Кирилл Леонидов.

Пражский осенний ветер. Повесть-драма



скачать книгу бесплатно

Иллюстратор Платон Сарадаев

Корректор Ольга Сокуренко

Редактор Лариса Митрохина


© Кирилл Леонидов, 2017

© Платон Сарадаев, иллюстрации, 2017


ISBN 978-5-4485-3883-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Двое мужчин на заднем сиденье автомобиля молчат и задумчиво рассматривают проносящуюся мимо осеннюю Прагу. Осень поздняя. Середина дня. По радио на английском языке объявляют погоду на завтра. Будет пасмурнее и прохладнее. А сейчас – золото деревьев и особая пронзительная синева неба. Удивительное сочетание. Это такие моменты, когда действительно больше хочется молчать, отрешенно отслеживая взглядом, как летит с веток листва, движутся облака, быстро меняя формы. Растворяются бесследно. Еще несколько минут назад клубящиеся и полупрозрачные, а теперь уже и нет ничего вообще, только высь бездонная…

– Всегда мечтал сюда приехать, – произнес восхищенно сидевший рядом с водителем третий пассажир, моложавый и подтянутый.

Щурясь от солнца, он достал из внутреннего кармана пальто и надел темные очки:

– Кто бы мог подумать, что сбудется?

– Точно. Никто… – ответил сзади тот, что был покрупнее, круглое его лицо выражало усталость и раздражение.

– Это сарказм, Глеб? – пассажир впереди растянул губы в показной улыбке и картинно повел очками в сторону собеседника.

Пассажир сзади, однако, был явно не в настроении:

– Конечно. Когда нет давно оргазма, остается только сарказм. Уже изучил новое слово? Правильно используешь свалившееся на голову свободное время.

– Ерунду какую-то говоришь. У меня, кстати, высшее образование… Только не по профилю все вышло.

– С той поры много воды утекло, Витя… Теперь уж кажется, что целую жизнь мы с тобой только не по профилю и работали. Спорт, бизнес, политика, война – все не по профилю… Как Рогожин Ванька. Тот тоже был учителем, стал нефтяных вышек строителем.

Глеб повернулся к рядом сидевшему, невысокому и коренастому с большими залысинами светловолосому мужчине, внимательно заглядывая в глаза, спросил:

– Ты как?

– Никак.

– Голова не болит?

– Нет.

Глебу не понравились его односложные ответы, он тяжело вздохнул и снова начал разглядывать пробегающие мимо здания с красными крышами. Их праздничность и спокойствие не могли унять тревоги. Как-то равновесие жизни за окном не соответствовало тому аду, из которого они только что вырвались…

– Подъехали почти, – с акцентом сообщил русскоязычный таксист.

– Район «Новое место»? – спросил Виктор, сканируя пространство взглядом направо и налево. В его глубоко посаженных маленьких глазах возникло напряжение, он преобразился мгновенно.

– Да-да, «Нове место», – подтвердил водитель.

Глеб наклонился к нему:

– Нам к тому дому, я говорил вам «У черной розы»…

– На Пришикопе двенадцать, вот он, я помню.

Таксист показал головой в направлении четырехэтажного дома с высокими окнами и вырулил на стоянку рядом.

Когда проезд был оплачен, и почти все уже вышли из салона, последним оказался Глеб.

Таксист нерешительно, не понимая еще до конца, правильно ли поступает, спросил:

– Как там… у вас?

Глеб хмыкнул, но ничего не ответил, ладони в карманах куртки невольно сжались в кулаки, он лишь сказал сдержанно:

– Вы подождите здесь, мы оплатим за ожидание.

– Хорошо.

Таксист посмотрел вслед Глебу, уже жалея, что позволил себе вольно обратиться. У них сейчас так все сложно, и надо быть внимательнее в общении. Еще вчера он возил беглецов из одного лагеря, а сегодня… кто знает?

Виктор остался в коридоре небольшой частной психиатрической клиники, а Глеб со своим немногословным другом вошли в кабинет врача-психотерапевта, Яна Горака (лучшего специалиста в Праге, между прочим).

– Я слушаю вас, – произнес без акцента по-русски Горак, в ожидании разглядывая своих посетителей, но те как-то странно начали препираться между собой.

– Андрей, пройди, сядь вон там.

– Пойдем отсюда.

– Мы пришли к врачу, нам надо кое-что выяснить о твоем здоровье.

– Пойдем отсюда, прошу…

– Мы никуда не двинемся, пока не получим от доктора ответы на некоторые вопросы. Потерпи пятнадцать минут.

Андрей сел, наконец, напротив врача, но при этом равнодушно смотрел перед собой.

– Глеб Ронберг, – представился Глеб. – А это мой друг, Андрей Дашкевич, у него с головой что-то стало… Вот его паспорт. Мы по рекомендации профессора Галямова. У нашего друга частичная амнезия. Он не помнит события ближайшего прошлого.

– Ян Горак, психотерапевт.

Врач обратился к Дашкевичу.

– Как вас зовут?

Андрей усмехнулся:

– Меня только что представили по документам.

– Очень хорошо. Но все же, назовитесь снова, если не трудно.

– Дашкевич Андрей Аркадьевич.

– Расскажите коротко свою биографию. Как если бы заполняли какую-нибудь анкету. Очень коротко, но с самого начала.

Андрей рассказал предельно сжатую версию, врач изучил его паспорт, медицинскую карту, страховку, потом попросил лечь на кушетку, осмотрел глаза, измерил глазное давление, спросил вдруг:

– Где ваш дом?

– Не знаю.

– Где ночевали последний раз?

– Вот у него… – Андрей показал на Ронберга.

– Это правда? – Горак вопросительно посмотрел на того.

– Нет. Он ночевал на даче, но не у меня.

– То есть, в другом месте?

– Да, в другом.

– Вы действительно убеждены, что ночевали у вашего знакомого?

– Не знаю, возможно, или в другом месте, в общем… действительно не помню.

– Нам надо разобраться, что происходит, а вы сознательно вводите в заблуждение. Или нет? Или просто говорите так, как кажется вам в первый момент?

– Да, мне так кажется.

Дальше последовали еще вопросы из бытовых подробностей жизни Андрея сначала в последние сутки, потом дальше и дальше назад по времени. Он ничего вспомнить не смог, кроме одного:

– Я был женат, развелся.

– Как зовут вашу бывшую жену?

– Не помню.

– Дети есть?

– Не помню.

– В какой стране находитесь?

– В Чехии.

– Какое сейчас время суток?

– День.

– Месяц, число?

– Двадцатое октября.

– Где находитесь?

– В клинике у психиатра.

– Сколько сейчас времени?

– Где-то около трех часов…

Горак замерил артериальное давление.

– Посидите в коридоре.

Андрей вышел в коридор. Ронберга чех попросил остаться.

– Скажите, он оперировался?

– Было. Пластика…

– Очень серьезная пластика. С лицом, как я понимаю…

– Ну, там… поколдовали. Но это конфиденциально, доктор. Не могу, поймите, раскрывать личные секреты.

– Ботокс применяли раньше?

– Тоже было дело.

– Сколько раз?

– Несколько.

– Была необходимость?

– Была.

– Наверно, артист…

– Вроде того…

– Стрессы?

– Что?

– Стрессы, травмы?

– Стрессы – конечно. У него работа хлопотная. Да и откуда мы приехали, сами понимаете, телевизор смотрите, радость не привезешь.

– Может, падал, ударялся головой?

– Да нет, довезли в целости и сохранности, как будто.

– Когда заметили у него потерю памяти?

– Еще дома. Голова, сказал, болит, и не помнит ничего…

– Что непосредственно было в момент, когда заболела голова, или предшествовало этому?

– Да ничего. Ехали в машине.

– Вы можете его оставить в клинике для обследования? Нужна томография. И… еще гипноз. Неглубокий, все будет достаточно бережно, сеанс проведу я сам.

Доктор выдержал паузу и увидел, как в испуге заморгали глаза Ронберга.

– Господин Горак, мы проездом, так мало времени… Пожалуй, это излишне. Вы предварительный диагноз поставьте, таблетки на улучшение памяти попьем, может, пробьет?

– В таком состоянии вашего друга оставлять опасно. Мало ли, а если все трансформируется в более тяжелую форму, например, начнется шизофренический бред? В самолете, в автомобиле, поезде, на улице, где угодно.

– Что, так все серьезно?

Горак задумался, начиная подозревать, что провожатые не особенно горят желанием знакомить врача с пациентом… Не ответив на вопрос, он заговорил о другом:

– Буду с вами предельно откровенен. Я не знаю, уважаемый, откуда вы, чем занимаетесь, каковы ваши намерения, но из уважения к профессору Галямову готов помочь, многим обязан ему. Поэтому не хочется ситуацию упрощать: если с вашим Андреем случится проблема в дороге, могут отправить в больницу экстренно. А там уже как получится. Так что давайте обследоваться и лечиться сейчас у нас.

– А… вы готовы обеспечить конфиденциальность?

– Пока да. Если поступят соответствующие запросы, не знаю.

– Сколько потребуется времени?

– На обследование два дня минимум или чуть больше – три, четыре. Лечение амнезии, если такой диагноз подтвердится, в среднем составит до месяца. Больной может находиться на дневном стационаре. Есть отдельная палата за отдельные деньги. Устроит?

– Так и сделаем. В случае чего предупредите, чтобы мы сразу же уехали?

– Да, только сразу. Или сообщу в полицию.

– Понял… И последнее. Мой друг, еще один, тот, что в коридоре, может быть сопровождающим больного? Мало ли, присмотреть в палате. Мы заплатим за все, и за его пребывание тоже… Сколько там по вашему прайсу?

– Хорошо, – согласился Горак, отдал ему прайс. – Если наши условия, в том числе и цена, устроят, приходите завтра с утра. Сегодня у меня возможности принять нет. Надо привести в порядок палату, и у меня еще пациенты.

* * *

В «Гранд Отеле Европа» в этом же районе Праги Ронбергу и компании разместиться не удалось, поселились рядом, в примыкающем к нему отеле «Меран». Оба они являются практически одним зданием, только отель «Меран» другого цвета, отличается по архитектуре – прост и неприметен, в отличие от пафосного Гранд Отеля. Здание «Мерана» более узкое, то есть меньше и по площади. А, главное, цены здесь ниже, что с удовлетворением отметил Ронберг. Приходилось теперь и ценами интересоваться. И кому? Ему, Ронбергу, который еще пару недель назад был способен купить… В общем, много чего мог купить. Невероятно много.

Номера вполне функциональны. В одном устроился сам Глеб, в другом, рядом – Андрей и Виктор, выполнявший функции и охранника, и непосредственно сопровождающего. Ронберг, умывшись, тут же зашел к соседям, удовлетворенно сказал:

– Неплохо здесь. Люблю Европу: ничего лишнего, все по делу. Как мыслят, так и живут. Вот и нам надо было… Да, Андрей Аркадьевич?

Андрей не ответил.

– Если все рационально – значит, по справедливости. На всех делить, ага? Чего ж не поделился? – язвительно заметил Виктор. – Мы бы сейчас не бегали. Включи, пожалуйста (показал пальцем на телевизор).

– Нет, Солод, рационально – это не всегда по справедливости. Ничего ты не понимаешь, это чаще как раз наоборот, – возразил Ронберг. – И телек не включу. Нам на спортивных сборах тренера не разрешали смотреть соревнования в период участия. Чтобы излишне не горели, не истерили… Сегодня я в роли тренера. Разбирайте-ка лучше чемоданы, займитесь делом. Но только не полностью, самое основное достаньте. Мало ли… И прослушку с видео проверь. А насчет дележа, вот что еще скажу: я сделал себя сам. Это мое у меня отбирают, мое! Налоги платил? Платил. Занимал и дарил по первому зову, построил вообще все, что только можно… и что нельзя.

– Ну да… сделали себя сами. А потом нас сделали. Кто бы мог подумать…

Виктор поднялся с кровати, приступил к разбору чемоданов, профессиональным взглядом начиная присматриваться к помещению.

Андрей лежал на диване, не снимая туфель, с закрытыми глазами. Он действительно многое или почти ничего о себе не помнил из прошлого. Все это невыносимо. Чужой самому себе, нет ничего позади, ничего впереди. Есть чемодан, рубашка, зубная паста, зубная щетка и какой-то отель. Люди рядом. Ему известно, кто они только с их слов. Доверия не может быть ни к ним, ни к себе. Он боится всего, что его окружает, во власти ситуации и этих персонажей. Плен, иначе не назовешь. Формально можно уйти куда угодно. Но …нюанс – неизвестно куда, неизвестно зачем…

Ронберг вернулся в свой номер, умылся, переоделся, и с замиранием сердца включил телевизор. Раз канал, два канал, три канал, четыре, пять, шесть, про дела российские ни слова… Вот, западенцы, живут и наплевать им… Лотереи, шоу, скачки, мелодрамы, футбол. Весь Стокгольм ополчился на барсука, убившего кошку. Исландский президент заявил, что если мог бы, то запретил добавлять ананасы в пиццу. Об этом сообщает CNN.

Политик сделал такое признание во время встречи со школьниками из городка Акюрейри. Известие о нелюбви президента к ананасам вызвало бурную реакцию у жителей Исландии. Президент был вынужден вернуться к теме и разъяснить свою позицию. Новостной канал на чешском… А вот и на английском есть. Так. Даже с его знанием языка кое-что понять можно: «Комитет национального спасения… формирует временное коалиционное правительство из оппозиционных ранее политиков, обращается также к мировому сообществу отнестись с пониманием к закрытию границы на два месяца…»

Ронберг выключил телевизор и тихо застонал. Он физически ощутил падение в пропасть. Боль, физическая боль судорогой стянула тело, аж, заскрипел зубами от отчаяния, про себя ругался, умолял, требовал, объяснял и убеждал, угрожал, оскорблял. После бурных внутренних эмоций заплакал, закрыв глаза ладонью и сжимая пальцами виски, растирая по лицу позорную соленую влагу.

Минут через пятнадцать после такой непозволительной слабости позвонил Виктору: «Зайди-ка, друг, надо парой слов обмолвиться». Когда Виктор зашел, он был поражен: лицо Ронберга было бледное, как стена.

– Тебе плохо, что ли? В аптеку сгонять?

– Аптека не поможет… Душа болит.

– У тебя есть душа?

Ронберг отреагировал на шутку Виктора недружелюбным взглядом исподлобья, но взял себя в руки, заметив только:

– Еще недавно для тебя святым был.

Затем продолжил:

– Хочу попросить вот о чем… Упроси доктора присутствовать на процедуре, заключение по результатам томографии обязательно возьми. Нам важно понять, в каком Андрей состоянии. Может и лучше, если ничего не помнит…

– Как? А если пластику надо будет… обратно?

– Прежний вид сделаем, только если вернется память. Так смысла нет.

– Ну, почему, просто показать можно лицо где-нибудь мельком, заявления подписать какие-нибудь на камеру: «Живой, настоящий, легитимный та-ра-ра заявляет» там и всякое такое.

– Я же говорю, могут быть другие варианты!

– Другие в смысле…

– Другие – значит другие! В общем, нам завтра в банк надо деньги снять. Могут заблокировать счета.

– У нас же на подставного?

– Ну и что! Ты можешь спрогнозировать, что завтра? Вот-вот начнут отматывать назад и получат санкции Интерпола. Эта мерзота самозванная пусть орет, сколько хочет, но если подключится Интерпол, тут – все… Про Балчугина слышал? Ну, этого, деятеля, распорядителя счетов по Кипру? Грохнули вчера. Прямо дома. И это не я. Наоборот, с собой хотел забрать, не успел. Позвони Руслану. Давно должен был прилететь с людьми и что-то не торопится.

– Я говорил с ним только что.

– Ну и?

– Не прилетит. Сказал, что позднее.

– Когда позднее? Они хотят закрыть границу!

– Сказал, что дела республики сейчас для него важнее. Все остальное потом.

Глеб аж застыл, пораженный услышанным. В это время за окном раздались хлопки. Оба тут же пригнулись как по команде, Виктор подскочил к окну, выдохнул:

– Петарды… Кому расскажи, это ж анекдот готовый: Солод перепутал петарду с тротилом! Андрей в банке нам нужен?

– Нет, закрой в номере, пусть отдохнет. Оставлять одного надолго, конечно, тоже нельзя…

Они все же так и поступили. Дашкевич был закрыт на ключ, с ним особо никто не разговаривал, поскольку показалось, что заснул. Но на самом деле Андрей не спал…

…Появление Глеба и Виктора произвело на человека, к которому ехали, как они и рассчитывали, впечатление убийственное. Он, владелец счета и хранитель денег, конечно, предполагал, что рано или поздно они приедут. Но одно дело понимать, что за деньгами когда-нибудь все-таки могут явиться, мучиться при этом ожиданием и страхом, надеясь втайне на благополучный исход, то есть на внезапное исчезновение претендентов раз и навсегда из его жизни, а другое – с горечью точно убедиться: вот они, прорвались-таки через кордоны… Зрачки его нервно дергались, речь сбивалась, когда приветствовал старых партнеров, даже в первый момент замерло дыхание, как от внезапного удара по корпусу. Юрий Колямин, когда-то давно бывший мясником, а потом профессиональным боксером со стажем, знал, как убивают животное и разделывают мясо с привычным спокойствием, как можно потерять ориентир на ринге, оказавшись в нокауте. Имел он много лет назад авторитетный статус и другого «узкого специалиста», профессионально умело сующего чью-нибудь голову бедовую сильной рукой в воду и держащего там за волосы до тех пор, пока хозяин головы не запросит пощады и не расскажет все, что от него хотят услышать. Бывали и такие приключения. Жизнь ставила перед ним много вопросов. Он предпочел ответить не на все.

– Список в Форбсе видел? – начал неожиданно (так было задумано) разговор Виктор Солод, обращаясь к нему.

– В смысле?

– Ты на сотом месте, молодец, «Юра – нефтянка».

– Нет, не видел, но слышал. Спасибо за комплимент.

– Это не комплимент, это предъява.

– Не понял…

– Отец твой умер в прошлом году.

– Знаю. И что?

– Знаешь ты… Старик помер без копейки, в доме-развалюхе, потолок валился на голову, ни газа, ни воды. Что ж, ты, сынуля? У тебя ж зеленые из задницы торчат! Сейчас на родине только ленивый журналист не пишет про Юрку Колямина, когда-то оборванца из деревни Большая Херота, а теперь нефтяного барона, друга самого… Все кричат «распни»: и «нацики», и либералы. Считают, что вы с «ним» полстраны растащили. Ищут. Очень ищут. Американцы обещали содействие.

– Давай без этого… В чем проблема?

– Вопрос о процентах по фирме «Глэдис» за посредничество. «Он» свое так и не получил.

– Пусть и предъявляет. Жив?

– А то. И предъявит, будь уверен. Вы же друзья по жизни, а друзей кидать – последнее дело. Да и мне ты еще должен. Помнишь? Голову бы отрезали, если б не Руслан и не я…

В разговор торопливо включился Ронберг:

– Это Виктор так… говорит, разберетесь потом. Нам срочно нужны деньги. Наличными. Полностью все – и депозит закрываем.

– Я завтра уезжаю на сделку.

– Это завтра. А мы их сегодня снимем.

– Тогда надо бы прямо сейчас ехать. Деньги заказать – тоже время займет. У меня дела еще…

– Позвони, закажи. И двигаем сейчас. Подождем там, если что, сколько надо.

Колямин пожал плечами со сдержанным недовольством, полез в карман за телефоном. Когда беседа с менеджером банка закончилась, и все было оговорено, он, опустив глаза, спросил:

– А как там… вообще?

– Где? – не понял Солод.

– Дома…

Солод усмехнулся:

– Стреляют вообще.

– Отца сами видели живого?

– Нет. Журналисты посещали. В интернете написали потом.

– Про меня ничего не говорил?

– Говорил, что претензий нет, что ты классный, заботливый сын и деньги шлешь регулярно.

Колямин с усилием сглотнул и опустил голову.

* * *

На улице вечерело, в номере полумрак. Дашкевич все валялся на кровати, не пытаясь подняться и зажечь свет. В нем постепенно что-то оживало, и он понимал, что это «что-то» – трепетно-хрупкая, ускользающая память. Малейшее усилие двинуться ей навстречу приводило снова к провалу, темноте и пустоте. Вот опять в какой-то момент память стала проясняться. Андрей изо всех сил попытался зацепиться за этот спасательный круг. Он увидел лицо женщины: красивое лицо, умные глаза и небольшие морщинки под ними. Едва-едва видны… Он знает ее, знает давно, в ее глазах сейчас почему-то неприязнь к нему и отчуждение. Он хочет протянуть ей руку и сказать что-то утешающее, но она холодна, губы сомкнуты. Нет, это не неприязнь, это ненависть жертвы, готовой к сопротивлению. Картинка сменилась, теперь его о чем-то спрашивают, вокруг множество людей, обращаются к нему уважительно, он что-то уверенно отвечает, поправляя наушник, слушая текст переводчика, но… к нему обращаются как к другому человеку. Он напрягается изо всех сил, чтобы вспомнить то самое имя, которым его называли в другой жизни, но вспомнить не может. Ощущение раздвоенности не покидает. Перед глазами летает шарик для настольного тенниса, стучит по столу все громче, становится невыносимо слышать этот звук. Он как метроном: тик-так! Барабанные перепонки с трудом выдерживают. Тик-так! Тик-так! Будь он проклят! Увы, образы прошлого начали растворяться, исчезли вовсе, только пластмассовый шарик еще бьется о теннисный стол. Вот те раз… Он так пестовал эти первые свои картинки, он успел уже поверить, что процесс восстановления пошел и необратим…

Наконец, встал, подошел к окну, посмотрел вниз на дорогу, по которой тянулась вереница машин. В окна постучали порывы сильного ветра глуховатыми ударами. Молодые деревья изрядно мотало. Да еще моросил небольшой дождь. Потоки дождя прогибались, меняли направления, горстями стали хлестать по стеклу, чередуя свои атаки с ветром. Захотелось хороший кофе. Нестерпимо. Почему-то он воспринял это желание как предтечу чьего-то действия: вот, я захотел и сейчас кто-нибудь немедленно принесет. Но никто не нес. Ни через секунду, ни через минуту, ни вообще…

Теперь стучат уже в дверь. Люди стучат, не ветер. Он метнулся к кровати, присел, внутренне сжавшись. Противное унизительное чувство испуга заметалось маленьким зверьком. Он, этот зверек, лишь последыш того монстра, что мог… Память встрепенулась и опять сникла. В темноте сознания, в ночи, только шли и шли какие-то механизированные колонны. Они – продолжение, они – щупальца, тянущиеся вперед, чтобы предотвратить беду. Но почему нет уважения и любви, а только недоверие и отвращение? Там, где был коридор прорыва и успеха, образовался тупик, грязь, кровь, отчаяние…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2