Коллектив авторов.

Альманах «Литературная Республика» №2/2013



скачать книгу бесплатно

Бояринов Владимир Георгиевич
Звать меня Кузнецов, я один…

С улицы

В 1974 году волею судеб меня перенесло из семипалатинских степей в столицу нашей родины. К этому времени я перешел на второй курс заочного отделения Литературного института им. A.M. Горького. Из писательской среды я знал только одного живого поэта, руководителя семинара Егора Исаева, который еще не был Героем труда и Ленинским лауреатом, но у меня даже мысли не возникало, чтобы обратиться к нему по поводу подходящей работы. Я просто собрался с духом и в один из ясных августовских дней вышел на поиск, как выходят в море или на охоту. На соседней улице располагалось издательство «Художественная литература». Когда решение принято – робость остается за дверью. Я переступил порог отдела кадров, где отставной генерал по фамилии Спок, щадя мое простодушие, сказал:

– Ты хоть понял, куда попал? Здесь работают жены и дочки, – последние слова он произнес врастяжку и многозначительно, воздевая указательный палец. – Они тебя съедят на десерт и очень быстро. А поезжай-ка ты на улицу Ярцевскую, – он написал адрес на квадратике бумаги, – там недавно открылось молодежное издательство «Современник». Если не возьмут – узнаешь хотя бы, где поэты свои первые книжки печатают.

И уже другой отдел кадров. Заведующая Галина Яковлевна провела меня в редакцию литератур народов РСФСР.

В маленьком, с позволения сказать, кабинете сидел крупный мужчина с вьющимися волосами и оленьими глазами. Он курил болгарские «БТ» (он всегда курил только эти сигареты), выпуская дым через нижнюю губу.

– Юрий Поликарпович, вот вам кадр, поговорите с ним,

– сказала заведующая и оставила нас наедине.

Мой работодатель был задумчив, если не мрачен. Он ведал в редакции литератур народов России поэзией, и как выяснилось позже, Юрия Поликарповича Кузнецова раздражала свернутая в трубочку газета «Советский спорт», которой я невольно поигрывал. И пусть только в 1998 году Кузнецов признается: «Что не люблю, так это спорт, поверьте…», – поэт не был к нему расположен и в середине семидесятых.

Последовало несколько дежурных вопросов и односложных ответов.

– Кого любишь из современных поэтов? – вдруг спросил Кузнецов.

«Первый раз тебя вижу, а ты просишь в любви исповедаться, – мелькнуло в голове. – Не на того напал».

– Василия Федорова и Леонида Мартынова, – выпалил я.

– Старые маразматики, – сквозь зубы процедил Кузнецов. – Еще кого?

– Игоря Шкляревского.

– Мелкота, – вконец разочаровался Кузнецов. И давая понять, что разговор закончен, добавил:

– Завтра принесешь свои стихи.

Это теперь ясно, что неведомая сила вынесла меня прямиком на Юрия Поликарповича Кузнецова, у которого еще не было знаменитых книг, но сам он совершенно четко осознавал свое место в русской поэзии. И в каких бы дружеских отношениях мы порой не находились впоследствии – язык не поворачивался назвать этого человека запанибратски по имени.

Для меня он всегда был и остается Юрием Поликарповичем.

А тогда подумалось: «Ну и тип! Какие могут быть стихи! Да гори оно огнем!»

Однако на другой день я сидел в том же кабинете и с удивлением наблюдал, как терпеливо Кузнецов читает мою рукопись, раскладывая ее на три стопки. Над одним из лирических откровений он хмыкнул: «Шла она, к другому прижималась, и уста скользили по устам…»

Наконец он встал со стула, потер руки, хлопнул ладонью по одной из разложенных стопок и победно объявил приговор:

– Это – Рубцов!

Хлопнул по второй:

– Это – твое!

Третью он пренебрежительно и резко отодвинул от себя:

– А это отнеси в журнал «Юность».

Потом глянул на меня столь торжествующе, как будто положил на обе лопатки:

– Иди, заполняй учетный лист.

Над этим листом Кузнецов раздумывал недолго, но остановился на имени жены – Рауза – и спросил:

– Татарочка?

Получив утвердительный ответ, впервые улыбнулся:

– Правильно. Восток надо покорять.

Я еще не знал, что «покоренный» им самим Восток носит имя Батимы и родом из моего же термоядерного Семипалатинска.

Бракодел

На исходе 1976 года жена родила вторую дочку – Татьяну. Мне, конечно же, хотелось сына. Я даже на справочную роддома «наехал». Впрочем, я не был здесь оригинален…

Но и радость моя была откровенной, бурной, плавно перешедшей в новогоднее пиршество.

– Бракодел! – при первом же известии бросил в мой адрес Кузнецов. Конечно же, в шутку.

Но жизнь горазда на всякие шутки. И через несколько лет уже в семье Юрия Поликарповича родилась вторая дочь.

– Бракодел! – принародно отыгрался я. Однако невозможно смутить счастливого отца.

– Ха! – сказал Кузнецов. – У всех гениев сначала рождаются две дочери…

Переводы

В России говорят и пишут на доброй сотне языков. Мы работали в редакции, которая была призвана заниматься переводами прозы и поэзии носителей и хранителей этих языков. Была призвана заниматься переводами, но честно и страстно занималась переложением подстрочных переводов на русский язык. Конечно же, так называемые, переводчики Расула Гамзатова не знали аварского, и весь мир смотрел на поэзию знаменитого горца сквозь призму русского языка.

Кредо Юрия Кузнецова в этом крутом вопросе заключалось в том, чтобы, во-первых, найти среди общего потока подстрочников самородок, пригодный для обработки; во-вторых, стих в русском изложении должен соответствовать лучшим оригинальным образцам того поэта, которому доверили перевод. Горе тому, кто брался за переводы как за халтуру! Доходило до расторжения договоров, до скандала и до слез, но здесь Кузнецов был непреклонен.

Лопсон

В советское время издательский процесс представлял собой отлаженный конвейер, и если рукопись по плану сдавалась 15 октября, то – кровь из носу – именно в этот день она должна была уйти в типографию.

В плане выпуска 1976 года стояла рукопись бурятского поэта Лопсона Тапхаева. Молодого автора открыл Юрий Кузнецов, дал высокую оценку и пообещал своему ровеснику, также потерявшему отца на войне, помочь с переводом.

При этом надо отметить, что Юрий Кузнецов обычно не переводил сборники целиком. Оставляя за собой «право первой ночи», он отбирал философского плана стихи и – реже – поэмы. Если мы делали книгу совместно, то ко мне переходила любовная лирика и народные мотивы.

Но книга «Сияние в Саянах» Лопсона Тапхаева была нашей первой совместной работой.

Срок сдачи «Сияния» неумолимо приближался, вот уже осталось меньше полутора месяцев, а Юрий Кузнецов после выхода сборника «Край света – за первым углом» не только продолжал пожинать плоды славы, но и пахал, как Микула Селянинович. Тут было не до переводов.

В один из понедельников он позвал меня в кабинет и спросил:

– Переведешь книжку Тапхаева за месяц?

Я задумался. Получалось почти по 50 строк в день. Ничего невозможного в этом не было, если бы не служба…

– Приходить на работу будешь только в понедельник с готовыми переводами, – упредил мой вопрос Юрий Поликарпович. – Буду читать. Может быть, и сам что-то переведу. А начальство спросит – я прикрою.

И началась страда! Если учесть, что первой моей дочке к тому времени и года не было, и жили мы в коммуналке на 20-ти метрах, то мои вдохновенные страдания, естественно, удваивались и происходили в ванной комнате, где я запирался вместе с подстрочными переводами.

Через неделю я понял, глядя на Кузнецова, что Лопсон Тапхаев звучит на русском языке сообразно своему таланту. И моему тоже.

Но надо знать Юрия Поликарповича! Вот в одном из стихотворений прошла арба. Какая трава осталась под колесами? Естественно – примятая.

Лицо Кузнецова искажается, как от зубной боли:

– Измятая! – почти кричит он.

– Почему?

Кузнецов делает движение, словно срывает пучок травы и, растирая его в ладони с такой силой, что вот-вот брызнет сок, выдыхает:

– Да потому что экспрессии больше!

Все на той же арбе – то там, то здесь – появлялся старец: «мелькал в степи, как вечности частица».

Кузнецов правит своим бисерным почерком: «мерцал в степи»…

И если таких правок в стихотворении было несколько, то из перевода неотвратимо наплывал кузнецовский слог. А что уж говорить о самих переводах Юрия Кузнецова. Он не был артистом, не играл в стиль другого поэта. Он всегда оставался Кузнецовым. Неповторимым.

Книга ушла в производство по графику. Юрий Кузнецов успел сделать всего один перевод. Зато какой!

 
…На концах растопыренных пальцев
Отраженное эхо живет,
И шершавую бездну пространства
Я читаю на ощупь, как крот.
 
 
…Дома нету ни зги, ни просвета,
И на улице тоже темно.
Тьма души – как особая мета,
Ни стереть, ни уйти не дано.
 
 
…Это солнце встает не с востока
И заходит не в этом краю.
Это солнце горит одиноко —
Я о нем свою песню пою.
 
 
В этой песне душа забывает
О печали, идущей вослед.
Как ребенок душа засыпает
И далекий ей брезжится свет.
 
 
…В тесноте незнакомого мира
Я как дятел стучу по земле.
И со всем, что тревожно и мило,
Расстаюсь и встречаюсь – во мгле.
 
(«Монолог слепого», в сокращении)

Слышите слог, который не спутаешь ни с каким другим?

Я бы не приводил для примера это стихотворение, если бы не знал наверняка, что Юрий Кузнецов как истинный мастер гордился своими переводами. Было чем. Но при этом не терял чувство юмора. А так как на титуле стояло: «Перевод с бурятского Владимира Бояринова и Юрия Кузнецова» – целый вечер после выхода книги подначивал в застолье: «Так чьи переводы лучше?»

А застолье состоялось благодаря моему с Кузнецовым пари.

Книга вышла в день зарплаты. Бухгалтерия была готова выписать нам гонорар. Но еще не пришла справка из Книжной палаты, в которой указывалось, какое по счету издание на русском языке имеет то или иное стихотворение. А так как «Сияние в Саянах» было новинкой, то и предоставление этой справки было несложным делом для палаты.

Я договорился с бухгалтерами «Современника» о том, что к вечеру принесу этот желанный документ, а они выдадут гонорар. После чего объявил Юрию Поликарповичу:

– Вечером обмоем наше «Сияние».

– А что, – удивился Кузнецов, – справка пришла?

– Сама сегодня уже не придет, но я ее добуду!

– Слабо! – сказал Кузнецов. И мы ударили по рукам.

Я позвонил в Книжную палату заведующей Конюшовой. Рассказал ей выдуманную на ходу историю о том, что бурятский автор Лопсон Тапхаев сейчас находится в Москве, но завтра улетает в Прагу, а так как у него есть шанс получить в издательстве «Современник» гонорар, то не могли бы Вы выдать справку сегодня.

И пусть нас разделяло расстояние от м. «Молодежное» до м. «Библиотека Ленина», но я увидел, как на другом конце провода заведующая Конюшова широко улыбнулась моей хитрости, а въяве сказала:

– Так пусть Лопсон Тапхаев и придет за справкой сам.

Но меня уже трудно было остановить.

Дядя моей жены по имени Ахмет имел вполне восточный вид, а при галстуке и в шляпе выглядел убедительно и солидно.

Когда мы с Ахметом вошли в огромный зал Книжной палаты, где за тесными столиками сидело не меньше трех десятков женщин, работающих над пресловутыми справками, и где, словно классный руководитель, за столом пошире угадывалась наша заведующая, мы наперебой заговорили с родственником на таком замысловатом языке и так громко, что заведующая Конюшова без проволочки выдала Лопсону-Ахмету желанную справку. Суть моего плана была проста. Я с детства знал наизусть несколько стихотворений на казахском языке, а Ахмета не надо было учить татарскому. Вот мы и разыграли нехитрую сценку.

Ахмет поблагодарил Конюшову на своем родном языке. А я, размахивая руками и как бы объясняя существо происходящего своему спутнику, прочел очередное стихотворение на языке бескрайних степей, выученное еще в семипалатинской средней школе. Собственно, в этом и заключался секрет нашего «толмачества», где бурятским языком даже не пахло.

Справку я принес сначала Кузнецову – в знак того, что пари выиграно. Потом отдал в бухгалтерию. И мы получили гонорар.

А еще через полгода Лопсон Тапхаев за книгу «Сияние в Саянах» получил премию Ленинского комсомола. Но и это еще не все. Наш поход в Книжную палату обрел черты легенды, и татарская родня переименовала дядьку Ахмета в Лопсона и под этим благословенным вторым именем он счастливо прожил до старости.

Не дозрел

Кому-то Кузнецов казался слишком мрачным, кому-то – замкнутым. Когда я начал его понимать, стало очевидным – не только в минуты некой отрешенности, но всегда и везде его не покидала неотвязная и неведомая сосредоточенность. «Простим угрюмость…»

То ли на 23 февраля, то ли на 9 мая наша редакция выпустила серьезную стенгазету. И передовица в ней была серьезная, и стихотворение Юрия Кузнецова тоже:

 
Бывает у русского в жизни
Такая минута, когда
Раздумье его об отчизне
Сияет в душе, как звезда…
 

Такой оборот показался мне декларативным и прямолинейным. Стоя в тесном коридорчике, который одновременно служил для нас курилкой, я решил с «выражением» прочесть эти строки в присутствии других сотрудников. Прочесть так, чтобы они увидели: и на старуху бывает проруха. Я вошел в раж и не заметил, как за моей спиной вырос Кузнецов. Он положил руку на мое плечо и с сожалением произнес:

– Не дозрел!

Но уже через час мы вместе обедали в столовой.

Он не был угрюмым, потому что не помнил и не держал зла.

Песня Бога

В Литературном институте состоялся вечер памяти Юрия Кузнецова. Там же была попытка презентации книги Кузнецова «Крестный путь», которая по какому-то фантастическому недомыслию издателей вышла под названием «Крестный ход». Ошибку они осознали в тот момент, когда весь тираж был уже отпечатан. Поэтому в ходе вечера выступающие несколько раз запинались об этот казус, и когда очередь дошла до выступления редактора, его в зале уже не было. Но вечер получился чинный.

Батима подарила каждому по книжке и диску с записью стихов и песен на стихи Юрия Кузнецова.

Придя домой, я поставил диск на прослушивание. Ко мне присоседился шестилетний внук Артем, и когда очередь дошла до «Колыбельной», отнюдь не оцерковленный мальчик вдруг сказал: «Это любимая песня Бога».

Поэзия

01
Алексеева Анастасия, Москва
Твой жребий
 
Мы ищем смысла в этой жизни,
Стремительный водоворот
От колыбели и до тризны
Без остановки нас несет.
Мы верим, любим, знаем, плачем,
Святой надеждою живем.
С подругой ветреной, удачей
Идем по жизни мы вдвоем.
Жизнь всех ломает, проверяя
На прочность каждого из нас,
И все мы ходим тут по краю,
Сорваться можем хоть сейчас.
Во что я верю? Верю в Бога.
И эта вера мне дает
И смысл, и силы на дорогу,
Что за собой ведет вперед.
И мне не страшно обернуться
И с прошлым встретиться опять,
Воспоминания очнутся,
Но время не вернется вспять.
Что ищем мы по этой жизни?
У каждого ответ есть свой.
Итог подводится на тризне.
Творить судьбу – вот жребий твой!
 
02
Алёшин Сергей, Москва
* * *
 
Скользит луч света меж иконами,
Под сводами коснулся росписей,
Вошел проемами оконными
И осветил жилище Господа.
 
 
Повсюду свечи, запах ладана,
Спасенья ищем мы и истины.
На сердце заживают ссадины,
Готовы к исповеди искренней.
 
 
Мы нашей молимся Заступнице,
Ждем чудо от святых подвижников,
Что их усердием искупятся
Страдания и боль униженных.
 
 
Надежды чаша не осушится,
Взойдут, зазеленеют саженцы,
И вещая душа-послушница
Свой крестный путь пройти отважится.
 
 
Незримо дни вращает мельница
От Пасхи к Рождеству и Сретенью,
Мы верим, среди нас поселятся
И доброта, и милосердие.
 
 
И чувствуем своими душами,
Что мы в пути найдем пристанище,
И общая судьба грядущая
Придет, продлится и останется.
 
* * *
 
Ночь, звезды вновь на небосклоне,
Покойно, тихо на земле,
И ранний месяц заостренный
Меж звезд плывет на корабле.
 
 
И насладится невозможно,
Ни слушай сколько, ни смотри!
Мне кажется, что придорожный
Сад что-то затаил внутри.
 
 
Что там, разгадывать не надо.
Окутала собою даль,
Скрывает от чужого взгляда
Ночь тайную свою печаль.
 
 
Но словно вижу я воочью
То, что теряю в свете дня,
Надежды полон темной ночью
И веры в вечность бытия.
 
* * *
 
В мире тишина. Закат погас.
Россыпи на небе тысяч глаз.
Звезды смотрят, ожидая дня,
Как глаза покинувших меня.
 
* * *
 
Все, что ни есть: зеленый лес,
Торжественные звуки месс
Сквозь шелуху и пыль словес,
Что нам нашептывает бес,
Откроют тайный мир чудес.
И мы себе наперерез,
Отдернув темноту завес,
Увидим вечный свет небес.
 
* * *
 
И диск луны, и звездный мост,
Все было в мире до меня,
И я случайный странный гость
Бьюсь над разгадкой бытия.
 
 
Не все ли было мне равно,
Когда дано немного лет,
В какой цепи мое звено,
Куда мой путь, и где мой след.
 
 
Но столько встретил я чудес,
Что ветра чистая струя
На сердце сделала надрез,
Задав загадку бытия.
 
 
И чувствуя ее в себе,
И каждой клеткой ощутив,
Я обретаю смысл в судьбе,
Пред высшей тайною застыв.
 
Инаугурация
 
Когда страданиями чаша
Переполнялась в годы бед,
Взывали, что спасенье наше
В царе, – народ молчал в ответ.
 
 
Не зря чрез многие мытарства
Прошли правители след в след,
Венчаясь, претендент на царство
Стоит один – народа нет.
 
* * *
 
Настолько счастлив человек,
Насколько слеп, что он несчастен,
Талантом будет слыть свой век,
Пока не скажет слова мастер.
 
 
Он издает победный клич,
Не понимая поражений,
И в край, куда погонит бич,
Пойдет с улыбкою блаженной.
 
Какая ночь зимой!
 
Какая ночь зимой! Блестят
Снега, лежат на елях,
Пошили свадебный наряд
Они себе из тканей белых.
 
 
Шел снегопад. День был в чадре.
Просторы все ковром покрыты,
И небо в черном серебре,
Занесены тропинок нити.
 
 
Поздней утих. Отдал всю мощь.
И выросли на метр сугробы.
Сейчас стоит, какая ночь!
От поездов стук легкой дроби.
 
 
Какая тишь, и нет ветров.
Им день был отдан невеселый.
Но, словно из других миров,
Приходит ночь по чьей-то воле.
 
 
И в наступившей тишине
Мне больше ничего не надо,
Какая ночь дана и мне,
И длится после снегопада.
 
* * *
 
В распаханную настежь пашню
Падет на глубину зерно,
Подземных соков напитавшись,
В росток проклюнется оно.
Из лона гулкого, земного,
Побыв с собой наедине,
Впитав Божественное Слово,
Стих зарождается во мне.
 
03
Варварица Инна, Москва
День Победы
 
Свой первый в жизни праздничный салют
Я помню в День Победы в сорок пятом,
Всеобщим ликованием объяты,
Под треск ракет все к площади идут.
Мне третий год – мне не осмыслить до конца,
Зачем все обнимаются и плачут,
Что для меня победа эта значит —
Судьба в живых оставила отца!
Жизнь возвратилась на свои круги,
Я с мамой и отцом гуляю у реки.
Но далеко не всем девчонкам и мальчишкам,
Вот так же повезло, как мне, шагать вприпрыжку,
Держась за две надежные руки.
 
Колыбельная солдатки
 
День осенний угасает,
Дождь по окнам бьет.
Над Россией полыхает
Сорок первый год.
Но в уральской деревушке
Не слышна война.
Печка топится в избушке.
Вечер. Тишина.
Кот зевнул и выгнул спину.
За окном темно.
Мать читает крошке-сыну
Папкино письмо:
«Мой родной, с врагом постылым
Бьется папка твой,
Чтобы рос сынок счастливым,
Чтобы твой покой
Подлый враг не смел тревожить
Грохотом войны…»
Мать, читая, шепчет: «Боже,
Жизнь его храни!»
Треугольник нынче утром
Почтальон принес,
Расплылись в нем строчки мутно
От невольных слез.
Голос мамы убаюкал
Папкиным письмом.
Спит сынок, раскинув руки,
Безмятежным сном.
А над зыбкой сном тревожным
Задремала мать…
И не скоро им, возможно,
Предстоит узнать:
В день минувший, на рассвете,
Был жестокий бой.
Стал сынок солдатский Петя
Нынче сиротой.
 
Старая фотография
 
На старой карточке с потертыми углами,
Где мама молодая-молодая,
Счастливый старший брат прижался к маме.
У дочки в памяти она – другая:
Четыре первых года до войны
Перечеркнул один кошмарный день.
Там по дороге, где бегут они,
Скользит огромной хищной птицы тень.
Фашистский летчик снова сделал круг,
Вот он опять у них над головой!
Укрыться негде: ширь полей вокруг,
Да рев мотора и снарядов вой!
Песок дороги на зубах хрустит —
Накрыла мама дочку с головой.
Но только почему она молчит?
И не встает? И не бежит домой
От страшной птицы с дочкой на руках?
И что за пятна алые горят
На белой блузке в синих васильках?
О чем так плачет бабушка? И брат?
Потом брели по колкому жнивью…
Война отца и маму отняла.
И бабушка одна, за всю семью,
Их с братом поднимала, как могла…
Дочь держит карточку с потертыми углами,
И выплывает боль далеких лет.
Пусть дочь сейчас в два раза старше мамы,
Но срока давности у этой боли нет!
 
Старые раны земли
 
Зенитчице Раисе Александровне Исаевой
Гриб вырос у оврага, на краю, —
Красавец белый, царь грибов, бесспорно.
Срезая, с удивлением смотрю:
Овражек этот явно рукотворный!
Когда-то вырыт в форме буквы Z(ed),
Уже давным-давно зарос травою —
Немой свидетель тех геройских лет,
Что стали вечной славой боевою.
 
 
Наш светлый лес окопами изрыт,
Воронок между них земные раны.
Печальный след войны земля хранит
Десятки лет, как память ветеранов.
Окопы рыли женщины, юнцы
Несильными, упорными руками.
А за Окой сражались их отцы.
Там шли бои, и полыхало пламя
Врагом сожженных русских деревень,
Там городов оставленных руины!
С налетов начинался новый день,
А нашу землю рвали бомбы, мины!
Под стон берез земля взлетала ввысь,
И с корнем выворачивались елки,
И с визгом над окопами неслись
Снарядов смертоносные осколки.
Опять летят бомбить аэродром!
Под грохот, вой, свист пуль противно-тонкий
Врага встречали яростным огнем
Зенитчицы – вчерашние девчонки!
Пикирует у них над головой
Убийца «Юнкере», как исчадье ада!
И чтобы захлебнулся этот вой,
Его поймать в прицел девчонкам надо.
А вражья стая злее с каждым днем,
Поганит наше небо диким воем.
Девчонкам станет страшно, но потом,
Когда на время стихнет грохот боя.
Враг не топтал травы в родном лесу,
Но плоть земли его снаряды рвали.
От их осколков, тех, что смерть несут,
Окопы чьи-то жизни защищали.
Лишь сотня верст осталась до Москвы.
Враг за рекой. А ополченцы – между,
И стали наспех вырытые рвы
Последним самым рубежом НАДЕЖДЫ!
 
 
За рощей и сейчас аэродром,
За ним простор и синь приокских далей.
Сегодня представляется с трудом,
Что здесь когда-то люди погибали.
Но светлый лес окопами изрыт.
И всюду между них воронок раны.
Трагедию войны Земля хранит
Десятки лет, как память ветеранов!
 


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное