Стивен Кинг.

На солнце или в тени (сборник)



скачать книгу бесплатно

Уже через пару минут Паулина запирается в кабинке в женской уборной на четвертом этаже и приспускает платье с плеч.

Она медленно втирает жидкий крем в шею, ключицы и грудь – берет грудь в ладони, приподнимает ее, проводит пальцами по соскам. Внезапно сладкий запах крема становится слишком густым, у нее кружится голова. Ей приходится сесть и досчитать до ста, а потом уже нужно бежать обратно на работу.


Уже очень поздно. Небо в окне кухни черное, как смола. Муж на миг отрывается от работы и смотрит на нее поверх холста.

– И что бы ты сделала? – спрашивает он резким тоном.

Она опускает руки, чтобы дать им отдохнуть.

– Что сделала?

– Если бы мужчины увидели тебя в таком виде? – Его голос становится жестким, натянутым. – Вот так бы и стояла? Вся напоказ?

Она знает, что эти вопросы не требуют ответа и что лучше ей промолчать.

Не говоря ни слова, она спускается с табуретки, достает из холодильника две банки пива, открывает их и протягивает одну ему.

Они оба жадно пьют, потом Паулина опять встает на табуретку. Запах дивного крема по-прежнему крепок, и она никогда не была счастливее.


Утром, когда она выходит в кухню, муж сидит за столом с хмурым видом и пьет «Бромо-зельцер».

Мольберт стоит в центре кухни, и муж мрачно его разглядывает.

– Что-то не так, – говорит он. – Я только сейчас заметил.

– Что не так? – спрашивает она.

– Картина, – говорит он, не сводя глаз с мольберта. – В ней все неправильно.


В тот вечер она ему не позирует, и на следующий вечер тоже.


В субботу вечером он идет играть в карты в дом ветеранов, но возвращается домой до полуночи.

Она находит его на веранде. Он сидит на полу, обложившись эскизами. В основном это детали: с полдюжины ее ног, крепкие икроножные мышцы, оставшиеся еще с юности, когда она каждое лето доила коров на пригородной ферме.

– Сегодня познакомился с одним парнем, – говорит он, не поднимая взгляда. – Он недавно сюда переехал. Говорит, видел тебя на неделе в ресторане отеля «Барроумен». Ты была с мужиком. Тот парень сказал, вы сидели, как два голубка.

– Я же тебе говорила. – Она очень старается, чтобы ее голос звучал спокойно. – Это был деловой обед, по работе. Это наш новый партнер, в типографии.

Он бьет ее по лицу, бьет наотмашь тыльной стороной руки.

– Моя девочка, ты в постели как снулая рыба, – говорит он, переводя дыхание. – И тебе никогда не удавалось жаркое.


На следующий день он приносит ей букет гвоздик.

Он снова встает за мольберт, но говорит, что она ему больше не нужна. Он нанял девчонку из художественной школы, всего за двадцать пять центов в час.


Вечером в понедельник, сразу после заката, Паулина заходит в кухню и смотрит на холст на мольберте – он как призрак под покрывалом из старой кисеи.

Подойдя к мольберту, она сдергивает кисею и швыряет на пол.

Поначалу ей кажется, что на холсте что-то чудовищно странное.

Она хватает коробку спичек, зажигает одну и подносит к картине.

Что это? – думает она.

Картина совсем не похожа на эскизы в альбоме. Да, это женщина. Обнаженная женщина на сцене. Поза такая же, но в то же время другая. Все другое. Даже ощущение совсем другое.

Вместо коротких каштановых волос – длинная рыжая грива, жесткая, будто парик из искусственных волос. Кожа не кремово-розовая, а грязно-белая, ноги совсем не такие, как на эскизах. Они тонкие, неестественно длинные, бедра закрашены так, словно на них синяки. Туфли на высоченных каблуках – ярко-голубые, под цвет шарфа у женщины в руках.

Вместо пышной, но упругой груди, которой так гордится Паулина, – два конических бугорка с ярко-красными сосками, напоминающими помпоны на остроконечных клоунских колпаках.

И лицо… Паулина не может отвести взгляд от лица женщины на картине. Издалека оно представляется чуть ли не смазанным пятном. Но вблизи обретает жесткие, резкие черты. Губы накрашены ярко-красным, щеки густо нарумянены, как у клоуна в цирке.


– Я потерял кошелек, – говорит он, когда приходит домой ближе к ночи.

Подкладка его левого кармана вывернута наружу, как у пьяниц из комиксов.

– Где ты был? – спрашивает она. Давно остывшие макароны в кастрюле слиплись в неприглядный ком. – Где ты был целый день и весь вечер?

– Искал работу. Встречался с владельцем «Алиби-Лаунж». Может быть, он закажет у меня фреску на заднюю стену.

– Ты его там потерял, – спрашивает она, – кошелек?

– Нет. – Он говорит, что, наверное, потерял по дороге, когда шел домой вдоль железнодорожных путей. – Как какой-то бродяга.

В его голосе явно проскальзывает раздражение, и она понимает, что лучше ей помолчать. Он наливает себе молока и залпом выпивает. Когда он проходит у нее за спиной, она чувствует запах, который ей очень не нравится. И это не запах спиртного.

* * *

Она замечает его, когда он выходит из табачной лавки. Она совершенно не представляет, что он делает в городе днем, особенно без папки с рисунками.

Она возвращается из типографии, и ее ждут в агентстве, но она идет следом за мужем.

Несколько раз она едва не теряет его в толпе. Люди толкаются, гудят автомобильные клаксоны, кричат мальчишки-газетчики.

Театр находится в крошечном здании. Красный кирпич и закопченные окна.

Соски, как клубнички. Но она не снимала стринги. И не раздвигала ноги. Вот что Бад сказал ее мужу тогда, на крыльце. И добавил с намеком: Может, ты видел что-то такое, чего не видел я.

Она видит, как он заходит внутрь.

В голове – никаких мыслей.

У входа висит афиша почти в человеческий рост: Прямиком с Запада: Бурлеск братьев Ронделл! Откровенная музыкальная феерия! Шанхайская Жемчужина! Конча, Повелительница змей! Непрерывные представления ежедневно!

Под афишей – плакат поменьше: Каждый вторник: Восхождение Ирландской Венеры!

На картинке изображена рыжеволосая красотка, выходящая из половинки морской раковины.


Она стоит в пустынном переулке, курит уже вторую сигарету и думает.

У билетной кассы топчется какой-то высокий мужчина. Кажется, он смотрит на Паулину.

Она отворачивается от него как раз в ту секунду, когда он окликает ее: Эй, красавица!

– Огоньку не найдется? – вдруг слышится голос у нее за спиной.

Обернувшись, Паулина видит женщину, которая идет к ней с другого конца переулка, от задней двери театра. В ней есть что-то знакомое: что-то в походке, в ее вытянутой вперед бледной руке, в длинных тонких ногах и ярко-голубых туфлях.

– Я вас знаю? – спрашивает Паулина.

Женщина наклоняется к огоньку зажигалки, придерживая одним пальцем поля шляпки.

Рыжие волосы, тускло-медные на картине, в реальности пылают огнем. Лицо – вовсе не смазанное пятно. Оно подвижное и живое.

– Ирландская Венера? – спрашивает Паулина.

Женщина усмехается.

– Можешь звать меня Мэй.

Высокий мужчина, топтавшийся у кассы, уже вошел в переулок. Смотрит на них обеих.

– Тот человек… – говорит Паулина.

Мэй кивает:

– Мерзкий тип. Однажды ухватил меня так, что синяк не сходил две недели.

Она делает шаг в его сторону.

– Я вас вижу, мистер Макгроу! – кричит она, приставив ладонь ко рту. – Вы там держите его в штанах. Я позову Уэйда, он вам оборвет все, что плохо висит.

Мужчина бледнеет и быстро уходит, передвигаясь бочком, по-крабьи.

– Кто такой Уэйд?

Мэй подзывает Паулину поближе к заднему входу в театр и указывает на три крошечные игральные кости, лежащие на земле. Или это жемчужные запонки?

Паулина наклоняется, чтобы рассмотреть их поближе. И вспоминает, что видела что-то похожее на соревнованиях по боксу. Бледный боксер, изо рта хлещет кровь, зубы рассыпались по рингу.

Рассмотрев их как следует, она видит, что один из зубов – коренной.

– Он всегда носит с собой пассатижи. За подвязкой носка, – говорит Мэй.

Куда я попала? – думает Паулина.

Высокий мужчина снова маячит на углу.

– Уэйд! – кричит Мэй в открытую дверь. – Уэйд, этот деятель снова здесь!

Паулина смотрит на Мэй.

– Возможно, – говорит Мэй, – тебе лучше войти.


За кулисами пахнет крепким дымом, остывшим кофе и кислой капустой.

– Грета всегда квасит капусту, когда прохладно, – говорит Мэй, сморщив нос. – Можно вывезти девушку из немецкого захолустья, но захолустье из девушки не выводится.

Паулина почти не слышит ее из-за грохота барабана и резкой музыки с той стороны плотного парчового занавеса, так обветшавшего от времени, что кажется, тронешь его, и он рассыплется у тебя под рукой.

Они с Мэй проходят вдоль ряда мутных зеркал. На батареях сушатся костюмы из сетки и блесток. Кофейные чашки свалены в кучу. На спинках складных стульев висят полотенца, испачканные косметикой – призрачные отпечатки раскрашенных лиц.

В одной из ниш девушка в золотистом кимоно растирает высокую голую блондинку какой-то мазью, отчего ее грубая кожа с набухшими синими венами мгновенно становится гладкой, словно атлас.

В другой нише две длинноногие блондинки расправляют зеленые перья на своих костюмах.

– Мама Мэй приехала, чтобы забрать ее обратно в Канзас, – бормочет одна из них, глядя на Паулину. – Вернуть религиозное рвение ей в киску.

Паулина хочет ответить, но Мэй тянет ее за руку и уводит прочь.

– Не корми попугаев. На эту парочку только посмотришь издалека, и сразу надо бежать промывать желудок.


Они заходят в крошечную гримерную с двумя зеркалами. Здесь нечем дышать: удушливый запах духов, в воздухе пляшут пылинки пудры, как плотный туман.

– Садись, – говорит Мэй, указывая на стул. – Клео опять укусила змея, так что сегодня я в гордом одиночестве.

Паулина садится и вновь начинает дышать. Ее мучает только один вопрос: что она здесь делает? Из зала доносится вой тромбона, и Паулина боится, что сейчас разревется. Она сжимает кулаки, стараясь сдержать подступившие слезы. Нет, она не заплачет.

Тем временем Мэй наблюдает за ней и наверняка все понимает.

В мягком свете электрической лампочки ее рыжие волосы переливаются золотыми искорками и кажутся еще ярче. А когда она наклоняется, чтобы снять туфли, заляпанные уличной грязью, Паулина невольно обращает внимание, какие гладкие у нее ноги. Как туго натянутый атлас.

– Значит, ты выследила своего старичка.

Паулина молчит, впившись взглядом в пару домашних туфель на полу у ног Мэй. Туфли лежат в коробке, прикрытые папиросной бумагой. Паулине даже не нужно приподнимать бумагу, она и так знает, что это зеленые туфли. Цвета зеленого абсента.

– А… – говорит Мэй, проследив за ее взглядом. – Это твой, стало быть?

Паулина кивает.

– Он у нас постоянно, этот Ромео. Подарил мне еще и вот эту красоту. – Мэй указывает взглядом на большую, в форме сердца коробку конфет, стоящую на туалетном столике.

Паулина снова кивает и берет в руки коробку. Ей даже странно, что она вообще ничего не чувствует. Ей больше не хочется плакать. С ней происходит что-то другое.

– Как бы там ни было, – говорит Мэй, – он ничего не добился.

– Я не сержусь, – говорит Паулина, рассеянно поглаживая коробку.

– Он переключился на Клео. К змеям ей не привыкать.

Паулина гладит коробку и не знает, что сказать. В ушах гудит от барабанного боя и грохота музыки.

Мэй смотрит на нее, слегка кривит губы, потом оборачивается к зеркалу и начинает раскрашивать лицо. Берет баночку красных, с синеватым отливом, румян, окунает в нее палец и размазывает по щекам круговыми движениями, зажигая их румянцем.

– Слушай, – говорит она, указывая на коробку пальцем, измазанным в красных румянах, – дай мне конфетку. Я умираю от голода.

Паулина ставит коробку себе на колени. На крышке написано по-французски: «Madame Cou’s Cr?me Bon-Bons»[5]5
  «Конфеты с кремом от мадам Ку» (фр.).


[Закрыть]
. Внутри коробка обтянута коралловым атласом, и в ней лежит около дюжины совершенно роскошных конфет: ярко-розовые, блестящие белые, позолоченные и присыпанные разноцветным кондитерским бисером.

– И сама угощайся, – говорит Мэй. – Сначала ты, милая, потом я.

* * *

Стоит лишь положить конфету в рот, и ты околдована.

Душистый вишневый джем, нежнейший сливочный крем, нуга, словно морская пена, миндальный ликер, от которого приятно щиплет в носу, горьковатый апельсин, мягкий абрикос.

Прижавшись друг к другу и хихикая, как две школьницы в церкви, они съели каждая по две конфеты, потом еще по две. Паулина в жизни не пробовала ничего вкуснее.

– Когда мне было семь лет, знакомая девочка видела, как я украла в магазине коробку тянучек, – говорит Паулина. Она никогда никому не рассказывала об этом. – Она пообещала, что если я с ней поделюсь, она на меня не наябедничает.

Паулина вспомнила ту девчонку, веснушчатую, с ободранными коленками. Они спрятались за витриной в чулочном отделе и съели вдвоем всю коробку, пряча фантики в тапочки, выставленные на продажу. Картонные ноги над ними, вяжущая сладость во рту… Это было волшебно.

Мэй облизывает пальцы и улыбается:

– Поделиться проблемой – значит почти решить ее.

Паулина улыбается в ответ.

– Бери еще конфету, – говорит Мэй, протягивая коробку.


Паулина пьянеет от сладкого, забывая обо всем. Может, это из-за ликеров и рома в конфетах, а может, из-за Мэй, которая теперь сидит рядом, положив длинные белые ноги ей на колени, и смеется, запрокинув голову. Ее губы – красные, сочные, как вишневый ликер в конфетах.

– Мэй, – говорит Паулина, – поможешь мне кое-что сделать?

Мэй внимательно смотрит на нее:

– Конечно.

– У тебя могут быть неприятности.

– Ты разве не слышала ответ?

Они обе смеются.

– Бери еще, – предлагает Мэй.


Раздеться вовсе не сложно. Намного проще, чем в кухне, когда он смотрит.

Наверное, ей должно быть холодно без одежды, но она почему-то совсем не мерзнет.

Мэй помогает ей снять чулки.

– Это первая хитрость, которую я узнала. – Мэй набирает на палец красные румяна и намазывает Паулине соски. – Публике нравится.

Паулина глотает конфету.

– Какая ты милая, – говорит Мэй, продолжая размазывать румяна легкими круговыми движениями, словно рисуя крошечные розы. – Извиваешься, как ласка.

Ощущения теплые и сладкие, как конфеты, которые, видимо, долго стояли под горячей лампой.

Мэй указывает на щербатое зеркало, захватанное жирными пальцами.

Приподнимая ладонями грудь с раскрашенными сосками, Паулина смотрит на себя в зеркало и улыбается.


Весь костюм – тоненькая, расшитая блестками голубая сеточка между ног. Она едва прикрывает то, что надо прикрыть.

– Я бы пришила тебе прокладку из плюша, – шепчет Мэй, разравнивая блестки, чтобы они не торчали, а лежали плоско. – Но у нас нет времени.

Паулина смотрит на рыжую гриву Мэй, которая опустилась перед ней на колени и помогает надеть «костюм».

Странно, но на секунду у нее перехватывает дыхание.

– И надо надеть еще это, чтобы тебя не загребли в «холодную», – говорит Мэй, набрасывая на плечи Паулины длинную пелерину, отделанную павлиньими перьями.

– Я привыкла раздеваться на холоде, – говорит Паулина.

Мэй молчит, просто смотрит на нее, улыбается и подмигивает.


Они стоят за кулисами, в темноте и прохладе. Музыка в зале играет так громко, что пол вибрирует под ногами Паулины, обутыми в абсентово-зеленые домашние туфли.

Мэй выглядывает из-за занавеса, закрывающего задник сцены.

– Он все еще там? – спрашивает Паулина.

Мэй кивает.

– Я поговорила с ребятами в яме. У них есть пятнадцать секунд чистяком. Если дольше, администратор проснется, и тогда ты попала.

– Ясно, – кивает Паулина, хотя понятия не имеет, о чем говорит Мэй. Она знает только одно: все ее тело напряжено и звенит, словно туго натянутая струна. Сжатая пружина, готовая распрямиться.

– Ты уже как очищенное яйцо. Так что просто пройдись там, как девушка Зигфелда[6]6
  Имеются в виду девушки, танцевавшие в театральных постановках «Безумства Зигфелда», очень популярных на Бродвее в первой четверти XX в.


[Закрыть]
, поняла?

Паулина кивает.

– Пару раз качни бедрами, дерни ножкой. И следи, чтобы она не сильно распахивалась, – шепчет Мэй, плотнее запахивая пелерину на дрожащих плечах Паулины. – А то копы тебя оштрафуют на двенадцать долларов.


Паулина выходит на сцену, которая не больше боксерского ринга.

Делает пару шагов, неуверенно замирает. Никогда в жизни она не была настолько обнажена и уязвима.

– Давай, красавица, – шепчет Мэй из-за кулис.

Паулина даже не представляла, что на сцене такой жаркий свет. Зал затянут клубящейся дымкой, и ей не видны упыри, как называет их Мэй (упыри, которым хочется посмотреть на розовенькое мясцо).

Внезапно музыка делается еще громче, и прожектор высвечивает Паулину.

Она не успевает сообразить, что происходит, но уже движется, качая бедрами. Павлиньи перья щекочут ей плечи, руки и бедра.

Грохочет музыка, Паулина вышагивает по сцене, распуская завязку пелерины. Ее крепкая грудь устремлена вперед.

Ее тело сверкает, ее соски как две алые розы.

Она идет с гордо поднятой головой и ощущает себя королевой, ее разгоряченная кожа сияет.

Из зала доносится свист и хриплые возгласы, кто-то смеется, хлопает в ладоши.

Ее глаза привыкают к необычному освещению, и теперь она видит собравшихся в зале мужчин – смутно, но видит.

А вот и он, думает она. Да, ее муж тоже здесь, сидит в первом ряду, рядом с мертвенно-бледным, худым барабанщиком без пиджака, точно как на картине.

Красный, как рак, с широко распахнутыми глазами, он выкрикивает ее имя. Громко, потом еще громче.

Паулина, что ты здесь…

Он уже вскочил на ноги.

Паулина!

Тромбон рвется вперед, как праща. Паулина извивается на сцене, затмевая оркестр, потом идет на последний круг, сбрасывает пелерину, держит ее в раскинутых руках, и та превращается в летящий шлейф, переливающийся на свету.

Ее взгляд скользит по мужчине в первом ряду, который наяривает рукой, прикрывшись пакетиком с леденцами. Он демонстрирует Паулине, что делает, открывается перед ней, его хозяйство вывалено наружу из расстегнутых штанов.

Уже почти у кулис она на миг замирает и наблюдает с невозмутимой, холодной улыбкой, как ее муж хватает мужчину за воротник и отрывает его с мясом.

Буквально в следующую секунду их уже разнимает огромный мужик, настоящий великан. Он берет ее мужа за шкирку и поднимает, словно тот ничего не весит. Сминает его, как тряпку.

Уэйд, думает она. О Боже.

Музыка постепенно замирает. Глядя в зал, Паулина поводит плечами, в последний раз дергает ножкой и скрывается за кулисами.


По-прежнему разгоряченная и сияющая, Паулина проплывает мимо высокой блондинки, готовящейся к выходу на сцену. Ее головной убор напоминает шлем викинга, перья дрожат, словно она уже начала танцевать.

– Уэйд неплохо его приложил, – говорит одна из девушек в зеленых перьях, распахнув заднюю дверь в переулок. – Иди глянь – бесплатное представление.

Паулина подходит к двери и смотрит поверх плеча девушки, как великан со всего маху бьет ее мужа в челюсть.

Она смотрит на сморщенное, сердитое лицо мужа, и на миг ей становится его жалко.

– Паулина! – кричит он, увидев ее. – Паулина, что ты со мной сделала?

Но Паулина уже отступила от двери, незаметно вырвав у девушки из «хвоста» одно перо.

Стуча золочеными каблучками, она идет обратно в гримерную Мэй, залитую теплым розовым светом.

Дверь приоткрыта, и еще из коридора Паулина видит тонкую, белую руку, слышит, как это нежное существо с пламенными волосами произносит ее имя.

Паулина заходит в гримерную и закрывает за собой дверь.

Джилл Д. Блок

Джилл Д. Блок, чей первый рассказ опубликован в «Детективном журнале Эллери Куина», писательница и юрист. Живет в Нью-Йорке. Джилл смутно припоминает, что видела слайд картины Эдварда Хоппера на занятиях по истории искусства в колледже – в тот краткий миг, когда свет в классе уже погасили, но она еще не успела заснуть.[7]7
  © Перевод. А. Соколов, 2017.


[Закрыть]

История Кэролайн[8]8
  Рассказ Джилл Д. Блок «История Кэролайн» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Летний вечер».


[Закрыть]
Ханна

Когда я наконец решила отыскать ее, это оказалось совсем нетрудно. После бесконечных сомнений, готовясь к непременным неудачам и разочарованиям, я была уверена, что мне предстоит множество неверных ходов, бесплодных попыток и впустую выброшенных денег, – в итоге я потратила на все меньше месяца. Во-первых, помог Массачусетский закон об усыновлении, во-вторых, меня осенило несколько удачных догадок, а затем в дело вступили «Гугл» и «Фейсбук».

Труднее всего было придумать, как подобраться к ней достаточно близко, чтобы заглянуть в глаза, услышать ее голос. Я не ждала возвышенно-трогательного воссоединения и уж точно не хотела и не собиралась по прошествии стольких лет изображать привязанность. Даже не собиралась сообщать ей, кто я такая. Речь не о ней – я затеяла все не для того, чтобы отвечать на ее вопросы. Хотела бы она разузнать обо мне сама, могла бы меня поискать. Верно?

Может сложиться впечатление, что я на нее злюсь за то, что она избавилась от меня. Это не так. Я только хочу сказать, что она не проявляла никакого интереса к тому, что со мной стало. Что ж, это вполне нормально. Я это принимаю. Мне сейчас под сорок, и я давно поняла: нельзя винить человека за то, что он тебя не любит.

Она родила меня в шестнадцать лет. Поэтому, куда бы я сразу после появления на свет ни попала, это все равно лучше, чем останься я с ней. Согласны? Те, кто меня вырастил, мои родители, были добрыми, милыми людьми зрелого возраста – сорока с лишним лет. Они взяли меня в свой дом и сделали членом семьи. Почти. Оглядываясь назад, я думаю, что, взяв меня, они тут же забыли, почему так поступили. Скажу одно: в том доме не чувствовалось избытка любви. Они меня воспитали, дали кров, еду, одежду и образование. Я прекрасно осознаю и ценю все, что они для меня сделали. Немало детей растет, имея куда меньше того, что имела я. Но теперь мне нужно понять, что я потеряла.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное