую роль в процессе формировании сословного строя играло государство. Это проявлялось не только в формально-юридической дифференциации прав и обязанностей, но и в политике по созданию сословных корпоративных институтов. И хотя, как справедливо замечают авторы, подобные структуры не всегда создавались на «пустом месте», так, например, «исторической предшественницей мещанского общества являлась посадская община, а сельского общества – крестьянская община», именно государство оказывалось главным инициатором правовой консолидации социальных групп.

В-третьих, в отличие от стран Западной Европы, где «сословия возникали на основе феодальных отношений (сюзерен – вассал) и из отношений земельных собственников с городами, добившимися правовой независимости», в России системообразующим элементом сословного строя был «институт подданства», который проявлялся в форме взаимодействий власти и общества в условиях его сословной стратификации[218]218
  Там же С. 15.


[Закрыть]
. Данный институт служил интеграционной основой для экономических, политических и морально-религиозных аспектов социальной жизни. Экономическую основу отношений подданства, по мнению Н. А. Ивановой и В. П. Желтовой, составляли «государственная собственность на землю, недра, леса, воды и сложившийся на ее основе государственный феодализм»[219]219
  Там же. С. 723.


[Закрыть]
. Таким образом, именно государство в лице самодержавного правителя и подчиненного ему государственного аппарата и церкви рассматривается в качестве основной социогенерирующей силы, направляющей и контролирующей развитие социума.

Мы считаем, что подобный взгляд на развитие социальных процессов, хотя и отражает ряд важных особенностей России имперского периода, существенно упрощает историческую реальность. Продолжая предложенную авторами логику до предельных значений, можно утверждать, что в России складывание сословной системы – исключительно результат усилий государства, а не естественный процесс социальной дифференциации общества. Очевидно, что при таком подходе не учитывается интерпретационная активность индивидов и многообразие их реакций на попытки государства регулировать различные аспекты повседневной жизни. В реальности государство нигде и никогда, даже в условиях тоталитарного режима, не способно полностью регламентировать и контролировать характер внутри– и межгрупповых отношений, а следовательно, множество социальных явлений и процессов возникало не только без участия государства, но и вопреки его установкам.

Отчасти несводимость факторов социальной истории только к политике государства подтверждается итоговыми замечаниями авторов. Так, в заключении они констатируют двойственность и противоречивость социальных последствий реформ 1860–1870-х гг., которые, с одной стороны, обозначили новый вектор развития, связанный с постепенным преодолением сословности, а с другой, и это особенно заметно в отношении крестьянства и дворянства, способствовали укреплению «некоторых сословных начал»[220]220
  Иванова Н. А., Желтова В. П. Сословное общество Российской империи… С. 724.


[Закрыть]
. В результате такой двойственности в конце XIX – начале ХХ в. в России переход к классовой структуре происходил при частичном сохранении сословного строя, что существенно осложняло развитие общественных институтов и сопровождалось, наряду с сохранением всевозможных мелких сословных групп, ростом численности маргинальных слоев населения[221]221
  Там же. С. 727.


[Закрыть]
. Однако, признавая особенности развития социума имперского периода, авторы подчеркивают общность основного направления в эволюции социальной стратификации России и стран Европы. В общем виде, по их мнению, «…Россия не избежала сословного структурирования на определенном историческом этапе, подчиняясь в этом отношении мировым закономерностям»[222]222
  Там же.


[Закрыть]
.

Не менее интересным вариантом осмысления масштабных социальных процессов в длительной временной перспективе являются работы Б. Н. Миронова. Впервые опубликованная в 1999 г. монография «Социальная история России периода империи (XVIII – начала XX в.)» вызвала большой интерес как зарубежных, так и российских исследователей[223]223
  См., например: Российский старый порядок: Опыт исторического синтеза: «круглый стол» / материалы подгот. C. С. Секиринский // Отеч. история. 2000. № 6. С. 43–93; Ахиезер А. С. Специфика исторического опыта России: трудности и обобщения: Размышления над книгой // Pro et Contra. 2001. Т. 6, № 4. С. 209–221; Аврус А. И., Голуб Ю. Г. Новый рубеж отечественной исторической науки // Клио: журн. для ученых. 2001. № 2 (14). С. 244–247; Forum // Slavic Review. 2001. Vol. 60, №. 3. P. 550–599; Елисеева И. И. Обсуждение монографии Б. Н. Миронова «Социальная история России» // «Английская набережная, 4»: ежегодник С.-Петерб. науч. о-ва историков и архивистов. СПб., 2000. С. 467–473; Рабжаева М. В. Смена вех в понимании российской истории: Обсуждение книги Б. Н. Миронова «Социальная история» // Журнал социологии и социальной антропологии. 2001. Т. 3, № 2. С. 174–189.


[Закрыть]
. Учитывая критические замечания и пожелания читателей, автор трижды дополнял текст работы[224]224
  Cм., например: Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII– начала XX в.): Генезис личности, демократической семьи и правового государства: в 2 т. 3-е изд., испр., доп. СПб., 2003.


[Закрыть]
. В результате более глубокого изучения материального положения различных категорий российских подданных XVIII – начала ХХ в. был собран материал для монографии «Благосостояние населения и революции в имперской России» (2010, 2012), а в 2014–2015 гг. на основе текста «Социальной истории России периода империи» автор опубликовал новый вариант своей работы под заголовком «Российская империя: от традиции к модерну»[225]225
  Миронов Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну: в 3 т. СПб., 2014–2015.


[Закрыть]
.

Наряду с существенным увеличением объема используемых источников, принципиально важным дополнением, которое, на наш взгляд, заслуживает пристального внимания современных историков, являются размышления автора о методологических основаниях исследований по социальной истории России. Обращаясь к читателям, Б. Н. Миронов заявляет о приверженности «неоклассической модели исторического исследования», которая «ориентирована на синтез социальной, культурной, экономической, политической истории, социально-исторической антропологии, исторической социологии и исторической психологии, при использовании междисциплинарного подхода, макро– и микроанализа, объяснения и понимания»[226]226
  Там же. С. 12–13.


[Закрыть]
. Такой междисциплинарный подход может способствовать открытию новых, более пластичных методов исследования, позволяющих адекватно реконструировать различные проявления социального в исторически обозримом прошлом. Однако, и с этим утверждением Б. Н. Миронова нельзя не согласиться, основной проблемой, без решения которой невозможно достижение обозначенной цели, является нечеткость и формальный характер используемого в исторической социологии и социальной истории понятийного аппарата.

Констатируя необходимость выработки четкого понимания основных социальных категорий, Б. Н. Миронов акцентирует свое внимание на значении понятий «социальная структура», «социальная стратификация», «класс», «сословие». По его мнению, историки нередко подразумевают под «социальной структурой» то, что в социологии принято обозначать термином «социальная стратификация». Любая стратификация предполагает «социальное неравенство в обществе, разделение последнего на неравноценные социальные единицы – касты, “чины”, сословия, классы, страты, слои и ранжирование… по неравенству в доходах, образовании, престиже, власти и в доступе к любым социальным благам и ресурсами»[227]227
  Миронов Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну. С. 325.


[Закрыть]
. В отличие от «стратификации» термин «социальная структура» используется в современной социологии не столько для обозначения формальных границ и имущественного неравенства в обществе, сколько для констатации существования «постоянных и упорядоченных связей между его членами, их взаимоотношений в повторяющихся и устойчивых формах по определенным правилам и нормам». В данном контексте «…социальная структура создает в обществе систему отношений между людьми, занимающими определенные социальные позиции, с точки зрения социальных ролей, взглядов и убеждений, интересов, жизненных шансов и типичных направлений коммуникаций»[228]228
  Там же.


[Закрыть]
. Так, например, по мнению Б. Н. Миронова, социальная структура российского общества XVIII в. – «это специфическая конфигурация взаимоотношений между дворянином и купцом, крестьянином и чиновником, священником и мещанином, а также и все другие отношения между людьми разных статусов в соответствии с установленными законом и обычаем нормами и правилами, благодаря чему удовлетворялись основные жизненные и социальные потребности населения»[229]229
  Там же.


[Закрыть]
. Одновременно с социальной структурой как «специфической конфигурацией взаимоотношений» в обществе неизбежно возникает «разделение на сословия и сословные группы с точки зрения их неравенства в отношении уровня жизни, образования, власти, престижа, образования и стиля жизни», которое отражает сущность социальной стратификации.

Резюмируя свои размышления о содержании терминов «социальная структура» и «социальная стратификация», Б. Н. Миронов предлагает сочетать две системы социальных координат: с одной стороны, используя понятие «социальная стратификация», следует разложить общество «…на однородные социальные группы (касты, сословия, классы, слои, страты) и ранжировать их в иерархическую систему в соответствии с теми или иными критериями, а с другой – рассмотреть, как взаимодействовали различные социальные группы и каким образом на базе этого взаимодействия рождалась социальная структура как система»[230]230
  Миронов Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну. С. 325–326.


[Закрыть]
. При этом он призывает исследователей помнить, что «всякая социальная структура и стратификация являются в значительной мере условными, так как зависят от критериев, положенных в их основу»[231]231
  Там же. С. 326.


[Закрыть]
.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18