Колин Маккалоу.

Женщины Цезаря



скачать книгу бесплатно

Но и это свидание тоже радости не принесло.

Обычно в тех случаях, когда Сервилия приходила раньше, она всегда была уже раздета и ждала его в постели. Но не сегодня. Сегодня она, полностью одетая, сидела в кресле в его кабинете.

– Мне нужно кое-что обсудить с тобой, – объявила она.

– Неприятность? – спросил он, садясь напротив нее.

– Самая серьезная и, если подумать, неизбежная. Я беременна.

В его холодном взгляде появилось непонятное выражение.

– Понимаю, – проговорил Цезарь и пристально посмотрел на нее. – Это затруднение?

– Во многих отношениях. – Она облизала губы – верный признак нервозности, необычной для нее. – Как ты относишься к этому?

Он пожал плечами:

– Ты замужем, Сервилия. Значит, это твоя проблема, не так ли?

– Да. Но что, если это будет мальчик? У тебя нет сына.

– А ты уверена, что это мой ребенок? – быстро парировал он.

– В этом не может быть сомнения, – решительно ответила она. – Я уже два года не сплю в одной постели с Силаном.

– И в этом случае проблема остается твоей. Ради мальчика я бы рискнул, но я не могу признать его своим, если ты не разведешься с Силаном и не выйдешь за меня до рождения ребенка. А если мальчик родится, пока ты будешь замужем за Силаном, сын – его.

– И ты готов рискнуть? – спросила она.

Он не колебался:

– Нет. Моя удача подсказывает мне, что это будет девочка.

– Не знаю. Я не предполагала, что такое произойдет, поэтому не сосредотачивалась на том, кто это будет – девочка или мальчик. Теперь все решится само собой.

Цезарь оставался невозмутимым, а Сервилия вела себя так же, как обычно. Он с восхищением отметил это. Женщина держала себя в руках.

– В таком случае самое лучшее, что ты можешь сделать, Сервилия, – это как можно быстрее заманить Силана в свою постель. Надеюсь, вчера ты так и поступила?

Она медленно покачала головой:

– К сожалению, это невозможно. Силан – не мужчина. Мы перестали спать вместе не по моей вине, уверяю тебя. Он – импотент, и это обстоятельство приводит его в отчаяние.

Это известие вызвало у Цезаря реакцию: стиснув зубы, он со свистом выдохнул.

– Значит, твой секрет скоро перестанет быть секретом, – констатировал он.

Следует отдать ей должное, она не рассердилась, встретив в любовнике подобное отношение. Сервилия не назвала Цезаря эгоистом, равнодушным к ее положению. Во многих отношениях они были похожи, чем, возможно, объяснялся тот факт, что Цезарь не мог полюбить ее. В постели сошлись два рассудочных человека, всегда подчиняющие сердце холодной голове.

– Не обязательно, – сказала она и улыбнулась. – Я увижу Силана сегодня, когда он придет домой с Форума. Вероятно, я все же смогу сохранить мою тайну.

– Да, так будет лучше, особенно если учесть, что наши дети помолвлены. Я не отказываюсь отвечать за свои действия, но меня беспокоит мысль о том, что о нашей связи пойдут обычные слухи и это причинит боль Юлии или Бруту. – Цезарь наклонился, взял ее руку, поцеловал и улыбнулся, глядя ей в глаза. – Ведь это не обычная связь, не так ли?

– Ты прав, – ответила Сервилия. – Все, что угодно, только не обычная. – Она снова облизала губы. – Срок еще совсем маленький, так что до мая или июня мы можем продолжать.

Если ты хочешь.

– О да, – сказал Цезарь. – Я хочу этого.

– Потом, боюсь, мы не встретимся месяцев семь-восемь.

– Мне будет этого не хватать. И тебе тоже.

На этот раз она взяла его руку, но не поцеловала, а просто держала, улыбаясь ему.

– В эти семь-восемь месяцев ты можешь сделать мне одолжение, Цезарь.

– Какое?

– Соблазни жену Катона Атилию.

Он расхохотался:

– Занять меня женщиной, у которой нет шанса заменить тебя, да? Очень умно!

– Это правда. Я умная. Окажи мне услугу, пожалуйста. Соблазни Атилию!

Хмурясь, Цезарь стал обдумывать эту идею.

– Катон не стоит этого, Сервилия. Что он собой представляет в свои двадцать шесть лет? Я согласен, в будущем он может оказаться занозой у меня в боку, но я лучше подожду.

– Для меня, Цезарь, для меня! Пожалуйста! Ну пожалуйста!

– Ты так его ненавидишь?

– Достаточно, чтобы хотеть увидеть его разбитым на мелкие кусочки, – процедила Сервилия сквозь зубы. – Катон не заслуживает политической карьеры.

– Если я соблазню Атилию, это не помешает его карьере, как ты хорошо знаешь. Однако, если это так много для тебя значит, я согласен.

– О, замечательно! Благодарю тебя! – весело воскликнула она. Затем новая мысль пришла ей на ум: – А почему ты так и не соблазнил жену Бибула, Домицию? Уж ему-то ты с удовольствием наставил бы рога, он – уже опасный враг. Кроме того, его жена Домиция – кузина мужа моей сводной сестры Порции. Это также не понравится Катону.

– Я думаю, во мне есть что-то от хищной птицы. Предвкушение обольщения Домиции так приятно, что я все время откладываю это событие.

– Катон намного важнее для меня.

«Хищная птица, вот как? – думала она про себя, возвращаясь на Палатин. – Он, конечно, может считать себя орлом, но его поведение по отношению к жене Бибула – простая хитрость».

Беременность и дети были привычной частью жизни, и, за исключением Брута, Сервилия воспринимала их как нечто, что необходимо перенести с минимальными неудобствами. Брут – другое дело. Сын принадлежал только ей. Сервилия сама кормила его, сама меняла пеленки, купала его, играла с ним, развлекала. Ее отношение к двум дочерям было совсем иным. Сразу после рождения мать отдала их няням и почти забыла о них, пока они не подросли. Тогда Сервилия позаботилась дать им строгое воспитание, достойное римлянок. Но воспитывала она девочек без всякого интереса, без любви. Когда дочерям исполнялось шесть лет, она отдавала их в школу Марка Антония Гнифона, потому что Аврелия рекомендовала ее как наиболее подходящую для девочек. И у Сервилии не возникало причин жалеть об этом решении.

А теперь, по прошествии семи лет, у нее будет дитя любви, плод страсти, которая управляла ее жизнью. Ее чувство к Гаю Юлию Цезарю было таким интенсивным и мощным, что могло бы сойти за большую любовь. Но главным препятствием этому был он сам – его нежелание находиться во власти эмоций, возникающих в личных отношениях любого рода. С самого начала эта инстинктивная догадка спасла ее от ошибок, которые обычно совершают женщины, – от проверки его чувств до ожидания верности и открытого проявления интереса к чему-либо помимо того, что происходило между ними в скромной субурской квартире.

Поэтому, отправляясь к Цезарю, чтобы сообщить свою новость, Сервилия не ожидала, что известие о ребенке вызовет у него радость или пробудит в нем отцовские чувства. И она оказалась права, не позволяя себе надеяться на что-то. Новость не обрадовала Цезаря, но и не огорчила его. Как он сказал, это касалось только ее, а к нему не имело никакого отношения. Неужели она где-то глубоко-глубоко в душе лелеяла отчаянную надежду на то, что Цезарь захочет признать ребенка? Нет, Сервилия так не думала и домой шла не разочарованная и вовсе не подавленная. Так как у Цезаря не было жены, предстояло бы расторгнуть только один союз – ее с Силаном. Но стоит вспомнить, как Рим осудил Суллу за его скоропалительный развод с Элией! Сулле тогда было все равно, раз предмет его давней страсти, молодая жена Скавра, стала вдовой и теперь была свободна. И Цезарю было бы все равно. Конечно, в отличие от Суллы Цезарь имел некое понятие о чести, но не особенно возвышенное, поскольку оно было слишком тесно связано с самомнением. Цезарь определил для себя нормы поведения, которые включали каждый аспект жизни. Он не подкупал присяжных, не вымогал в провинциях, не был ханжой. Все это – не более и не менее чем гарантия того, что Цезарь сделает все наилучшим образом: он не будет прибегать к методам, облегчающим политическую карьеру. Его уверенность в себе была нерушима. Он ни на мгновение не сомневался в своей способности достичь желаемого. Но признать ребенка Сервилии своим, попросить ее развестись с Силаном, чтобы жениться на ней? Нет, он даже думать об этом не захочет. И Сервилия точно знала почему. Ведь это продемонстрировало бы другим патрициям на Форуме, что Цезарь находится в подчинении у человека ниже себя – у женщины.

Конечно, Сервилия отчаянно хотела выйти за него замуж, но не для того, чтобы Цезарь признал своим этого будущего ребенка, а потому, что любила его умом и телом, признавала в нем одного из великих римлян. Сервилия видела в Цезаре подходящего ей мужа, который не обманет ее ожиданий, чья политическая или военная карьера, чье dignitas могли еще больше повысить ее статус. В нем соединились и Публий Корнелий Сципион Африканский, и Гай Сервилий Агала, и Квинт Фабий Максим Кунктатор, и Луций Эмилий Павел. Он был плоть от плоти истинной патрицианской аристократии – квинтэссенция римлянина; он обладал огромным интеллектом, энергией, решительностью и силой. Идеальный муж для Сервилии Цепионы. Идеальный отчим для ее дорогого Брута.

Незадолго до часа обеда Сервилия явилась домой. Децим Юний Силан, как сообщил ей управляющий, был в своем кабинете. «Что же с ним случилось?» – думала она, входя в комнату. Силан сидел за столом, писал письмо. В свои сорок лет он выглядел на пятьдесят. Лицо прочертили глубокие морщины. Преждевременная седина сливалась с серым цветом лица. Силан стремился как можно лучше выполнять обязанности городского претора, но эта должность забирала у него последние жизненные силы. Его недомогание было непонятно до такой степени, что ставило под сомнение диагностические способности всех врачей в Риме. Общее мнение медиков сводилось к тому, что болезнь прогрессирует слишком медленно, чтобы делать вывод о наличии злокачественной опухоли. Причем никто не мог нащупать никакой опухоли, и печень его не была увеличена. Через год Силан уже мог бы выставить свою кандидатуру на должность консула, но Сервилия считала, что у супруга не хватит сил обеспечить себе успешную предвыборную кампанию.

– Как ты сегодня себя чувствуешь? – осведомилась она, усаживаясь в кресло у его стола.

Когда она вошла, он поднял голову, улыбнулся ей и теперь положил перо с явным удовольствием. Его любовь к Сервилии после десяти лет брака не угасла, но неспособность быть ей мужем терзала Силана куда больше, чем болезнь. Зная о слабости своего характера, он думал, когда болезнь обострилась после рождения Юниллы, что Сервилия обрушится на него с упреками и критикой. Но она ни разу ни в чем его не упрекнула, даже после того, как боль и жжение в животе по ночам заставили его спать в отдельной комнате. Любая попытка заняться сексом заканчивалась страшно смущающей его неудачей, и Силану казалось: если он удалится от жены физически, это будет более милосердно и менее унизительно. Он был способен только на объятия и поцелуи, но Сервилия в акте любви не проявляла сентиментальности, ей была неинтересна бесцельная сексуальная игра.

Поэтому Силан ответил на вопрос жены честно:

– Не лучше и не хуже, чем обычно.

– Муж мой, я хочу поговорить с тобой, – сказала она.

– Конечно, Сервилия.

– Я беременна, и ты прекрасно знаешь, что ребенок не твой.

Лицо Силана из серого стало белым, он покачнулся. Сервилия вскочила, быстро прошла к консольному столику, где стояли два графина и несколько серебряных кубков. Налила неразбавленного вина в один из них и подала ему, поддерживая мужа, пока он пил, чуть рыгая.

– О Сервилия! – воскликнул Силан, когда это стимулирующее средство возымело действие и она вернулась в свое кресло.

– Если это послужит тебе хоть каким-то утешением, – проговорила Сервилия, – это обстоятельство не имеет ничего общего с твоей болезнью и неспособностью. Если бы даже ты был неутомимым, как Приап, я все равно пошла бы к тому человеку.

У него брызнули слезы и покатились по щекам все быстрее и быстрее.

– Возьми платок, Силан! – не выдержала Сервилия.

Он вынул платок, вытер слезы.

– Кто он? – едва выговорил Силан.

– Все в свое время. Сначала я хочу знать, что ты намерен делать в данной ситуации. Отец ребенка на мне не женится. Сделать так – значит уронить свое dignitas, а это для него значит куда больше, чем я. Я не виню его, ты понимаешь.

– Как ты можешь быть такой рассудительной? – удивился он.

– Не вижу смысла вести себя по-другому! Или ты хочешь, чтобы я бегала, рыдала, кричала и сделала всеобщим достоянием то, что касается только нас?

– Думаю, нет, – устало ответил он и вздохнул, спрятав носовой платок. – Нет, конечно нет. Ведь это доказало бы, что ты – человек. Если что и беспокоит меня, Сервилия, так это отсутствие в тебе человечности, твоя неспособность понять слабость. Ты сверлишь как бурав, с мастерством опытного ремесленника.

– Это очень плохая метафора, – сказала Сервилия.

– Но именно это я всегда чувствовал в тебе – и, наверное, завидовал, потому что у меня самого нет этого качества. Я восхищен. Но это доставляет неудобство, поэтому не вызывает жалости.

– Не трать на меня своей жалости, Силан. Ты не ответил на мой вопрос. Как ты поступишь в данной ситуации?

Он встал, не отпуская спинки кресла, и медлил, пока не уверился, что ноги его держат. Затем несколько раз прошелся по комнате и наконец взглянул на нее. Такая спокойная, сдержанная, словно ничего не случилось!

– Поскольку ты не намерена выходить замуж за этого человека, полагаю, лучшее, что я могу сделать, – это на некоторое время вернуться в нашу общую спальню. Достаточное для того, чтобы все сочли ребенка моим, – сказал Силан, снова садясь.

Ну почему она не может хотя бы сделать вид, что благодарна ему, чтобы он увидел, как она расслабилась, как счастлива? Нет, кто угодно, только не Сервилия! Она совершенно не изменилась, даже выражение ее глаз осталось прежним.

– Это разумно, Силан, – произнесла она. – Будь я на твоем месте и в твоем положении, именно так я бы и поступила. Но никогда ведь не знаешь, как поступит мужчина, когда задета его гордость.

– Да, это задевает мою гордость, Сервилия, но я предпочел бы не уронить мою гордость, по крайней мере, в глазах людей нашего круга. Никто не знает?

– Знает он, но он будет молчать.

– Какой у тебя срок?

– Небольшой. Если мы опять начнем спать вместе, сомневаюсь, что кто-нибудь догадается по дате рождения ребенка, что он не твой.

– Вы, наверное, были очень осторожны, потому что я ничего не слышал, а всегда сыщется доброжелатель, который с удовольствием сообщит сплетню обманутому мужу.

– Слухов не будет.

– Кто он? – снова спросил Силан.

– Конечно, Гай Юлий Цезарь. Я не пожертвовала бы своей репутацией ради кого-то другого.

– Нет, конечно не пожертвовала бы. Его происхождение, говорят, так же высоко, как велик его детородный орган, – с горечью сказал Силан. – Ты его любишь?

– О да.

– Могу понять почему, как бы мне ни был противен этот человек. Женщины из-за него становятся дурами.

– Я дурой не стала.

– Это правда. И ты намерена продолжать видеться с ним?

– Да. Я не могу не видеться с ним.

– Когда-нибудь это выйдет наружу, Сервилия.

– Может быть. Но ни он, ни я не хотим, чтобы о нашей связи знали, поэтому мы постараемся избежать огласки.

– Думаю, за это я должен быть тебе благодарен. В любом случае меня уже не будет в живых, когда все откроется.

– Я не хочу твоей смерти, муж мой.

Силан засмеялся, но как-то невесело:

– И за это я тоже должен быть благодарен! Думаю, если бы это тебе было выгодно, ты постаралась бы ускорить мой уход.

– Это мне невыгодно.

– Понимаю. – Вдруг он вздрогнул. – О боги, Сервилия, ведь ваши дети официально помолвлены! Как ты надеешься сохранить эту связь в секрете?

– Не вижу, какую опасность представляют для нас Брут и Юлия. Они не видят нас вместе.

– Очевидно, вас никто не видит. Учитывая, что слуги тебя боятся.

– Да, это так.

Силан обхватил голову руками:

– Я хотел бы побыть один, Сервилия.

Она немедленно встала:

– Обед скоро будет готов.

– Только не для меня.

– Ты должен есть, – сказала она, направляясь к двери. – Я заметила, что после того, как ты поешь, боли на несколько часов ослабевают. Особенно когда ты хорошо поешь.

– Не сегодня! Уйди, Сервилия, уйди!

Сервилия ушла, вполне довольная разговором. Сама того не ожидая, она чувствовала к Силану что-то вроде благодарности.


Плебейское собрание обвинило Марка Аврелия Котту в казнокрадстве, наложило на него штраф, превышающий его состояние, и запретило селиться ближе чем за четыреста миль от Рима.

– Я теперь не могу поехать в Афины, – сказал он своему младшему брату Луцию и Цезарю, – но и мысль о Массилии мне претит. Поэтому, думаю, я отправлюсь в Смирну и присоединюсь к дяде Публию Рутилию.

– Компания куда лучше, чем Веррес, – сказал Луций Котта, пораженный приговором.

– Я слышал, что плебс собирается сделать Карбона консуляром в знак уважения к нему, – сказал Цезарь, криво улыбаясь.

– С ликторами и фасциями? – ахнул Марк Котта.

– Признаюсь, со вторым консулом легче сладить теперь, когда Глабрион уехал управлять новой, объединенной провинцией Вифиния-Понт, дядя Марк, но, хотя плебс имеет право раздавать тоги с пурпурной полосой и курульные кресла, я никогда не слышал, что он может жаловать империй! – взорвался Цезарь, дрожа от гнева. – Это все из-за азиатских публиканов!

– Оставь, Цезарь, – стал успокаивать его Марк Котта. – Времена меняются, это же так просто. Можешь назвать это реакцией всаднического сословия на притеснения Суллы. Мы ведь предвидели, что такое может случиться, и перевели мои земли и деньги на Луция.

– Доходы мы будем посылать тебе в Смирну, – заверил Луций Котта. – Хотя осудили тебя всадники, сенат тоже в этом поучаствовал. Я могу понять Катула, Гая Пизона и остальное охвостье, но Публий Сулла, его приспешник Автроний и вся эта свора старательно помогали Карбону. Да и Катилина тоже. Этого я никогда не забуду.

– Я тоже, – сказал Цезарь, стараясь улыбнуться. – Я очень тебя люблю, дядя Марк, ты это знаешь. Но даже ради тебя я не смогу сделать рогатым Публия Суллу, соблазнив эту ведьму, сестру Помпея.

Такое заявление вызвало всеобщий смех. Каждый с удовлетворением подумал о том, что Публий Сулла уже наказан – тем, что вынужден жить с сестрой Помпея, немолодой, некрасивой и очень любившей выпить.


В конце февраля Авл Габиний наконец поразил всех. Только он один знал, как трудно было сдерживать себя, заставляя Рим думать, что он, глава коллегии плебейских трибунов, – несерьезный, ничтожный человек. К нему относились не слишком доброжелательно: уроженец Пицена, ставленник Помпея. И все же Габиний не был «новым человеком». Его отец и дядя были сенаторами. Кроме того, в жилах Габиниев текло много всеми уважаемой римской крови. Авл Габиний мечтал сбросить с себя ярмо Помпея и стать самостоятельным политиком, хотя здравый смысл подсказывал ему, что он никогда не будет достаточно влиятелен для того, чтобы возглавить собственную фракцию. Скорее, Помпей Великий был недостаточно велик. А Габиний очень хотел стать союзником настоящего римлянина, ибо многое в Пицене и пиценцах раздражало его, особенно их отношение к Риму. Помпей для них значил больше, чем Рим, и Габинию было тяжело принять это. Но это было естественно! Помпей был некоронованным царем Пицена, и в Риме он тоже обладал огромным влиянием. Большинство пиценцев с гордостью следовали за земляком, который утвердил свое господство над людьми, считавшимися выше его.

Авл Габиний, красивый и статный, не желал иметь патроном Помпея. Разумеется, его выбор пал не на кого другого, как на Гая Юлия Цезаря. Много лет назад они познакомились при осаде Митилены и сразу прониклись друг к другу симпатией. С неподдельным восхищением Габиний наблюдал, как Цезарь демонстрировал свои экстраординарные способности. Многое подсказывало Габинию, что ему выпала привилегия считать своим другом человека, который однажды приобретет огромное значение. Другие тоже могут быть красивы, высоки, хорошо сложены, обладать шармом и даже иметь великих предков. Но Цезарь был наделен гораздо бо?льшим. Иметь такой мощный интеллект и в то же время быть храбрейшим из храбрых! Это выделяло Цезаря из толпы. Обычно очень умные люди усматривают в храбрости множество рисков. А Цезарь умел устранять все риски, грозившие любому его предприятию. Что бы он ни затеял, он всегда находил способ применить именно те свои качества, которые лучше всего служили осуществлению его цели. И у него имелась сила, которой у Помпея никогда не будет. Нечто неуловимое, что исходило от Цезаря и формировало мир вокруг него согласно его желанию. Цезарь не останавливался ни перед чем, ему был чужд страх.

И хотя за прошедшие после Митилены годы они мало виделись, мысль о Цезаре не давала Габинию покоя. Он твердо решил, что в тот день, когда Цезарь возглавит собственную фракцию, он станет одним из самых верных его сторонников. Но как ему выйти из числа клиентов Помпея, Габиний не знал. Помпей был его патроном, поэтому Габиний обязан работать на него, как всякий клиент. Все это значило, что своим выступлением Габиний надеялся больше поразить молодого и загадочного Цезаря, нежели Гнея Помпея Магна, Первого Человека в Риме, своего патрона.

Габиний не собирался говорить в сенате. С тех пор как права плебейских трибунов были полностью восстановлены, это необязательно. Лучше ударить по сенату без предупреждения и в такой день, когда никто не заподозрит грядущих великих перемен.

В комиции собрались всего около пятисот человек. Габиний поднялся на ростру, чтобы обратиться к ним с речью. Это был профессиональный плебс, политическое ядро, люди, которые никогда не пропускали собраний и могли дословно пересказать особенно яркие речи. Они помнили даже детали всех важных плебисцитов, проводимых за последние тридцать лет.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21