Коллектив авторов.

Государи всея Руси: Иван III и Василий III. Первые публикации иностранцев о Русском государстве



скачать книгу бесплатно

Следует отметить, что Перкамот, очевидно, не случайно дал сведения об употреблении русскими людьми спиртных напитков. Он знал, что алкогольная тематика интересует итальянцев. Во-первых, те сами постоянно употребляли вино, а во-вторых, экспортировали его в другие страны. Грек явно рассчитывал, что сведения могли натолкнуть купцов на мысль, что Русское государство стоит рассматривать как перспективный рынок сбыта.

Составленная со слов Перкамота записка не была опубликована. Она осталась храниться в канцелярии миланского герцога. Неизвестно, насколько широко были распространены в Италии содержащиеся в ней сведения. Есть данные лишь о том, что сам визит русского посла вызвал большое беспокойство у Польского короля Казимира, который был недоволен контактами итальянских городов с Русским государством.

Но зато хорошо известно, что черный миф о повальном русском пьянстве, сформированный при деде Ивана Грозного, очень пригодился – и очень скоро. Под рукой отвратительного правителя и народец должен быть скверный. Пьющий мертверцки народец…

Если заглянуть через два столетия, из XV века сразу в век XVII, мы увидим, что оба мифа – об ужасном Иване и о русском пьянстве – уже отполировались до блеска и существуют в неком симбиозе. Во внушительном труде «Описание путешествия в Московию» (1647) Адама Олеария все негативные представления о русских любовно подобраны и выставлены напоказ, как в витринах музея.

Первая же фраза в главе о русском народе такая: «Когда наблюдаешь русских в отношении их душевных качеств, нравов и образа жизни, то их, без сомнения, не можешь не причислить к варварам». В русских Олеарий отметил вероломство, лживость, лукавство, обман, надругательство и особое почитание мастеров всевозможных уловок. А еще русские люди «весьма бранчливы», высокомерны, грубо честолюбивы и постоянно готовы вступить в ссору друг с другом. Еще бы – по пьяному-то делу!

С Олеарием я сильно – на два века – забегаю вперед и подробно представлю его самого и его «Московию» своевременно. Пока же не могу удержаться, чтобы не показать, как сформировавшиеся негативные стереотипы о нравах русских боролись в голове честного немца с его собственными впечатлениями.

Так как «нужных» впечатлений голштинскому послу Олеарию не хватало, он использовал информацию из сочинения датского посла Иакова (оно не переведено): «Русские люди не интересовались историей отцов и во время пиров говорили только о разврате, гнусных пороках, неприличных и безнравственных поступках». Тот же смысл якобы имели и их танцы, сопровождаемые неприличными телодвижениями. Датчанин писал, что русские люди «так преданы плотским удовольствиям и разврату, что некоторые оскверняются гнусным пороком, именуемым у нас содомиею. Употребляют не только мужчин, но и лошадей… Захваченные в таких преступлениях не наказываются у них серьезно… Они сняли с себя всякий стыд и всякое стеснение… К распутной наглости побуждает их сильно и праздность».

Используя информацию из сочинения Иакова, Олеарий не желал замечать, что она противоречит его собственным наблюдениям.

Так, описывая пир у одного из русских бояр, он отметил, что во время него часто произносились тосты за государей и гостей, играл трубач, потом хозяин рассказал о своем участии в битвах и показал раны. В заключение вышла его жена-красавица с родственницей и с поклоном поднесла каждому гостю чарку с водкой. Все это свидетельствовало о том, что обед проходил чинно и благонравно.

Понравились Олеарию и танцы русских людей. При этом он заметил, что женщины почти все время оставались на месте, размахивая пестрыми носовыми платками. Ничего неприличного в их телодвижениях голштинец не заметил.

Данные датчанина о содомии, несомненно, были выдумкой, поскольку все иностранцы, положительно относившиеся к России, писали, что у русских людей было прирожденное отвращение к порокам. Единственный факт содомского греха, зафиксированный в русских источниках, был связан с Лжедмитрием I. Замеченный в связи с ним князь И.А. Хворостинин после свержения самозванца был отправлен на покаяние в Иосифо-Волоколамский монастырь.

Голословно обвиняя русских людей в развратном поведении, Олеарий в то же время сообщал информацию, свидетельствующую об их особом целомудрии и благочестии. «Они не допускают, чтобы при соитии крестик, вешаемый при крещении на шею, оставался на теле, но снимают его на это время. Кроме того, соитие не должно происходить в комнатах, где находятся иконы; если же иконы здесь окажутся, то их тщательно закрывают». После плотских утех мужчины тщательно мылись и переодевались в чистую одежду. Без этого нельзя было входить в церковь. Женщины же вообще не должны были заходить в храм. Им следовало стоять у дверей.

Но безобразные сцены, связанные с потреблением спиртного, голштинец видел сам: «Порок пьянства так распространен у этого народа во всех сословиях, как у духовных, так и у светских лиц, у высоких и низких мужей, что обыденно видеть их валяющихся пьяных». Олеарий достаточно подробно описал, как русские люди напивались в Пасху и валялись на улицах, будучи не в состоянии самостоятельно добраться домой. И что это были за русские?

Сам же Олеарий отметил, что служившие царю иноземцы не только сами любили выпить, но и занимались изготовлением спиртных напитков на продажу, тайно спаивая русских людей. В итоге, по указанию государя, их вместе с кабаками выселили за город в слободу «Налейки»[4]4
  Олеарий спутал информацию о существовании слободы «Налейка» при Василии III и факт выселения иноземцев за городскую черту при Иване IV в 1580 году.


[Закрыть]
. При этом голштинец написал, что сам видел, как русские люди пропивали всю свою одежду, включая чулки и сапоги.

Чтобы убедиться в необоснованности обвинения русских людей в пьянстве, следует обратить внимание на следующее. Во-первых, голштинец повторил информацию других иностранцев о том, что русским людям позволялось пить только несколько раз в году по большим церковным праздникам. Во-вторых, ежедневно могли пить только иностранцы, они же носили чулки. К тому же, согласно постановлениям Соборного уложения 1649 года, лиц, склонных к пьянству, сурово наказывали. Любого русского человека, валяющегося на улице в пьяном виде, тут же взяли бы под стражу.

Напрашивается вывод о том, что валяющиеся на улицах Москвы пьяные, которых видел Олеарий, скорее всего, были иноземцами, состоявшими на царской службе. Никто не имел права наказывать их за неподобающий вид (русских людей за это штрафовали), и некому было отвести их домой. Русским людям трогать их не разрешалось.

Можно заметить, что конкретные примеры пьянства русских женщин и духовных лиц Олеарий почему-то видел только в западных городах, в Нарве и Новгороде. Но Нарва вообще не была в то время русским городом, поэтому маловероятно, что пьянствующие там женщины были русскими. Пьяный же новгородский священник, по описанию Олеария, почему-то был в кафтане, хотя известно, что эти духовные лица носили рясы.

И если с пьянством Олеарий просто ошибается под давлением «черного мифа», то во всем остальном, что касается русского быта, он вновь впадает в противоречия. Он писал, что «в общем, они живут плохо, и у них немного денег уходит на хозяйство». Спят на соломе на лавках и печах, едят из грязной глиняной посуды, не привыкли к нежным кушаньям и лакомствам, пища их грубая и плохо приготовленная, с большим количеством лука и чеснока. Общий вывод голштинца страшен: «У спесивых, корыстных и грязных русских все делается по-свински и неопрятно».

Но при этом тот же Олеарий сообщал, что наиболее распространенной едой у русских являлись вкусные пироги с различной начинкой, нежная и сочная рыба, которую употребляют в пищу больше, чем мясо, а также особого приготовления икра. Все эти блюда никак нельзя было назвать грубыми и простыми.

Олеарий с удивлением замечал, что «русские все время моются», получая при этом прекрасную закалку. Поэтому в России, по его мнению, «вообще народ здоровый и долговечный». Называть таких людей грязными и неопрятными никаких оснований не было.

Противоречия в «Описании путешествия в Московию» дают право предположить, что автор пользовался какими-то трудами иностранцев, отрицательно относившихся к русским людям, но при этом записал и собственные положительные впечатления. Так сказать, разрывался между долгом и правдой. В итоге в одном тексте мы видим буквально шизофреническое сочетание прямо противоположных мнений об образе жизни русских людей накануне эпохи Ивана Грозного.

Но кого на либеральном и лицемерном Западе это смущало и смущает, если «так надо»? Иван Грозный – это Ivan the Terrible. А terrible – это страшный, ужасный, жуткий, ужасающий, чудовищный, кошмарный, страшнейший, отвратительный, убийственный, громадный. Просто перевод.

Контарини Амброджо
Путешествие в Персию
Viaggio in Persia

§ 15. 12 ноября мы приехали в Дербент. Ввиду того, что мы хотели направиться в Россию, а для этого необходимо пересечь татарскую степь[5]5
  Campagna di Tartari – татарские степи.


[Закрыть]
, нам посоветовали перезимовать в этом городе, а в апреле плыть по Бакинскому морю в Астрахань.

Город Дербент расположен на Бакинском море[6]6
  Mare di Bachan – Бакинское море, которое сам Контарини здесь же определяет как море Каспийское.


[Закрыть]
(оно также называется Каспийским). Говорят, что Дербент был построен Александром Великим[7]7
  Дербент по легенде считался городом, который был основан Александром Великим. Название «Железные ворота» (здесь «Porta di ferro») присвоено ему издавна. Ср. «Каспийские ворота» в тексте «Getica» Иордана (Иордан, § 51, стр. 75, 133; § 55, стр.76, 139; примеч. 154, 180, 388). Барбаро посетил Дербент в связи со своим посольством в Персию. Он подробно говорит об этом городе, который служил воротами между Скифией (Татарией) к северу и Мидией к югу. «Дербент лежит на Бакинском море (mar di Bachu), удаленный от гор на расстояние одной мили; на горе находится замок. К морю, как два крыла (due ale), спускаются стены; их концы уходят под воду. Ширина города от ворот до ворот равна полумиле. Стены сложены из громадных камней по римскому способу (alia romana). На нашем языке слово Дербент значит узкий проход, „пролив“ (stretto), но некоторые, понимая особенности этого места, называют его Темиркапы (Temircapi), что по-нашему значит железные ворота (porta di ferro). Действительно, придумавший эти слова нашел весьма подходящее название – ведь город отделяет Мидию от Скифии. Если кто хочет, отправившись из Персии, из Турции, из Сирии и вообще из стран по сю сторону [„da indi insu“ – здесь подразумевается с юга на север, „наверх“], пройти в Скифию, пусть он войдет через одни ворота и выйдет через другие» (Persia, p. 55 г).


[Закрыть]
и называется Железными воротами по той причине, что войти из Татарии в Мидию и в Персию невозможно иначе, как через этот город. Здесь есть глубокая долина, которая тянется до Черкесии. В Дербенте великолепные каменные стены, очень толстые и хорошо сложенные, но под горой, по направлению к замку, город заселен едва на одну шестую часть [своей площади], а в сторону моря он весь разрушен. В нем огромнейшее, я бы сказал – предельное количество могил. Город надлежащим образом снабжен продовольствием и торгует винами, а также разнообразными фруктами.

Названное выше море является, собственно, озером, так как не имеет никакого устья; говорят, что оно по величине таково, как Великое море, и очень глубоко. Там ловят осетров и белугу[8]8
  Sturioni, morone – осетры, белуга и вообще крупная красная рыба Каспийского моря и Нижней Волги; о высоком качестве рыбы этих мест хорошо знали итальянские купцы, и сведения о ней помещались во всех руководствах по торговле, таких, как «Pratica della mercatura» флорентийца Пеголотти и др.


[Закрыть]
, причем в громадном количестве; но другую рыбу даже не умеют ловить. Там множество рыб-собак, у которых голова, ноги и хвост подобны собачьим. Ловят там еще один вид рыб – длиной они с полтора локтя, толстые и почти круглые[9]9
  По-видимому, эти большие, «почти круглые» рыбы – тюлени Каспийского моря.


[Закрыть]
, так что не видно ни головы, ни чего-либо другого. Из этих рыб приготовляют особую жидкость, которую жгут для освещения и ею же мажут верблюдов; ее развозят по всей стране.


§ 16. Мы оставались в этом городе с 12 ноября [1475 г.] по 6 апреля [1476 г.], после чего отправились в плавание на боте[10]10
  Ваrса в данном случае – морской бот, парусное судно средней величины, которое имело особое управление при помощи «zanche» (как попытался описать Контарини) и ходило в виду берега. На боте помещалось 35 человек с их кладью; в их числе были капитан и шесть матросов. См. слова «барка», «баркас» и «бот» в Словаре Даля, где разобран вопрос о деревянных судах на Волге.


[Закрыть]
. Мы жили в хорошем окружении, так как люди там прекраснейшие, и нам ни разу не было нанесено никакого вреда. Они спрашивали, кто мы такие, а после ответа, что мы христиане, они больше ничего не доискивались. Я носил на плечах совершенно драный казакин, подбитый овечьим мехом, а сверху довольно жалкую шубу; на голове у меня была баранья шапка. В таком виде я ходил по городу и на базары и много раз приносил домой мясо, но слышал, как кто-то говорил: «Этот человек не кажется привычным носить мясо». Марк указал мне на это и упрекал меня, говоря, что я хожу в таком виде, будто вышел из приюта для бедных; но я отвечал, что не могу ничего поделать и только удивляюсь, как, видя меня настоящим оборванцем, люди могли иметь обо мне подобное суждение. Однако, несмотря ни на что, к нам хорошо относились.

Пока мы находились в Дербенте, нам очень хотелось узнать все новости об Узун Хасане и о мессере Иосафате Барбаро; поэтому я решил послать моего переводчика Димитрия в Тебриз; туда было 20 дней пути. Он отправился и возвратился через 50 дней, принеся мне письмо от самого Иосафата, который писал, что шах пребывает там, но что он – Иосафат – не мог ни о чем у него узнать.


§ 17. Через Марка было заключено соглашение с одним владельцем ботов, чтобы доставить нас в Астрахань. Эти боты были на всю зиму вытащены на берег, так как плавать было тогда невозможно. Их строят похожими по форме на рыб (так их и называют), потому что они сужены к корме и к носу, а посередине имеют как бы брюхо; они скреплены деревянными гвоздями и просмолены. Когда они выходят в открытое море, у них два правильных весла и одна длинная Лопатина; при помощи последней ботом управляют в хорошую погоду, а в бурную – теми двумя веслами.

У здешних моряков нет компасов, они плавают по звездам и всегда в виду земли. Эти боты – суда весьма опасные. Иногда эти люди ходят на веслах, управляя своим ботом диким способом, но говорят, что других моряков, кроме них, вообще нет. Добавлю еще, что тамошнее население – магометане.


С 5 апреля [1476 г.] мы ждали целых восемь дней хорошей погоды, погрузив в бот на берегу все наши пожитки; Марк же все время оставался в городе, и мы испытывали страх, оставаясь в одиночестве. Наконец, Господу Богу стало угодно послать нам благоприятную погоду; мы собрались на берегу, и бот был спущен на воду. Усевшись в него, мы пошли на парусах. Всего нас было 35 человек, считая хозяина и шесть матросов; другие были купцы, которые везли в Астрахань куски атласа, кое-какие шелковые изделия и еще боссасины на продажу русским; было еще несколько татар, которые ехали за товаром, а именно – за пушниной, которую они продают затем в Дербенте.


§ 18. Как уже сказано, мы пошли в тот день на парусах с попутным ветром, держась все время берега и склонов гор на расстоянии около 15 миль. На третий день, миновав эти горы, мы увидели плоские берега. Подул противный ветер, и оказалось необходимым бросить якорь, чтобы остановиться. Это было часа за четыре до вечера. Ночью ветер посвежел, море стало очень бурным, и мы увидели, что погибаем. Было решено поднять якорь и дать боту возможность по воле волн выброситься на берег. Когда подняли якорь, то нас отбросило в море, а страшное волнение с сильным ветром швырнуло нас к берегу, но по воле Господа Бога мы все же спаслись: бурное море отогнало нас от камней и снова бросило к берегу; тогда бот врезался в какую-то канаву, равную ему по длине, так что казалось, будто мы вошли в порт, и хотя море кидалось гораздо дальше, чем были мы, оно не могло уже нам повредить. Всем нам пришлось выскочить в воду, и каждый вынес на берег свои сильно подмоченные вещички. Наш бот дал течь от удара об камни. Было очень холодно, как оттого, что мы промокли, так и от ветра. Утром было решено не разводить огня, потому что мы находились в местах как нельзя более опасных из-за татар. На берегу было много конских следов и валялся челн, только что разбитый. Мы поняли, что всадники приезжали, чтобы забрать своих – живых или мертвых – из этого челна. Так мы и сидели в сильном страхе, все время ожидая нападения. Однако, на наше счастье, позади берега виднелись обширные болота, так что татары должны были находиться вдали от берега.

Здесь мы оставались до 13 апреля, когда прояснилось и наступила благоприятная для нас погода. Моряки положили свои вещи в бот и вывели его за пределы камней, после чего погрузили остальное имущество [и людей] и распустили паруса. В этот день была страстная суббота. Мы прошли около 30 миль, и во второй раз подул противный ветер. Однако здесь оказались заросшие камышом островки, мы были принуждены плыть среди них и дошли до такого места, где было довольно мелко. Ветер посвежел, но бот вошел в болото и немного касался дна, поэтому хозяин пожелал, чтобы все мы высадились в какие-то заросли камыша, вроде островка. Мы так и сделали. Мне надо было тащить свои тюки на плечах; я разулся и пошел, как мог, к берегу; было очень холодно, на болоте было крайне опасно, и я весь вымок. Добравшись до земли, я нашел шалаш из камыша, который, как говорили, остался от татар, приходивших сюда летом для рыбной ловли. Я забрался в шалаш, чтобы просохнуть, насколько это было возможно; то же самое сделали и мои спутники. Матросы с большим трудом завели бот в защищенное от ветра место, где ему уже не грозила опасность.

Утром 14 апреля был день Пасхи; мы сидели в камышовых зарослях; камыша-то было мало, а холод был сильный; чтобы встретить праздник, у нас не было ничего, кроме коровьего масла. Один из слуг Марка, бродивший среди прибрежных камней, нашел девять утиных яиц и преподнес их своему господину; тот велел сделать яичницу с маслом и роздал ее всем по кусочку. Так мы отпраздновали Пасху, что было замечательно, и мы не переставали возносить благодарения Господу Богу.

Многие не раз спрашивали, кто я такой, и мы с Марком решили говорить, что я врач, сын врача, который был слугой деспины[11]11
  О «деспине», т. е. Софье Палеолог, жене Ивана III, и об ее отце, «деспоте» Фоме Палеологе, см. ниже.


[Закрыть]
, дочери деспота Фомы, присланной из Рима в жены великому князю Московскому; будучи бедняком и слугой деспины, я будто бы еду к великому князю и к деспине искать счастья. Тут же случилось, что у одного из матросов появился нарыв под мышкой. Спросили моего совета; я взял немного растительного масла, хлеба и муки, которые нашлись в боте, приготовил мазь и наложил ее на нарыв. Фортуна пожелала, чтобы через три дня нарыв прорвался, и человек выздоровел. Вследствие этого все стали говорить, что я превосходный врач, и убеждать меня остаться с ними. Однако Марк объяснил, что у меня ничего нет с собой, и потому я не могу этого сделать, но что, приехав в Россию и побыв там немного времени, я непременно к ним вернусь.


§ 19. 15 апреля утром подул ветер, и мы пошли на парусах, продвигаясь все время около берега, а именно около тех островков, заросших камышом, иногда высаживаясь на них. Так продолжалось до 26 апреля, когда мы вошли в устье Волги, величайшей реки, которая течет из пределов России. Говорят, что Волга имеет 72 рукава, впадающих в Бакинское море, и во многих местах очень глубока. От ее устья до Астрахани – 75 миль. Из-за сильного течения – то при помощи бечевы, то при некотором ветре – мы прибыли только 30 апреля в город Астрахань. По эту сторону Астрахани – в направлении к морскому берегу – есть огромное соляное озеро[12]12
  Una salina grandissima – несомненно, огромное соляное самосадочное озеро Баскунчак. Контарини не мог – из-за всяческих затруднений с местными властями – точно узнать, где расположено это озеро; он ошибся, сказав, что оно лежит за (di qua) Астраханью в сторону морского берега (verso la marina), тогда как Баскунчак находится севернее Астрахани, к востоку от Волги (Ахтубы).


[Закрыть]
; говорят, что оно дает столько соли, что могло бы снабдить ею большую часть мира. Этой солью – а она превосходного качества – пользуется почти вся Россия.

Татары (т. е. правитель Астрахани) не пожелали, чтобы мы в тот же день сошли на берег. Однако Марк высадился, получив эту возможность, потому что имел друзей в этих местах. В первый же вечер и меня вместе с моими спутниками отвели в тот домик, где остановился Марк, и поместили в каком-то закутке; там мы и переночевали. Утром пришли трое татар с плоскими, как доска, лицами и вызвали меня. Они сказали Марку, что он – желанный гость, потому что он друг их правителя, но что я – раб последнего, потому что франки[13]13
  Franchi, т. е. итальянцы, воспринимались татарами как враги, потому что итальянские (генуэзские) владения – и главный их центр Каффа – менее чем за год до этого отошли под власть турок. Кроме того, еще продолжалась турецко-венецианская война (1463–1479 гг.), а татары были на стороне турок; временами они посылали послов к Узун Хасану в Тебриз, он же после своего поражения под Эрдзинджаном (10 августа 1473 г.) уже не выступал против Мухаммеда II. Тана, по-видимому, замерла сама собою, и татары не признавали больше ни генуэзцев, ни венецианцев.


[Закрыть]
– его враги. Мне этот прием показался странным; однако Марк стал отвечать за меня и не разрешил мне сказать ни слова, кроме только вежливого приветствия. Это было 1 мая [1476 г.].

Я вернулся в свою комнатенку, охваченный страхом, и не знал, что со мной будет дальше; затем опасность стала нарастать с каждым днем. Явились коммеркиарии[14]14
  Comerchieri – сборщики пошлин.


[Закрыть]
, которые сказали, что, конечно, у меня есть драгоценные камни; в результате этого тот пустяк, который мы привезли из Дербента, чтобы приобрести лошадей для дальнейшего путешествия, был от нас целиком отобран. Потом через Марка мне было сказано, что меня хотят продать на базаре. Все же при его посредстве и [при содействии] некоторых купцов, которые должны были ехать в Москву[15]15
  Контарини отметил связи Астрахани с Москвой: русские приходили сюда за солью; русские и татарские купцы ездили с товарами между Астраханью и Москвой.


[Закрыть]
, после множества притеснений и опасностей, которым мы подвергались в течение ряда дней, дело было сведено к двум тысячам алермов[16]16
  alermi – непонятное, по-видимому, неправильно прочитанное слово, обозначающее валюту. Эта сумма не названа в дальнейшем, когда у Контарини, уже в Москве, возникли затруднения по поводу возврата русским и татарским купцам тех денег, которые он взял у них в долг с процентами – с целью откупиться от преследовавших его татар.


[Закрыть]
в пользу правителя, не считая всяких подачек остальным. Не имея ни маркета в кармане, мы взяли эти деньги у русских и татарских купцов, направлявшихся в Москву, причем с громаднейшим процентом и с поручительством самого Марка. Так было улажено дело с правителем. Однако когда Марка не было дома, являлся главный коммеркиарий и стучал в дверь моей комнаты, угрожая отвратительным голосом, что он посадит меня на кол, и повторяя, что у меня много драгоценностей. В меру своих возможностей я был принужден приглушать его гнев. Затем еще много раз приходили разные татары; они являлись ночью в пьяном состоянии (от употребления того напитка, который они приготовляют из меда)[17]17
  Относительно медового напитка bevanda (здесь – «vivanda») di mele у русских Барбаро и Контарини пишут, рассказывая о Москве; Контарини впервые упоминает этот напиток, говоря о свадьбах в Луцке.


[Закрыть]
и кричали, чтобы им выдали франков. Поистине, нельзя себе представить столь храброго человека, который при этом не испугался бы! И снова приходилось чем-то заставлять их замолчать.

Мы оставались в этом месте с 1 мая до 10 августа [1476 г.], т. е. до дня св. Лаврентия.


§ 20. Город Астрахань[18]18
  Контарини был в Астрахани летом 1476 г. Тогда главным ханом – «императором» Большой Орды – был хан Ахмед (1460–1481).


[Закрыть]
принадлежит трем братьям; они сыновья родного брата главного хана, правящего в настоящее время татарами, которые живут в степях Черкесии и около Таны[19]19
  Большая Орда, по Контарини, располагалась на территории между Волгой и Доном; с юга она примыкала к степям Черкесии и к степям по Нижнему Дону, с севера – к пределам (confini) Московского государства.


[Закрыть]
. Летом из-за жары они уходят к пределам России в поисках прохлады и травы. Зимой эти три брата проводят несколько месяцев в Астрахани, но летом они поступают так же, как и остальные татары.

Город невелик и расположен на реке Волге; домов там мало, и они глинобитные, но город защищен низкой каменной стеной; видно, что совсем недавно в нем еще были хорошие здания[20]20
  Значительные здания в Астрахани были до 1395 г., когда город был разрушен войсками Тимура.


[Закрыть]
.

Рассказывают, что в старые времена Астрахань была местом крупной торговли, и те специи, которые отправлялись в Венецию из Таны, проходили через Астрахань. Насколько я слышал и мог понять, специи свозились именно сюда и затем переправлялись в Тану – ведь до нее, как говорят, всего восемь дней пути.

Как было сказано, мы уехали из Астрахани 10 августа, в день св. Лаврентия; я расскажу об этом ниже.


Правитель Астрахани по имени Касим-хан[21]21
  Касим-хан назван правителем (Tana, § 52) Астрахани, хотя выше говорилось о трех братьях, племянниках главного хана Большой Орды, как о владетелях Астрахани. Быть может, Касим был старшим из троих? Ниже Касим назван племянником (nepote) хана Большой Орды, несомненно, Ахмеда. В летописи этот Касим упомянут под 6988 (= 1480) г. и назван «братаничем» (племянником по брату) «царя Ахмата Болышия Орды», который шел в последний раз к Оке, против Ивана III (Моск. свод, стр. 327).


[Закрыть]
посылает ежегодно своего посла в Россию к Московскому великому князю скорее для получения какого-нибудь подарка, чем для чего-либо иного. Вместе с послом идут многие татарские купцы; они образуют караван[22]22
  Ср. о подобных степных караванах, в которых шли послы, а вместе с ними купцы с товарами и табунами лошадей, ниже у Контарини при описании его пути из Астрахани в Москву в августе 1476 г. (Соntarini, р. 95 г). Ср. также летописное сообщение о приходе в Москву (7 июля 1474 г.) русского посла Микифора Басенкова «с послом царевым Ахмута Болшиа Орды с Кара Кучуком». В караване было много купцов, которые привели «коней продажных» (Моск. свод, стр. 302–303).


[Закрыть]
и везут с собой шелковые изделия из Иезда[23]23
  Gesdi – персидский город Иезд.


[Закрыть]
и боккасины, чтобы обменять их на меха, седла, сабли, уздечки и всякие другие нужные им вещи.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18