Кит Стюарт.

Мальчик, сделанный из кубиков



скачать книгу бесплатно

Зато он обладает очень своеобразным взглядом на мир, который я изо всех сил стараюсь припомнить всякий раз, когда стресс начинает зашкаливать, если я, например, заставляю его надеть не ту куртку или когда оказывается, что тарелка с макаронами, которые приготовила ему Джоди, на два градуса теплее нужной температуры. С точки зрения Сэма, мир представляет собой гигантский двигатель, который должен функционировать строго определенным образом, по предсказуемому сценарию, чтобы обеспечить его безопасность. Чтобы расслабиться, ему необходимо знать, в какое время и каким образом будет происходить все вокруг него, и даже тогда он должен постоянно держать палец на кнопке выключения.

Я смотрю, как Сэм бежит к нагромождению поваленных древесных стволов, на котором любит играть, и абсолютно точно знаю, как все будет развиваться. Он заберется на строго определенное дерево, пройдет по его стволу, потом, дойдя до конца, оглянется убедиться, что я смотрю. Немного подумает, не перепрыгнуть ли на соседнее бревно, но решит слезть и забраться на него с земли. Если на бревнах будет играть еще кто-то из детей, он спихнет его или ее с дороги – не потому, что он задира, а потому, что это механизм из поваленных стволов и он должен работать строго определенным образом. Присутствие другого ребенка – сбой в системе; спихнуть его на землю – все равно что запустить антивирусную программу: «Обнаружен ребенок. Запущена программа спихивания. Ребенок устранен. Внимание: ребенок бежит жаловаться родителям».

Я мог бы сейчас лазать по влажным бревнам вместе с ним, но не лазаю. Я никогда этого не делаю. Могу покачать его на качелях, могу подкинуть ему мячик, но участвовать в детских играх – увольте. Я не из таких папаш. Ну, вы их себе представляете – папаш в «конверсах» и футболках с Бэтменом, из кожи вон лезущих, чтобы продемонстрировать, какие они все из себя прикольные, способные на мальчишество и вообще лучшие друзья со своим ребенком. Они дурачатся, изливая на окружающих неумеренный задор, точно играют главную роль в живом представлении фильма «Большой» с Томом Хэнксом. На меня, который стоит поодаль и сканирует окрестности на предмет возможных опасностей, они косятся с подозрением. У меня с играми проблемы. Для меня это трудно. Настроиться на нужный лад. Расслабиться.

Смотрю, как Сэм карабкается по мокрым стволам, и уношусь мыслями в свое детство, в парк неподалеку от нашего дома, где мы с Джорджем подбивали друг друга забраться на самый верх детской лазалки. Джордж был на два года меня старше и смелее, не такой осторожный, как я. «Забирайся выше. Давай, Алекс». Вдруг понимаю, что уже начал забывать его голос. Внезапно меня охватывает острое желание схватить Сэма и не отпускать, унести его домой, к Джоди. «Береги его, Джоди, береги его», – хочется сказать мне.

И тут я вижу это: здоровую собачищу, то ли лабрадора, то ли кого-то в этом роде, которая несется к нам из-за кустов. Она пока что от нас метрах в пятидесяти, но явно заметила в траве наш мяч.

И желает играть. Черт. Выдвигаюсь в сторону Сэма, поначалу медленно, потом быстрее. Лучше перебдеть.

– Сэм, ты только не волнуйся, к нам бежит собачка, не хочешь отдать мне мячик?

Сэм оборачивается на мой голос, едва не поскользнувшись, и ахает от ужаса. Собака уже практически рядом с нами; она мчится со всех ног, заливаясь лаем. Сэм оборачивается с выражением ужаса на лице, потом спрыгивает с бревна и бросается ко мне. Ничего хуже и придумать было нельзя. Пес не может решить, то ли нестись за мячом, то ли догонять убегающего мальчика. Он яростно молотит хвостом. И решает, что за мальчиком гоняться интереснее.

– Сэм, Сэм, он просто хочет с тобой поиграть.

Бросаюсь к Сэму и, подхватив его на руки, становлюсь вполоборота от собаки, прикрывая его своим телом. Он трясется от ужаса и всхлипывает, повторяя:

– Нет, нет, нет!

– Все хорошо, – твержу я.

Собака подлетает к нам и с лаем принимается скакать на месте. Отпихиваю ее, крутя головой в поисках хозяина. Из-за кустов показывается средних лет женщина с поводком и мячиком в руках. Она улыбается. Это фирменная улыбка собачника. Она, кажется, говорит: «Я люблю собак, собак любят все, кто в состоянии в чем-то отказать моему песику?»

– Он просто хочет поиграть! – сообщает она. – Он любит детей.

– Вы не могли бы отозвать его? – прошу я так вежливо, как только способен, но с ноткой сдерживаемой ярости.

Ее тон изменяется.

– Он дружелюбный пес, он не кусается.

Сэм извивается у меня на руках, скуля и всхлипывая, пытается вырваться. Женщина громко прищелкивает языком, хватает пса за ошейник и тянет назад.

– Пойдем, Тимми, поиграем в другом месте.

Я смотрю, как она удаляется – совершенно явно даже не думая о том ужасе, который навела ее паршивая шавка, и что дело может быть куда серьезнее, чем просто мальчик, который не любит собак.

– Эй! – рявкаю я ей вслед. – Ваша сраная псина должна быть на поводке! Или правила не для вас написаны?

Она оглядывается, явно озадаченная моим взрывом.

– Ну хватит, – негромко говорю я Сэму, отводя со лба волосы. Он негромко всхлипывает, обхватив себя руками с такой силой, что побелели костяшки. – Хватит, сын, пойдем в кафе.

Уходя, я оглядываюсь и вижу группу ребятишек, которые перебрасывают друг другу летающую тарелку. Им явно весело и комфортно в компании; их родители сидят рядышком на скамейке, болтая и наслаждаясь солнечным днем. Чувствую мгновенный укол зависти к этим людям. Везет им.

– Папа, теперь в кафе?

– Да, мы идем в кафе.

– Можно мне вспененного молока?

– Да.

– Та собака была страшная. Она мне не понравилась.

– Я знаю.

Вот и погуляли.

Глава 4

В кафе относительно тихо. Приткнувшееся среди небольшого ряда магазинов, это одно из квази-хипстерских заведений, которые в последнее время начали возникать в округе как грибы после дождя с прицелом на мамаш из среднего класса, которые выросли на сериале «Друзья» и не мыслят себе жизни без «Центральной кофейни». Интерьер здесь выдержан в стиле знаменитого голливудского «Кафе 101». В углу стоит допотопный музыкальный автомат, а стены увешаны безвкусными изображениями знойных женщин и печальных наивных юношей в стиле шестидесятых. Сэма они просто завораживают. Мы занимаем наше обычное место в уголке – большой диван рядом с широким деревянным столом, заваленным старыми комиксами и журналами.

– Папа, почему у той тетеньки зеленое лицо? Папа, почему детей рисуют с такими большущими головами?

Говорю ему, что понятия не имею. Шестидесятые были тем еще времечком.

Себе заказываю капучино – лучший на всем Западе, если верить написанной мелом на доске перед входом записи. Кроме нее, там красуется еще цитата Тома Элиота: «Свою жизнь я измеряю кофейными ложечками», выведенная до омерзения затейливым почерком. Бариста, который – разумеется – носит усы в стиле киношных злодеев 1920-х годов и обтягивающую винтажную футболку, сквозь которую видно все ребра наперечет, приносит его мне, а потом подает Сэму подогретое молоко, устроив из этого целое представление.

– Покорнейше прошу, сэр, это наше лучшее вспененное молоко от лучших пенномолочных коров во всем Сомерсете.

Сэм восторженно хохочет. Здешний бариста – его кумир. Почему-то, несмотря на все его неумение общаться, Сэма завораживают обаятельные и уверенные в себе молодые люди. Он совершенно их не боится и даже смотрит им в глаза – а это для него очень большая редкость, даже со мной. Когда Сэм был малышом, Джоди водила его на обед в студенческую столовую: он смотрел на студентов, как зачарованный, а она в это время могла немного посидеть спокойно и передохнуть. Это странно, но мило. И плевать мне, что я выкладываю четыре фунта за наперсток горячего кофеина. Оно того стоит.

Теперь, когда мы устроились, было бы здорово, если бы я мог поболтать с Сэмом – расспросить его о школе, о доме, о маме, – но с ним этот номер не пройдет. Поболтать с Сэмом невозможно. В лучшем случае он будет кивать или мотать головой в ответ на прямой вопрос, вероятнее же всего – съежится и разволнуется. Это очень тонкий момент: я не знаю, как растормошить его, ничего не испортив. Вместо этого молча протягиваю Сэму свой айфон и беру со стола газету. Тут же успокоившись, он немедленно открывает свое любимое приложение, «Флайт трек», которое показывает текущее местонахождение коммерческих воздушных судов по всему миру. Стоит лишь притронуться к одному из крошечных значков-самолетиков, как на экране появляется окошко, сообщающее, откуда и куда он летит. Сэм просто одержим этой информацией. Со временем он выучил все основные авиакомпании, ключевые маршруты, расстояния между крупнейшими городами. Пожалуй, это его наиболее приближенный к «Человеку дождя» бзик. В основном внешний мир пугает его – ну или, по крайней мере, напрягает необходимостью справляться с бесконечными потоками непредсказуемых сенсорных стимулов, – так что, наверное, «Флайт трек» – его способ безопасно исследовать этот мир. Он любит сидеть и тыкать в экран, заставляя меня читать всплывающие данные. Иногда я показываю ему, где в этом месяце находится тетя Эмма. Это моя сестра. Она у нас перекати-поле. Ровно через два дня после того, как ей стукнуло восемнадцать, она села на самолет и больше не возвращалась. Сэму это не слишком интересно, но это моя попытка как-то очеловечить всю процедуру. Показываю на экранчике Торонто. На прошлой неделе Эмма выложила у себя на «Фейсбуке» несколько фотографий из этого города. Там она заснята с двумя другими женщинами, которые мне незнакомы, на туристском кораблике, на фоне тонкой, как игла, башни Си-Эн Тауэр. Выглядит она в точности так, как на всех своих фотографиях в «Фейсбуке»: счастливая, беззаботная, живущая одним мгновением. Но меня не проведешь. В ее глазах скрывается нечто такое, что я хорошо помню по далекому прошлому.

– Если бы она решила полететь в Лондон, в Хитроу, на это у нее ушло бы семь часов пятнадцать минут, – сообщает Сэм. – Вылет из международного аэропорта Пирсон. Можно лететь рейсом «Бритиш эйрвейз» или «Канада эйр». Почему она не возвращается?

– Ей нравится путешествовать. Она любит все новое.

На самом деле все далеко не так просто. Ей или нравится путешествовать, или страшно возвращаться домой. Думаю, скорее последнее. Впрочем, по ее нечастым имейлам трудно делать какие-либо однозначные выводы.

– Я вижу новое и здесь. А еще у меня есть гуглокарты. Я могу видеть новое на гуглокартах.

– Знаю, но это ведь не совсем то же самое. В гуглокартах нет ни людей, ни звуков, ни запахов…

– Мне всякое такое не нравится, – сообщает он. – У меня аутизм.

Мы оба смеемся над этой минуткой самосознания. В то время как я рассматриваю его состояние как нечто вроде злобного фантома, Сэм с радостью признает его – как правило, ради комического эффекта или чтобы выпутаться из затруднительного положения. Другие дети сваливают вину за разбитую тарелку, испачканный фломастером диван или таинственное исчезновение всего печенья из коробки на младших братьев и сестер. Сэм же заявляет: «У меня аутизм» – и невозмутимо снимает с себя всякую ответственность. Пожалуй, наверное, все-таки не стоило пытаться объяснить ему его состояние по аналогии с Невероятным Халком («Понимаешь, Сэм, Дэвид Бэннер не может ничего с этим поделать, потому что это все из-за гамма-лучей»).

Мы некоторое время сидим в молчании, а потом он вдруг сообщает:

– Мама купила мне «Иксбокс»!

– О, – говорю я. – О. Хорошо.

И меня немедленно одолевают сомнения. Сэм и без того достаточно замкнутый ребенок. Нужен ли ему лишний повод проводить время в одиночестве? Он и так почти постоянно играет сам по себе, даже в школе, – это часть его расстройства, или патологии, или как там полагается это называть. Он способен играть с другими детьми при условии, что они не мешают ему делать то, что он хочет, и не слишком часто пытаются с ним заговаривать. Друзья в его понимании – это те люди, которых он почти может выносить. Наверное, не так уж это и странно. У всех нас бывают подобные отношения. Если разложить социальное взаимодействие на составляющие, становится видно, насколько это все глубоко укоренившаяся привычка. Ты исполняешь некий перечень положенных действий: спрашиваешь у людей, как прошел их день, смеешься над их тупыми шутками, говоришь им: «Надо бы почаще встречаться». Но зачастую в глубине души ты при этом отчетливо понимаешь, что все это – взаимное лицедейство. Всего лишь ритуальный танец, череда повторяющихся социальных подергиваний. Ничего удивительного, что Сэма все это приводит в такое замешательство. Жить с аутизмом, насколько я понимаю, – это примерно все равно что не получить при рождении сборник правил. В понимании Сэма все остальные играют в эту огромную игру, а он должен выяснять правила по ходу действия. Это очень утомительно и для него самого, и для нас с Джоди – потому что вместо сборника правил у него мы. Нам приходится раз за разом объяснять ему все, снова и снова, и часть этих правил в его глазах навсегда останутся бессмысленными. Например, что вовсе не обязательно ляпать вслух первое, что приходит в голову. Только за последний месяц нам пришлось выкручиваться из щекотливых ситуаций, когда он сказал:

1) матери Джоди, страдающей варикозным расширением вен: «Что это за трубы у тебя на ногах?»;

2) нашей довольно тучной соседке: «У тебя лицо как желе»;

3) завучу школы на дне открытых дверей: «Папа говорит, что это отстойная школа».

Так что, думается мне, купить ему игровую приставку, чтобы он сбегал от жизни в игру, было не самой лучшей идеей. То есть я, конечно, даю ему поиграть на своем телефоне, но это же совсем другое дело: он любит приложения про самолеты и «Гугл Эйч»; по крайней мере, они имеют какое-то отношение к реальной жизни. В играх же игрок поставлен в центр вселенной и все, что бы ни происходило, крутится вокруг него. Это полная противоположность тому, что Сэму необходимо знать о жизни. Нет, я не сержусь на Джоди. Наверное, ей необходима хоть какая-то передышка от его нескончаемых вопросов – и его убийственных истерик.

– Что ж, поговорим про твой «Иксбокс» с мамой, – говорю я.

– Самолет, выполняющий рейс «VO-двести двадцать шесть» из Лондона в Нью-Йорк, сейчас летит на высоте тридцать семь тысяч футов, – отвечает мне Сэм.

Домой – в их дом (не знаю, могу ли я по-прежнему считать его своим) – мы возвращаемся в четвертом часу. Джоди успела прибраться и выглядит отдохнувшей и почти расслабленной. Свои непокорные кудри она упрятала в какое-то подобие пучка и валяется на диване с газетой.

– А вот и мой мальчик! Я скучала по тебе!

Она спрыгивает с дивана и обнимает Сэма.

– Он вел себя хорошо, – говорю я. – Возникла небольшая проблема с собакой в парке, но в целом он вел себя хорошо.

– Собака побежала за мной, – сообщает Сэм. – Мы пили вспененное молоко в кафе. Я играл во «Флайт трек» на папином телефоне. Папа сказал тетеньке с собакой слово «сраный». Я хочу есть.

Еще одно правило: в присутствии Сэма ни в коем случае нельзя ругаться. Он всегда запоминает такие слова и обязательно рассказывает об этом Джоди.

После того как я объясняю, что произошло, Джоди делает ему сэндвич с сыром и пиккалилли[3]3
  Пиккалилли – консервы, приготовленные из цветной капусты, корнишонов, зеленого горошка, перца, кабачков и некоторых других овощей, нарезанных на куски и замаринованных в уксусном соусе с добавлением муки, куркумы или горчицы, а также имбиря и перца чили.


[Закрыть]
 – никаких других он не ест. После этого он убегает играть в свой новый «Иксбокс».


Отношения Сэма с едой подчиняются определенным правилам. Его рацион состоит из четырех блюд, которые он согласен есть. Вот они.

Сэндвичи с сыром чеддер и пиккалилли (белый хлеб, никаких корок, никаких желтых следов пиккалилли по краям ломтиков хлеба).

Рыбные палочки с картошкой фри (строго «Бердз ай» или «Маркс энд Спенсер», и упаси вас боже предложить ему рыбные палочки из «Лидла»).

Вермишелевые колечки на тосте (время от времени он соглашается и на вермишель в виде букв, хотя никогда нельзя знать заранее, согласится он или нет, так что рисковать не стоит).

Запеканка из макарон с сыром (однако исключительно в исполнении Джоди. Когда готовлю я, еда летит в стену. Хотя, честно говоря, это вполне справедливая оценка моей стряпни).

Еще в этот список входят сухие завтраки, йогурт и нарезанные аккуратными кубиками фрукты. Подчеркиваю: аккуратными кубиками. Вам доводилось когда-нибудь в пять утра нарезать яблоки кубиками с ребром ровно один сантиметр? Это нелегко – в особенности когда принимает твою работу судья, по сравнению с которым Гордон Рамзи – образчик мягкости и снисходительности.


– Значит… у него появилась игровая приставка?

– Да, сын одной подруги отдавал. Видимо, старая модель. Я подумала, чем смотреть телевизор, пусть лучше играет ради разнообразия.

– А не получится так, что он окончательно уйдет в себя? Ну то есть ведь мы же пытаемся сделать так, чтобы он больше общался с другими ребятами.

– Я не ослышалась? Ты сказал «мы пытаемся»?

– Ты поняла, что я имею в виду.

– Да, я поняла, что ты имеешь в виду. Но, возможно, ему пойдет на пользу, если у него будут точки соприкосновения с другими детьми. В его в классе у всех есть приставки.

– Ну ладно, хорошо, извини. Но только чтобы никаких игр в ГТА, ладно?

– Ну нет, ГТА исключительно для мамочки. Я обнаружила, что гонять по улицам, врезаясь во все подряд, – отличная терапия.

Между нами царит хрупкое перемирие. Джоди принимается рассеянно подбирать с пола журналы и раскраски.

– Как ты? – спрашивает она.

– Нормально. Скучаю по тебе.

Она на мгновение замирает.

– Я тоже по тебе скучаю, – произносит она тихо, потом возвращается к уборке, точно усилием воли заставляя себя собраться. – Чем ты занимался?

– Да так, ерундой всякой: работал, телевизор смотрел. Ты же знаешь, у Дэна масса каналов на любой вкус.

– Новый сезон «Родины» даже не начинай. Редкостная бредятина.

– Черт, мне просто не верится, что ты смотришь его без меня!

– Я оказываю тебе громадную услугу.

– Может, когда я вернусь, начнем смотреть какую-нибудь из скандинавских криминальных драм, которые все нормальные люди уже посмотрели пять лет назад?

Повисает неловкое молчание. Кажется, я поторопился.

– Даже и не знаю, Алекс, когда это будет, – произносит она. – Я пока не готова принять тебя обратно.

– Знаю. Прости. Я со всем разберусь. Просто, знаешь, здорово было бы вернуться. Хотя бы ради того, чтобы ты перестала смотреть всякую дрянь.

Джоди вымученно улыбается:

– Ты всегда занят чем угодно, только не нами. А когда мы разговариваем, мы ругаемся. От этого только еще хуже. Помнишь, как мы ездили к твоей маме, когда Сэм был еще маленьким? Машина сломалась, и он рыдал на заднем сиденье, было темно, и дождь лил как из ведра. Но мы…

– Мы спели все песни из «Русалочки» подряд от начала и до конца. Я горланил «На глубине», пока менял шину.

– Мы справились? Справились. Превратили все в забаву. А теперь нам не до забав. Совсем не до забав.

– Я вымотался. Работа, недосып, и вообще…

И немедленно понимаю, что этого говорить не следовало.

– Господи, опять! – восклицает Джоди. – Ты твердишь, что завал на работе рассосется, но он никуда не девается. Ты приходишь домой на взводе, ты на взводе все выходные и идешь на работу по-прежнему на взводе. У меня нет сил выносить еще и тебя вдобавок к Сэму. Ты должен как-то с этим разобраться.

– Я понимаю. Я все понимаю, но…

– Нет, Алекс, никаких «но». Ты должен что-то сделать, иначе я не приму тебя назад. Я серьезно!

Она пытается не плакать, но я слышу слезы в ее голосе и вижу их в ее глазах, в ее больших карих глазах, которые десять лет назад поразили меня прямо в сердце. Они ничего не скрывают, и зрачки у них большие и темные, точно галактики. И я понимаю, что не могу. Не могу вынести то, что сейчас будет.

– Ты должен как-то разобраться со своей работой и с самим собой тоже, но прежде всего ты должен разобраться с Джорджем. Ты меня понимаешь?

И тогда я понимаю, что сейчас тоже заплачу. Потому что это невыносимая боль, которая, хотя и немного притупилась со временем, по-прежнему ходит ходуном под поверхностью, точно бескрайняя тектоническая плита. И внезапно я радуюсь, что Сэм занят своей приставкой и ему не придется опять стать свидетелем этого.


Потом я сижу с Дэном в «Олд шип инн», маленьком местном пабе за углом его дома. Одинокий реликт индустриального прошлого здешнего района, он со своим фасадом из выкрошившегося красного кирпича прямо-таки бросает вызов царству стали, стекла и бетона, которое теперь его окружает. Внутри кучкуются престарелые чудаки, а между ножками их табуретов дремлют собаки. Мы уже успели кое с кем из них познакомиться. Фред и Тони в шестидесятых работали в доках, перетаскивали грузы с кораблей в бесконечные пакгаузы. Теперь они коротают свои дни в этом баре, жизнерадостно травя байки о кошмарных несчастных случаях, которых повидали за время работы. Вот Элфи, который каждое второе воскресенье месяца устраивает рок-н-ролльные дискотеки. Он обут в неизменные голубые замшевые ботинки, купленные аж в 1957 году (и такие же облезлые от старости, как и он сам). В углу играет сам с собой в шахматы старина Сид, время от времени прикладываясь к полупинтовой кружке «Гиннесса». Не один ничего не подозревающий посетитель, проходя мимо, имел неосторожность хлопнуть Сида по плечу и предложить сыграть партию лишь для того, чтобы в результате быть обруганным или отпихнутым от стола. «Господи, – всегда говорит бармен. – Не лезьте к Сиду, когда он занят игрой». Ходит легенда, что он играет с призраком своей покойной жены. Возможно, он всего лишь хочет немного тишины и покоя.

Подобно своим завсегдатаям, этот паб тоже представляет собой жалкий пережиток прошлого, но, в отличие от домов, для обслуживания которых он был построен изначально, он, судя по всему, когда-то был включен в перечень зданий, обладающих исторической ценностью. Теперь он одиноко стоит среди современных домов, регулярно посещаемый лишь редеющей стайкой пенсионеров, которые еще помнят те времена, когда вокруг была викторианская застройка. И мной с Дэном. Мы ходим сюда из-за дешевого пива, а еще потому, что здесь продают добрые старые пакетики с чипсами. В новомодных сетевых винных барах и бистро, выросших вдоль набережной, вы чипсов не получите. За вашу кровную пятерку вам принесут микроскопическое блюдечко с оливками. Спасибо тебе большое, Европа, это все твои происки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8