Кирилл Рожков.

Джульетта и духи



скачать книгу бесплатно

Чудный свет кругом струится,

Но не греет, не дымится,

Диву дался тут Иван:

«Что, – сказал он, – за шайтан!

Эко чудо огонек!»

Говорит ему конек:

«Вот уж есть чему дивиться!

Тут лежит перо Жар-птицы,

Но для счастья своего

Не бери себе его.

Много, много непокою

Принесет оно с собою».

(П. Ершов, «Конек-горбунок»)


Так манят облака в чужие берега, 

А я поранилась тобой нечаянно. 

А я сама себя сломала пополам, 

Влюбилась так в тебя отчаянно. 

Я так ждала тебя, узнала по шагам, 

А я твоя – твоя случайная.

(С. Лобода)


Галю иногда называли Джульеттой – после того, как тогда они с Борисом Коробковым сыграли в университетском спектакле по знаменитой пьесе Шекспира. Постановку организовали в полуподвале дома культуры, где и находился зал со сценой.

Галя помнила, как спускалась она на репетицию по темноватой лестнице и видела, как на промежуточной лестничной площадке смотрели на нее блестящими круглыми зраками несколько стоящих там двигателей. А на следующей неделе всё изменилось – вместо нескольких моторов на опустевшей площадке находилось лишь большое ведро, белеющее подтеком краски, и рядом – косо прислоненная к стене доска.

Повернув вправо от лестницы, Галя неожиданно попала на палубу деревянного корабля. Над ней нависали холщовые паруса, стянутые манильским канатом. Справа примостился штурвал, будто солнце с лучами, только коричневое, и живописное сооружение из бочек для рома или засоленной рыбы. И почти с такими же складками, как на парусах, далее, фоном, висел занавес.

Наверное, это была декорация предыдущего спектакля. И Галя примерила висевшую на древке шляпу со слегка загнутыми вверх полями, сиреневого цвета, с желтой тонкой лентой. И уловила звуки выступающих по другую сторону, в другой части ДК. Там играл баян и танцевал юный ансамбль «Сосёнка». Затем их сменили как раз приехавшие префект и два его помощника по социальной сфере – детско-музыкальная часть по сути предваряла их беседу с народом. Многие родители с детьми стали спешно собираться, объясняя чадам: «Дальше уже тебе не будет интересно – будут говорить взрослые дяди!» В зале в результате остались в основном люди седовласые. Но звучали их активные голоса, тонкие, толстые, скрипучие. Сыпались вопросы префекту, представшему перед публикой, и слушались его ответы. Там присутствовал и Галин дедушка, а мама Альбинки Аметистовой с Христофорчиком, наверное, тоже уже ушли.

А во время той постановки «балкон» для знаменитой сцены как раз находился там, где раннее располагались «леера?» бутафорского корабля (вернее, части его). И вихрем влетел на него темной струящейся накидкой Бориска-«Ромео», и подхватил вихрем же Галю-«Джульетту». Она помнила его крепкие руки, сладко и захватывающе стиснувшие ее плечи, – сильно, но не больно, – его горящие глаза и почти потайную улыбку.

А далее она мало что помнила – удары сердца зашкаливали в молниеносно разворачивающихся сценах. И только потом она услышала аплодисменты, и – как с чувством кричала из третьего ряда Майка Броу: «Браво, Галюня!» И сердце стучало уже где-то почти над головой, и она понимала только, что всё удалось, и за руку ее аккуратно держит всё тот же Ромео-Борька, и они стоят в цепи других университетских актеров-любителей – с их курса и не только – и кланяются залу, гремящему овациями…


Седой Каменидзе сидел на бревнышке над высоким обрывом, откуда открывался вид на море и длинную песчаную косу с фигурками людей и реденькими шатрами палаток. Между пляжем и ступенчато поднимающимися скалами пролегала лента шоссе.

Он смотрел на солнце, которое было сейчас неестественно розовым и очень четко очерченным, будто вырезанным из бумаги кружком, и плыло к утесу слева.

Каменидзе курил сигару, флегматично вспоминая минувший день – как они приняли в свой большой дом новое семейство, тоже, как и все остальные квартиранты, приехавшее снять у них жилье на лето для курортного отдыха. Еще вспоминал, как вместе с племянником Рамо они чинили его машину в большом темном гараже, где свет падал недвижными струйными лучами из маленьких дырочек. Потом супруга варила алычовое варенье в большом котле и готовила мамалыгу из кукурузной муки. А затем снова пришел верткий племянник Рамо и рассказал, что, кажется, там, внизу, прибыли еще новые палаточники…

На них-то сейчас и взирал старик Каменидзе со своего любимого вечернего бревнышка, где почти ежедневно отдыхал на закате, философски куря сигару. И чуть улыбался. И немного удивлялся, хотя удивляться он давно как-то и не любил.

Прибывших на пляж с палаткой было двое – мужчина в угольной футболке и женщина, немного вычурно одетая. Они приехали на лиловом внедорожнике, видимо, потрапезничали в шашлычной Бубу?ли (Гурама Гуляшвили) – там же, внизу, – а потом решили наконец поставить свое жилье, но… Похоже, они никогда в жизни даже близко не подходили к палаткам и не видели их ближе чем на четыре метра… Или вообще только на картинках.

Потому-то было интересно и занятно, когда они пытались растянуть палатку против ветра, и ее парус почти отрывал стройную женщину от земли, а потом – приземлился и накрыл собой мужчину в черном, почти сбив с ног, и его дама, кажется, рассмеялась… Потом кавалер искал зацепки внутри палатки, они пытались просунуть складывающийся металлический прут, но в результате мужчина опять запутался среди брезента. И – не нашел ничего лучше, чем пытаться насадить на складной прут верхушку палатки, словно на мачту…

Наконец к ним подрулил парень из загорающего неподалеку семейства и что-то стал говорить и показывать. Те двое вначале махнули на него рукой, тот равнодушно повернул обратно, но потом вернулся, и появился еще кто-то из играющих поодаль в пляжный волейбол. Теперь эти двое горделивых все-таки разумно не отказались от помощи, и палатку растягивали уже втроем с первым пляжником, а второй – волейболист, – показывал и объяснял.

Но мужчина в черной майке снова сделал что-то не так, первый пляжник, уже почти смеясь, досадливо махнул рукой и хотел отчалить совсем… Но притопали еще двое любопытных – тоже пара, позвали жестами еще кого-то…

Вскоре столпилось человек семеро, в том числе включившиеся в процесс еще какие-то палаточники, чей «вигвам» уже благополучно стоял среди этого импровизированного лагеря на длинном пляже. Все старались помочь бестолковому туристу в черной футболке, который делал нелепые вещи, в результате как раз и мешая многочисленным помощникам поставить наконец их злосчастную палатку как надо…


«Джульетта»… Галя помнила, как надевала костюм с накрахмаленным двухслойным кружевным воротничком, а потом ее немного побрызгали духами с запахом сирени.

Уже после спектакля, когда темноволосый Борян, улыбаясь и блестя ореховыми глазами, притопал в универ, – «Ромео!» – шутливо раздалось в его адрес.

Да, в той роли он, Бориска, был как первый мужчина ее, Гали, Джульетты…

Или нет, первым следовало считать не его?

Галя вспомнила, и вся картина встала перед ее глазами.

Будто пантограф, перенесший их в обличья Ромео и Джульетты, отправился в иную точку. Это были начальные классы и – школьная физкультура в зимние месяцы – на лыжах. По горкам и долам, овражкам, на склонах которых росли кусты. Вокруг домов творчества, между убегающим к горизонту проспектом с научной высоткой, похожей на гигантский пузырек одеколона, с одной стороны, и обсерваториями с другой.

Пугливая и куражливая, остроносенькая, с русыми кудряшками, выбившимися из-под шерстяной шапочки с помпоном, Галя навостряла лыжи энергичными, придыхающими толчками обеими руками. Она догоняла более преуспевающий в скорости класс, отставая, как догоняет свой полк на большом марш-броске смешной солдатик-«салага».

И свистел ветер, неслись снежинки, шумело дыхание, и она была одна в запорошенном поле, и вот уже завернула за нависающий склон, вокруг показались кусты…

И вдруг откуда ни возьмись на встречной трассе появился одинокий лыжник. Из-под рыжей же шапки выбивались рыжие волосы, лицо вместо снежинок было усыпано конопушками, руки так и сжимали палки. Галя по-доброму попыталась поприветствовать Онуфрия Копытнина из класса постарше, которого уже, увы, неплохо узнала, но зря она надеялась на мир. Увидев ее, Онуфрий сбавил аллюр, противно ухмыльнулся, агрессивно крикнул: «О-о!» (типа – «Кого я вижу!») и тотчас же (самое ужасное – как автомат, даже не раздумывая ни секунды!) принялся метать в нее снежки, один за другим.

Галя сбилась с лыжни, закрылась руками, затем быстро скатала контратакующий снежок и пустила в него, потом второй… Один из снежков попал ему в куртку, но ответный мощный, злобный шар безжалостно влетел Гале прямо в голову, и она поняла, что надо убегать. Она свернула вправо, понеслась, как могла, но там стояло сучковатое дерево и был скат вниз. Она зацепилась петлей на рукаве за сук этого дерева, и никак не могла отцепиться. А хохочущий и улюлюкающий Онуфрий мчался на лыжах к ней.

Галя расстегнула молнию, рванулась, куртка осталась висеть на ветке, но сама Галя упала на снег… Через пару секунд Онуфрий стоял над ней. Он швырнул ей куртку и крикнул:

– Вставай и одевайся, рохля!

Галя, обвалянная в снегу, в одном зеленом свитере ручной вязки, пыталась встать, но ее лыжи цепляли за лыжи Онуфрия. А он – измывался: не давал ей подняться, а как только она тщетно пыталась это сделать, но падала снова, то яростно кричал:

– Ну поднимайся же наконец, чего здесь разлеглась!!

И тут она почувствовала, как отступила бессильная злость… Осталось только холодное равнодушие. Она мысленно отогнала от себя этого Копытнина. Он остался словно за прозрачной стеной. И стало легче. Ведь всё равно ничего тут нельзя было поделать.

И он, как будто очутившийся за барьером отчуждения и посвистывающего аквилона, вдруг перестал кричать. И тоже будто стал равнодушнее. И она уже не помнила, как встала и ехала вперед, отряхиваясь от снега. И не стало ни злости, ни слез. Только белое поле и легкий вой ветра. И белое же небо вверху.


Местные почему-то прозывали его «Бубуля», но вообще его звали Гурам Гуляшвили. Он давно уже содержал шашлычную у самого пляжа с палаточным городком, процветающую и пользующуюся популярностью. Он стоял за стойкой, сложив плотные густо-волосатые руки, почти соединив серьезно густые черные брови, и ждал заказов. Деловито кивал, слушая заказы новоприбывших курортников. И постоянно включал музыку – от Эдиты Пьехи до Стинга, на все вкусы, однако – компромиссно-демократично. И всё шло хорошо.

Сегодня днем как раз заказала абхазские блюда и несколько бутылок вина компания из четырех человек. Они сидели, откупорив бутыли, и невольно слышавший их разговор Гурам узнал: они неожиданно познакомились, так сказать, палатками и не менее негаданно оказалось, что все они – из Петербурга. Почему-то именно этот факт неимоверно их обрадовал – будто некое знамение. Они пили из стаканов абхазское вино именно за это, и уже после второго тоста хором произносили, просто как самые восторженные патриоты своего города:

– Вива Петербург!!

И снова – поднимали стаканы и, понимая друг друга как бы с полуслова, сияя подобно четырем солнцам, просто коротко и ясно скандировали с полным моральным синхронизмом, будто произнося некие радостные волшебные слова:

– Вива Петербург!

И Гурам-Бубуля невольно прямо засмотрелся на занятное действо. Такие пантомимы не каждый день разыгрывались в его шашлычной.

А потом подъехал лиловый внедорожник с тонированными окнами, как бы забранный в солнечные очки для великана. Из него вылезли двое, и почему-то они вдруг даже больше привлекли внимание Гурама, чем счастливые своим общим городом недавно познакомившиеся петербуржцы.

Мужчина в угольной футболке. И – дама.

Что-то было в них особенное, не похожее на многих туристов. Что именно? Понять бы… И кажется, больше в ней, чем в нем.

Прежде всего, дама была одета как-то не по-курортному, а будто собиралась на светский раут или показ мод. Она была в туфлях на шпильке, в белоснежных узких брюках, подпоясанных ремешком с золотистой пряжкой, и в красной блузке со стильными расширенными очень короткими рукавами. На ее бледной, почему-то совсем не загорелой руке были два серебристых браслета-напульсника, а темно-русые волосы были настолько прямыми, что казались только что убранными теплым ветром фена. И лицо ее было тоже бледным, узким, а глаза смотрели как-то поверх всех, в неведомую сторону, слегка прищуренные от солнца. И рот словно был слегка оскален – то ли посмеиваясь, а то ли желая что-нибудь перекусить или съесть…

Вскоре ее кавалер в черной футболке сделал заказ. Стройная дама в белоснежных брюках сидела, закинув ногу на ногу, покачивая туфелькой, тянула из стакана вино «Медвежья кровь» и вгрызалась остренькими зубами своего тонкого довольно большого рта в мягкие аппетитные кусочки шашлыка на шампуре. Глаза были прежними – колюче-играющими и жестковатыми. А кавалер пил из кружки янтарное пиво и тоже жевал шашлык, но не настолько смакуя, как его девушка.

Петербуржцы, захмелев, сердечно и с интересом расспрашивали друг друга, где кто живет; и двое первых, узнав, что двое вторых проживают на Васильевском острове, опять довольно и понимающе одобрительно загудели и стали расспрашивать более конкретно про улицу Питера, где обитают те… Ни на кого вокруг внимания они не обращали.

Впрочем, та пара, приехавшая на внедорожнике с тонировкой, похоже, тоже не обращала внимания ни на что вокруг.

Худощавая бледная дама в белых брюках, прожевав острыми зубами очередной кусочек шашлыка и сделав глоток из стакана, произнесла так же колюче-холодновато, но с затаенной страстью – присущей всему ее виду:

– Нефёд, ты беспокоишь меня! Ты уже постоянно куришь это зелье, а ведь признавался, что у тебя стало болеть сердце и ты должен был показаться врачам!

– Ха! – махнул рукой Нефёд в черной футболке. – Вместо врачей-грачей мы с тобой приехали сюда! – махнул он рукой в сторону моря, делая некий широкий жест.

– Ох, Нефёд, – сказала дама, разлепляя губы и зубы, ярко-красные от густого вина, – кровь твоя становится кислой, как соус ткемали!

Нефёд в ответ пристально посмотрел на нее всего миг, а затем усмехнулся и махнул рукой…

– И ты всё более неадекватен! – качнула головой женщина.

– Аза, нечего! Молчи! Мы скоро поставим наш шатер! – еще резче отмахнулся от нее кавалер в черной футболке.


В университете Галя потом перешла на заочку, потому что пошла работать. Специальность она выбрала для начала связанную с безопасностью электролиний в метро. Это давало возможность для ночных смен – по части технического обхода тоннелей.

И так она, «Джульетта», полюбила техногенные подземелья и саму ночь.

Когда переставали ходить поезда и наверх поднимались последние пассажиры, задраивались входы в метро, она проходила в серебристые или белые двери в конце платформы и попадала на другую сторону подземного мира, надевая спецовку.

Она шла по тоннелю от огня к огню, и тянулись кабели, а в желобе справа порой блестела маслянистая вода.


Именно эти двое, черная футболка и белые брюки, ставили палатку, вернее, пытались это делать. Правда, если мужчина оставался «прикинутым» в прежнее черное, то его девушка была теперь в сильно, стильно рваных джинсах, и ее тонкие белые ноги частями мелькали среди лохмотьев рваных голубых штанин. И уже почти полпляжа сошлось смотреть на эти диковинные попытки, помогали им и советовали.

– Нефёд, ты становишься неадекватным! – повторила жесткая, стоящая поодаль, руки в боки, дама в драных джинсах. – Всё это может плохо кончиться!

– Молчать! – прикрикнул на нее заводящийся кавалер.

Ему наконец помогли все собравшиеся в плавках и купальниках, по сути поставили им палатку и разошлись, поняв, что диковинного тут уже ничего не последует.

Он и она тотчас полезли внутрь палатки. А через несколько минут наружу выбежала она.

Она была уже в одном купальнике – стрингах и лифчике, минимально прикрывающем невыраженную плоскую грудь. В руке она держала фотоаппарат.

Тотчас установив его на сухой нагретый солнцем валун, она поставила на «авто», а сама, прыгая, кинулась к воде и… растянулась навзничь прямо на границе между волнами и пляжем, на месте, куда добегал накат и где всегда было мокро, но собственно еще не начиналось само море. Она лежала на этом месте, у порога, так сказать, морской стихии, за счет своей худощавости почти сливаясь с песком и – белея на нем, капризно и горделиво протянув руку, на которую положила голову, импровизированно согнув в колене одну ногу.

Фотоаппарат сделал ей селфи. Она вскочила и, шлепнув пяткой по набежавшей волне, снова бросилась к аппаратику.

Угловатая, с выпирающими ребрами и очень бледнотелая, с отрывистыми жесткими движениями, она, тем не менее, вся словно была заряжена какой-то особой страстью, словно наполненная статическим электричеством лейденская банка.

Из палатки тем временем выходил голубоватый специфично пахнущий дымок, а потом появился ее кавалер. Он еще не разделся и благоухал дымом.

Их-то и видел теперь со своего бревнышка, куря сигару, седой Каменидзе. Он с любопытством смотрел, как женщина прыгает, кувыркается и вытягивается на потихоньку остывающем к вечеру песке, а он снова и снова снимает ее на фотоаппарат – мужчина все в той же черной футболке. И кажется, они даже не говорят ни о чем. И только она – заводная, как пружина или изгибающийся лук, и он – большеватый и… темный.


В собственной памяти Галя как бы немного укрупнилась, подросла. Это уже были классы постарше, и снова Онуфрий бегал за ней, пугал, дразнил и улюлюкал, верещал, хохотал и давил истошным криком, заставляя ее дрожать.

На дворе стояла осень, шли дожди, и он столкнул ее в грязь.

На этот раз слезы хлынули. Ярость выплеснулась, она швырнула в него той же грязью, в которую упала. Он стоял над ней, в двух шагах, и грязь потекла по его рубашке. Но он, кажется, не сильно с того стушевался. Он хохотал над ней, которую повалил в осеннюю лужу. И кажется, ее ярость вместе со слезами, и кинутая в него в инстинктивном желании хоть какой-то расплаты грязюка только еще больше подлила масла в огонь его смеха. Как будто даже тот факт, что он сумел так сманипулировать ею: она, упав, немедленно запустила ком и в него, – только еще больше удовлетворил его извращенную радость от содеянной гадости. Она заорала на него, обложила его такими же грязными ругательствами, однако он в ответ… засмеялся еще сильнее и даже, кажется, выдал что-то типа: «Ого, как ты, оказывается, умеешь, прелесть наша!»

Она вскочила наконец на ноги и хотела метнуть в него еще грязюкой, броситься на него, хотя ведь понимала, что он, парень, сильнее… Но он тотчас же вдруг громко объявил ей:


– А сейчас я покажу очередной фокус!


Галя на секунду «зависла». Слишком неожиданной оказалась фраза, так что даже затормозила поток душащего гнева и слез.

– Я сегодня в школе забыл пописать! – тут же «расшифровал» он свое загадочное объявлении о «фокусе».

И, с места в карьер, бросился бежать вверх по раскисшему склону и скрылся за большими старыми дубами.

Галя понимала, что, грязная теперь и мокрая, плачущая от стыда, обиды и бессильного гнева, а по жизни немного рыхлая, чуточку пухлявая и, увы, никогда не преуспевающая в спринтерском беге, уже не сможет догнать его на таком подъеме.

Однако самым вычурным оказалось то, что ей стало смешно. От того, что? и в какой форме он брякнул и сделал…

Она шла домой, вывалянная в грязи, опустив голову и не зная, куда деть руки, и… смеялась! Истерично смеялась и плакала… Плакала от обиды и – закатывалась в почти беззвучном, душащем смехе, и дикий же смех доводил до слез. И круг замыкался.

Дома, слава Богу, не произошло ничего шумного. Ей просто дали спокойно помыться, а потом побрызгали розовыми духами. И их мягкий нежный запах навел сладкую истому и успокоил сердце.


Она, конечно, не рассказала про Онуфрия. Наплела, что по этой дурацкой осени поскользнулась и неудачно упала.


Утром, когда еще было свежо, прибой осторожно плескал и бо?льшая часть палаток еще спала, из их, крайней палатки, поставленной – случайно ли или специально – несколько в стороне от других – снова вылезли они оба. Он снова был в черной футболке, но на этот раз – в шортах до колен и сандалиях – ни дать ни взять заштампованно изображаемый в театральных постановках художник, вдохновенно работающий у мольберта. Она же была в майке цвета пломбира, коротких кремовых джинсовых шортиках и кроссовках.

Они шли по пляжу, он нес заплечную сумку, а она – свою маленькую торбочку.

И они говорили.

– Нефёд, что ты придумал? Куда мы идем в такую рань?

– Ха-ха, увидишь! – кивнул Нефёд.

Они пересекли пляж, вдали осталось заворачивающее шоссе и шашлычная. Шагали по тропке, ведущей через гряды валунов, под нависающей горой.

Еще минут десять карабкались по камням, когда перед ними открылась обширная лагуна.

– Вот! Вот что я тебе хотел показать, Азочка! – объявил Нефёд.

Аза молча смотрела. Они были одни на большом пространстве, над ними вздымалась гора, зеленеющая густыми деревьями. А в огромной лагуне тихонько плескала вода, вязкая и чернильная, порой отливающая и густо-зеленым оттенком. Темные пятна камней, ракушек и огромных водорослей проступали там.

Нефёд показал, куда можно сесть, и они уселись над лагуной.

– Там есть спуск! – показал Нефёд. – Но теперь, Азочка, ждем, когда солнце совсем встанет!

– И что будет? – спросила Аза, прищурившись от действительно поднимающегося над ними солнца.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное