Кит Стюарт.

Дни чудес



скачать книгу бесплатно

Дженна – совершеннейшая эмо и компьютерная фанатка. Она носит черные джинсы, черные футболки и гигантский черный балахон с капюшоном, даже когда на улице стоградусная жара. Она наполовину индианка, наполовину ирландка, и, по ее словам, этот культурный кошмар часто служит поводом для родительского осуждения. Она учится в параллельном классе, так что мы познакомились с ней только в прошлом году, когда обе начали заниматься драмой – попали в одну группу для занятий импровизацией и сразу подружились, изображая животных из зоопарка.

Дженна однозначно лучшая актриса в классе. Думаю, это потому, что ей постоянно приходится врать родителям. Они не разрешают дочери заниматься в драмкружке, хотя той очень хочется, поскольку считают, что это будет мешать учебе. Похоже, Дженну постоянно держат под домашним арестом, так что она в основном обитает в чатах и на форумах. Она первая из моих знакомых получила широкополосный доступ в Интернет, поскольку подключение через модем обходилось родителям в копеечку, и они решили: пусть уж лучше сидит в Интернете, чем будет напиваться или забеременеет. Зато у Дженны масса виртуальных бойфрендов, с которыми она вместе играет в «Final Fantasy XI». Мы не совсем понимаем, что там происходит, но стараемся успокоить ее, когда она говорит, что Олаф Владыка покинул ее ради лесной эльфийки или что-то типа того. Но разве я могу ее судить? У меня никогда не было бойфренда. Я слишком апатична, чтобы заморачиваться с мальчиками.

Как бы то ни было, мы решили регулярно собираться для обсуждения книг и пьес, поскольку это единственная часть подготовки к выпускным экзаменам, которой можно заняться на летних каникулах. Когда мы наконец добираемся до текста, наступает очередь Дженны.

– Чего я не понимаю, так это того, что Джейн на протяжении всей книги борется с патриархальным укладом, а что она делает потом? По сути дела, выходит замуж за этот патриархальный уклад.

– Рочестер – представитель патриархального уклада? – удивляется Дейзи.

– Ну давай посмотрим: он богатый и влиятельный, у него есть большой особняк и слуги. Он пренебрегает своей дочерью и запирает жену в мансарде. Так что да, Дженна.

– Но Джейн по-настоящему любит его, только когда он слабый, и ей приходится проявить твердость и спасти его, – возражаю я. – Итак, она побеждает патриархальный уклад и предъявляет права на Рочестера.

– Веский довод, – признает Дженна. – Мне действительно нравится Джейн, но она постоянно думает и, видать, измучена этим.

– А еще все ее подруги и однокашницы умерли от туберкулеза, – добавляет Дейзи. – Это, наверное, сильно напрягало. Люди были такими болезненными.

– Могу себе представить, – говорю я.

– Ох, черт! Прости.

– Не важно, все нормально.

Некоторое время мы продолжаем читать, но тут Дженна, уткнувшись в открытую книгу, начинает хохотать.

– Извини, извини, я просто вспомнила о том, как ты отключилась на сцене.

– Ах, спасибо!

– Нет, хочу сказать, это было ужасно, но…

– Господи, какой провал! Я так смущена.

– Перестань! Ты настоящий ас!

– Как ты сейчас себя чувствуешь? – спрашивает Дейзи.

– Не знаю.

Хорошо. То есть я сильно устаю, но это фигня, ничего нового. Только не говори папе.

– Я тоже все время какая-то утомленная, – вздыхает Дженна. – Не знаю почему.

– А я знаю, – замечает Дейзи. – Ты каждый вечер смотришь по восемь серий «Баффи – истребительница вампиров» до трех часов ночи.

– Я обожаю Спайка. Почему мои бойфренды не могут быть беспутными вампирами-симпатягами?

– Ты хочешь сказать, бессмертными? – переспрашиваю я.

– Я сказала именно то, что хотела сказать.

– Да ладно, – вздыхает Дейзи, отковыривая с ногтей лак. – Ты ведь никогда с ними не встречаешься.

– Нам стоит посмотреть фильм «Джейн Эйр». – Я пытаюсь вернуть разговор к учебе. – Тогда нам не придется еще раз читать книгу. Он на DVD?

– Я уже смотрела черно-белый фильм с этим…как его… Орсоном Уэллсом. Страшная чушь!

– Это же классика, тупица.

– Сама ты тупица! Давайте посмотрим версию с Кейт Уинслет.

– О господи, Дженна, она снималась не в «Джейн Эйр», а в «Разуме и чувствах».

– Это тоже в нашем списке литературы?

– Нет! Боже, я хочу выйти из этого кружка чтения!

– Когда окончу школу, то завяжу с книгами, – заявляет Дженна. – Через десять лет никто не будет такого читать. Это все чушь собачья! Через десять лет я буду жить в виртуальном мире.

– И что тут нового? – спрашивает Дейзи. – Через десять лет я буду путешествовать по югу Италии в машине с автоприцепом в компании Мэтью Макконахи. А ты, Ханна?

Они смотрят на меня. Я откидываюсь назад и швыряю книгу через всю комнату. Она падает с глухим стуком.

– Что случилось? – спрашивает Дейзи.

– Ничего! – чересчур громко отвечаю я. – Просто мне надоело читать эту чушь. Чему нас может научить «Джейн Эйр»? И зачем, блин, папа повесил на мою доску объявлений эту чертову анкету?!

Я встаю, срываю листок с доски и бросаю в корзину для бумаг.

– Что ты делаешь?! – возмущается Дейзи. – Она тебе пригодится в следующем семестре!

– Ханна, почему ты бесишься? – задает вопрос Дженна.

– Я не бешусь, отстань! Со мной все в порядке.

– Нет, не в порядке. Мы твои подруги и хотим знать, что происходит.

– Это из-за Кэллума? – хихикает Дейзи. – Хочешь, приглашу его на свидание с тобой?

– Господи, нет! Чушь! Принесу чего-нибудь попить. Чего хотите?

– Только не твой долбаный фруктовый чай! – восклицает Дженна. – На вкус он как слабая «Райбена», смешанная с песком. Я выпью воды. Пытаюсь не засорять организм, поэтому пью только чистые напитки.

– У твоего папы есть водка? – интересуется Дейзи.

Выйдя из комнаты, я останавливаюсь на площадке и слышу, как они тихо разговаривают. Своим до смешного громким шепотом Дженна говорит, что у меня бледный вид. Дейзи соглашается. Я спускаюсь вниз, потому что не хочу больше слушать. Неприятно, когда твои подруги за спиной говорят о тебе всякие гадости. Но когда они втихаря беспокоятся о тебе, это просто бесит.

Позже, после их ухода, я ложусь в постель и прислушиваюсь к летним звукам на улице. В водосточном желобе над моим открытым окном чирикают воробьи, лает соседская собака, дети в соседнем парке плещутся в «лягушатнике». Жизнь вокруг продолжается, но она такая спокойная, такая далекая. Я воображаю себе, что уплываю от всего этого. Не знаю, спала я или просто дремала, но вдруг наступает вечер. Голубое небо темнеет, заполняясь нависающими серыми облаками. Облака напоминают зазубренные скалы. Я встаю, у меня кружится голова. Все в комнате тускнеет.

– Ох, блин!

Я ищу свой телефон, но он остался внизу. Тяжелыми шагами я выхожу на площадку, бросаюсь к перилам, но почему-то промахиваюсь. О черт, кажется, я лечу! Но нет, не лечу. Падаю. Ступени несутся мне навстречу так быстро, что меня мутит.

Бах!

Я пропала. Превратилась в ничто.

– Папочка! Помоги! – произносит чей-то голос.

Том

Вечером я вышел из театра и, сев в машину, поехал по аллее, освещенной золотисто-коричневым солнечным сиянием. Через несколько сот ярдов показалась вереница местных магазинчиков, необъяснимым образом ставших официальным местом сборища тинейджеров. Я поискал глазами Ханну, но вместо нее увидел ее подруг, Дженну и Дейзи, оживленно болтающих о чем-то, сидя на стене у газетного киоска. Я слегка посигналил, вспугнув их. Дженна выразительно заверещала, но потом, заметив меня, помахала рукой. Я подъехал к тротуару и опустил стекло.

– Извините! – прокричал я, когда они подошли.

– Мистер Роуз, вы напугали меня до усрачки! – воскликнула Дженна. – То есть я хотела сказать, до смерти. Простите.

– Ничего страшного. Ханна дома?

– Угу, – ответила Дейзи. – Мы изучали «Джейн Эйр».

– А-а, ну разумеется, – произнес я. – Как там она?

– Мне кажется, хорошо, – ответила Дженна.

– Мне она показалась чуточку утомленной, – добавила Дейзи. – Она велела вам ничего не говорить, но мы чуток волнуемся.

– Думаю, она все еще переживает по поводу того вечера в пятницу, – сказал я. – Уверен, с ней все в порядке.

Я припарковался на подъездной дорожке и поднялся на крыльцо. На коврике у порога лежали нераспечатанные письма – выписка из банковского счета и что-то в коричневом конверте от местного совета, скукотища. Взяв почту, я отпер входную дверь и уже собирался крикнуть «привет», но, заглянув в прихожую, едва не задохнулся от ужаса.

У подножия лестницы, свернувшись клубком, лежала Ханна, словно по пути вниз упала, неожиданно сморенная сном. Но это был не сон. Абсолютно бледное лицо, тяжелое, хриплое дыхание. Из ранки на голове на нижнюю ступеньку тонкой струйкой текла кровь.

– О господи, Ханна! – простонал я.

Я опустился рядом с ней на колени, не зная толком, можно ли ее трогать и тем более двигать. Слева на голове у нее была видна глубокая рана, прядь волос намокла от крови, которая – о ужас! – продолжала сочиться. Ханна лежала совершенно неподвижно, как неживая. Меня охватил приступ паники. Я сбегал в гостиную и, сняв трубку, набрал 999.

Через восемь минут подъехала «скорая». Парамедик, крепкий мужчина, даже более крупный, чем Шон, быстро прошел мимо меня и, наклонившись к Ханне, пощупал пульс у нее на запястье, потом на шее и осмотрел голову. Он спросил, как ее зовут, и я назвал имя.

– Ханна! – громко произнес он. – Ханна, ты меня слышишь?

Появилась женщина-парамедик с носилками. Я отошел к двери в гостиную, чувствуя себя бесполезным и несчастным. Мужчина наложил на голову Ханны марлевую повязку, сквозь которую снова проступила кровь.

– Давайте перенесем ее, – сказал он, затем повернулся ко мне. – Вы едете с нами?

– Да. Да, я… Да.

Я оглядел гостиную – не знаю зачем. Потом вышел вслед за ними из дому, в рассеянности даже не захлопнув дверь.

Позже я узнал, что ее закрыл сосед. Целая толпа смотрела, как уезжает «скорая». Я их не заметил.


Перед шестым днем рождения Ханны я предложил ей устроить праздник в театре. В этом был свой смысл, поскольку там много места и дети могли бы шуметь, сколько им захочется. Она кивнула, но без особого энтузиазма. Через несколько месяцев после постановки диагноза нам удалось нормализовать ситуацию. Прием бесчисленных таблеток стал еще одной повседневной обязанностью. Но по прошествии года реальность этой ситуации стала для нее более ощутимой. Она по-прежнему не вполне понимала, что происходит, но знала, что это серьезно. Доведенный до отчаяния, я вспомнил, как год назад она была счастлива увидеть фей, и подумал: если у нас будет театр, то мы поставим пьесу.

Я всегда писал сценарии. Будучи подростком, я штудировал в местной библиотеке все руководства по их сочинению. Позже, при обучении драматическому искусству, я прослушал все доступные практические курсы. Большинство моих соучеников были помешаны на кино, и каждый хотел стать вторым Феллини, Полом Шредером или Уильямом Голдманом, а вот я был одержим Гарольдом Пинтером, Джимом Картрайтом и Кэрил Черчилль – тем, как они использовали сокровенную конфронтационную природу театра для выражения своей политической и эмоциональной ярости. После окончания университета я стал соучредителем самого неудачного в истории британской драмы передвижного театра, для которого мы намеревались писать и ставить оригинальные произведения. Была середина восьмидесятых, тогда театр еще действительно что-то значил. Но со мной этого не произошло. Ну что ж, вероятно, жалеть не стоит.

Итак, Ханне было шесть, когда мы поехали на автобусе на ее первое ежегодное обследование сердца. По пути в Бат, пока автобус катился по оживленному шоссе, Ханна сидела тихо, прислонившись головой к немытому окну. Я размышлял о том, что мне делать. Что сделать, чтобы ситуация стала более приемлемой?

– Хочешь, поставим на твой день рождения пьесу? – спросил я. – Если в театре будет твой праздник, то нам нужна пьеса.

Впервые за время поездки она повернула ко мне лицо:

– О да! Мы можем поставить сказку?

Слабая вспышка энтузиазма.

– Конечно, – откликнулся я, стараясь не дать этой вспышке погаснуть. – Почему бы и нет?

Врач-консультант сказал нам, что состояние у нее стабильное, но необходимо продолжить прием лекарств и ежегодно проходить обследование. Ей трудно было это понять. Вернувшись домой, я попросил нашу драматическую группу помочь нам. Большинство согласились, они были рады посвятить несколько часов своего драгоценного времени на разучивание, репетиции и представление десятиминутной пьесы, которую мы еще даже не сочинили. Вот как все это происходило. Таким путем мы надеялись вернуть Ханну в наш мир.

Милая Уиллоу!

Хочу рассказать тебе кое-что еще о пьесах, которые папа ставил для меня в театре на мои дни рождения. Ты знаешь, что у каждого супергероя есть история происхождения? Что ж, хотя я и не супергерой, вот моя история.

Первый раз на мои шесть лет мы поставили «Русалочку». Я смотрела диснеевский мультик, но помню, как меня раздражало, что сказку Андерсена превратили в такую прилизанную, слащавую и невыразительную историю. Я предпочитала более мрачную и печальную историю из моей старой книги. В ней, для того чтобы стать человеком и выйти замуж за прекрасного принца, молодая русалка отдает свой голос морской колдунье, однако принц влюбляется в другую женщину, и благодаря чарам колдуньи русалке предстоит умереть в день их свадьбы. В последнюю минуту сестры русалки добиваются от колдуньи отсрочки приговора. Если перед свадьбой принца она заколет его кинжалом, то снова превратится в русалку и будет спасена. Перед ней стоял ужасный выбор: пожертвовать его жизнью или своей собственной. Даже в шестилетнем возрасте эта жестокая трагедия казалась мне правдивее, чем поющие омары и хеппи-энд.

Папа составил примерный план пьесы, а Салли стала работать с актерами. Они много импровизировали. Это было частью магии. В день рождения папа привез в театр меня и моих друзей, а исполнители привели своих родных. Тед с Анджелой приготовили для всех чай и пирожные – получился маленький совместный праздник. Наверное, это выглядело немного странно, но нам казалось нормальным. Нет, не просто нормальным, а замечательным.

Я помню лишь небольшие кусочки пьесы. Например, что в задней части сцены висели голубые простыни и на всех прожекторах были синие и зеленые фильтры, создающие ощущение призрачного подводного мира. Камил соорудил остов деревянного корабля, на котором должен приплывать принц. Два человека держали по краям сцены длинное полотнище прозрачной органзы, которое они колыхали, изображая волны.

А самое главное: я помню, как в нашу группу затащили Маргарет. Бывало, она каждый день приходила в театр и просто пила чай в кафе, что в фойе, но однажды папа попросил ее присмотреть за мной, пока он помогал разгружать какие-то доставленные товары, и мы с ней душевно поболтали. Вот тогда я узнала и полюбила ее. Я упрашивала ее присоединиться к драмкружку, чтобы быть в ее компании на репетициях, и она согласилась, но сказала, что хочет просто сидеть в зрительном зале и смотреть. Никто не возражал. Я, бывало, проберусь к ней со своими книгами в надежде, что она мне их почитает, – и она читала. Читала Маргарет прекрасно, подражая голосам персонажей, наполняя страницы жизнью и юмором. Папа услышал ее и предложил пройти прослушивание на роль, но она не захотела. «Я хочу просто смотреть, – ответила она. – Хочу просто быть здесь».

Но когда мы разрабатывали пьесу, я сказала папе:

– Пожалуйста, пусть Маргарет станет морской колдуньей.

Он рассмеялся и сказал, что вряд ли предложит ей такое и что, пожалуй, это не слишком лестное предложение для пожилой леди.

Так что я сама ей предложила:

– У тебя хорошо получится, потому что морская колдунья смешная и озорная.

Она согласилась, заметив, что это действительно на нее похоже.

Когда об этом узнал папа, то рассердился на меня, но Маргарет отмахнулась от него:

– Меня просто невозможно обидеть. Если моей девочке нужна колдунья, у нее будет колдунья.

Папа спросил, есть ли у нее опыт актерской игры, и она ответила:

– Чуть-чуть, но это было давно. Не уверена, что легко запомню роль. Память иногда меня подводит.

Папа просил ее не волноваться, говоря, что это короткая пьеса для друзей и родственников, что текста немного и ей помогут, если что-нибудь пойдет не так. Мы всегда так делаем, добавил он.

Маргарет сомневалась, хорошо ли зрителю становиться актером. Я очень ясно помню ответ папы:

– Понимаете, в этом и заключается магия театра. Каждый в этом зале – исполнитель.

Маргарет поведала нам одну из своих историй – о том, как побывала на лондонской премьере мюзикла «Волосы» в 1968-м.

– В конце мы все поднялись на сцену с актерами. Я танцевала с Жа Жа Габор, – говорила она.

Не думаю, что папа ей поверил, но тем не менее посмеялся. Он сказал Маргарет:

– Дора шьет удивительный костюм морской колдуньи для нашей пьесы. Думаю, он вам подойдет.

В конце концов Маргарет объявила, что снова попробует играть на сцене.

Представь себе, Уиллоу: сыграла она потрясающе.

Дора соорудила для морской колдуньи чудовищное бальное платье с огромной юбкой, к краю которой были приделаны восемь длинных щупалец из вспененного полиэстера. Маргарет разгуливала по сцене, скрипучим голосом произнося свои реплики, пугая и развлекая всех, включая актеров, особенно Рейчел в роли Русалочки. В конце представления Маргарет подошла к моему папе и поблагодарила его:

– Никогда не думала, что снова буду играть. Это замечательный сюрприз.

Ее возвращение в театр было бы самой незабываемой частью того вечера, если бы не произошедшее позже, в кульминационный момент представления. Это было нечто, о чем мне удалось надолго забыть, нечто, приближения чего никто не заметил.

В кульминационный момент пьесы Русалочке предстоит сделать выбор: убить принца или позволить свадьбе состояться и погубить себя. Что ж, мы знаем о том, что должно произойти, верно? Русалочка не может заставить себя причинить вред своему драгоценному возлюбленному и исчезает с разбитым сердцем в море.

Так должна была закончиться наша постановка. Но этого не произошло. Охваченный сиюминутной эмоцией, из зрительного зала Русалочке прокричал чей-то голос:

– Нет, не умирай!

Это был мой голос, Уиллоу. И, не отдавая себе в этом отчета, я уже бежала на сцену…


Хочешь знать, что случилось потом? Буду беспощадной и заставлю тебя немного помучиться от этой интриги. Чтобы узнать, в чем дело, тебе придется продолжать читать мои письма.

Ханна

Я в клинике Бата. Не помню ни как я сюда попала, ни того, что случилось. Знаю, что тут замешана лестница и теперь у меня на голове шесть швов. Папа нашел меня в коридоре лежащей в луже крови, как будто я жертва резни из ужастика. Возможно, теперь я похожа на невесту Франкенштейна, но пока в зеркало не смотрелась.

Все это случилось вчера. Сегодня утром после паршивого сна меня повезли в кардиологию на обследование, потому что, очевидно, «нехорошо» отключаться дважды за пару дней. Когда у вас проблемы с сердцем, вы близко знакомитесь с двумя процедурами: эхокардиограммой и электрокардиограммой. Первая – что-то вроде УЗИ беременных женщин, только ищут не ребенка, а неплотные сердечные клапаны, а это совсем не так привлекательно и волнующе. К тому же вам не дарят снимок. Когда снимают электрокардиограмму, вы лежите в пустой белой комнате, дрожа от холода, а медсестра обкладывает вам всю грудь датчиками, измеряющими сердечный ритм. Приходится надевать больничный халат задом наперед, и я чувствую себя уязвимой и смущенной. Но потом к этому привыкаешь.

Сейчас я лежу в отделении кардиологии, привязанная к монитору Холтера, напоминающему игровую приставку, только измеряющему сердечный ритм, вместо того чтобы играть в тетрис. По сути дела, приходится таскать на себе эту чертову штуковину двадцать четыре часа в сутки. Жаль, на ней не поиграешь в тетрис.

Я чувствую какое-то оцепенение. Может, из-за местной анестезии, которую применяли при наложении швов, но, скорее всего, дело не в ней. В мои пятнадцать мне следовало бы слоняться по городу с друзьями, или бездельничать перед теликом, или очумело менять свой статус в MSN. Но я не должна лежать в больничном отделении, пристегнутая к кардиомонитору! И все же я здесь, смотрю, как часы отсчитывают время до прихода папы.

У меня кардиомиопатия. Я научилась писать это слово только в девять. Точнее, дилатационная кардиомиопатия. Это заболевание влияет на стенки сердца, то есть сердечный ритм у меня неравномерный и кровь накачивается неэффективно. Иногда люди не знают о своем заболевании и могут никогда об этом не узнать. Иногда человек внезапно умирает. Я нахожусь где-то между этими двумя крайними возможностями, хотя, к несчастью, склоняюсь к плохому концу. К смерти. Если лекарства действуют, то при условии регулярных обследований есть шанс, что со мной все будет хорошо. Но не исключен также и вариант, при котором что-то вдруг пойдет не так и – бац! – остановка сердца. Когда ты молода, то наихудший сценарий таков: крутые девчонки не станут твоими подругами, а родители не пустят тебя в день рождения на рок-концерт мужской группы. Мой наихудший сценарий – отключиться на уроке физкультуры и больше не проснуться.

Простите. Больница всегда выбивает меня из колеи.

Вчера вечером папа уехал домой, а сегодня в одиннадцать, едва начались часы посещения, он уже тут как тут – машет из-за двери в палату. На лице у него обычная широкая улыбка, но вид помятый и усталый, волосы всклокочены, как у Никки Сикса после реабилитации. Когда папу впускают, он бросается вперед и простирает ко мне руки. Я цепляюсь за них, стараясь не заплакать от радости. Потом он случайно задевает мою голову, и я отшатываюсь от боли.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9