Стивен Кинг.

На солнце или в тени (сборник)



скачать книгу бесплатно

IN SUNLIGHT OR IN SHADOW: STORIES INSPIRED BY THE PAINTINGS OF EDWARD HOPPER


© Lawrence Block, 2016

© Перевод. Т. Покидаева, 2017

© Перевод. А. Соколов, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Лоренс Блок

Предисловие. Прежде чем мы начнем…[1]1
  © Перевод. Т. Покидаева, 2017.


[Закрыть]

Эдвард Хоппер родился 22 июля 1882 года в городке Аппер-Найак и умер в Нью-Йорке, у себя в студии рядом с Вашингтон-сквер, 15 мая 1967 года. Между двумя этими датами – очень интересная жизнь, но я не возьмусь пересказывать здесь ее события; для этого я отсылаю вас к книге Гейл Левин «Биография Эдварда Хоппера: о сокровенном».

(Гейл, которая была редактором систематического каталога творчества Эдварда Хоппера, вошла в число авторов этого сборника. Ее рассказ «Коллекция проповедника» – художественное изложение малоизвестного эпизода жизни художника – эпизода, о котором Гейл знает не понаслышке.)

Впрочем, я отвлекаюсь от темы, и, наверное, не в последний раз. Давайте я расскажу, как родилась идея сборника и почему в его создании приняли участие столь именитые авторы.

За многие годы я написал немало книг и статей о писательском мастерстве и творческих замыслах, и, казалось бы, мне очень просто рассказать, как возникла мысль об этой книге. Но это не так. Она просто пришла: замысел и название – и, не тратя времени на раздумья, я составил список авторов, которых мне хотелось бы пригласить поучаствовать в проекте.

Почти все приняли приглашение.

Не ради дружбы (хотя все авторы сборника – мои друзья). Не потому, что им нечем было заняться, и уж точно не ради скудного гонорара, который я мог предложить. Их привлек Эдвард Хоппер. Все они его знают и любят, а его работы их вдохновляют.

Картины Хоппера находят отклик в душе самых разных людей в Америке и во всем мире. Но я искренне убежден, что особенно сильно они воздействуют на тех, кто читает и пишет – на тех, кого привлекают истории. Находим ли мы удовольствие в том, чтобы погружаться в чужие истории, или в том, чтобы сочинять свои собственные, мы все – почитатели Эдварда Хоппера.

И вовсе не из-за историй, рассказанных в его картинах.

Хоппер всегда огорчался, если его работы воспринимались как иллюстрации. Как и абстрактных экспрессионистов, его прежде всего привлекали формы, цвета и свет, а не смысл и сюжет.

Хоппер не был ни иллюстратором, ни создателем сюжетных композиций.

Его картины ни о чем не повествуют. Но они несут в себе истории, которые ждут, чтобы их рассказали. Он показывает нам мгновение, выхваченное из времени и запечатленное на холсте; у этого «кадра», вполне очевидно, было прошлое и есть будущее, но что это за прошлое и что за будущее, мы должны понять сами.

Именно это и сделали авторы сборника, и, признаюсь, я потрясен их работами. Тематические антологии часто включают в себя рассказы, слишком похожие один на другой, и их стоит читать медленно, по два-три рассказа, а не все подряд.

Но здесь не тот случай. Все рассказы написаны в разных жанрах, а то и вне всяких жанров. Одни были «сняты» прямо с холста, чтобы история полностью подходила под выбранную картину. Другие связаны с вдохновившими их картинами исключительно общим настроем. Насколько я могу судить, у всех собранных здесь рассказов есть только две общие черты: каждый из них превосходен, и для каждого источником послужила одна из картин Эдварда Хоппера.

Думаю, вам понравятся эти истории. А раз уж вы держите книгу в руках, то заодно и посмотрите замечательные картины.

Для нашей заглавной картины, «Утро на Кейп-Коде», как вы заметите, нет соответствующего рассказа. Таким образом, эта картина скрывает в себе – или же не скрывает – еще не рассказанную историю.

«Утро на Кейп-Коде» выбрал известный писатель и страстный поклонник Хоппера, согласившийся участвовать в создании сборника, но обстоятельства сложились так, что он не смог написать рассказ. Такое бывает, и никто никого не винит.

Однако у нас осталась одна неохваченная картина. Мы уже приобрели права на использование репродукции «Утра на Кейп-Коде» и переслали файл с репродукцией нашему человеку в издательстве «Пегас», и он вежливо заметил, что под эту картину, кажется, нет рассказа.

Я хорошо помню наш разговор.

– Ничего страшного, – сказал человек из «Пегаса». – Картина красивая. Можно использовать ее как объединяющую весь сборник.

– Да, – сказал я, – но для нее нет истории.

– Ну и что? Пусть читатели сочиняют свои истории.

Вот так и вышло, любезный читатель, что ты получил восемнадцатую картину. Правда, она завораживает? Посмотри на нее, проникнись, вбери в себя. В ней есть история, тебе не кажется? История, которая ждет, чтобы ее рассказали…

Не стесняйся. Рассказывай, если хочешь. Но только не мне. Считай, меня уже тут нет.

Но прежде хочу сказать несколько слов благодарности. Спасибо Эдварду Хопперу и всем авторам, чьи рассказы собраны в этой книге: без его картин и их историй это была бы лишь стопка чистых листов с заголовком.

Спасибо Шанне Кларк, которая нашла все картины и получила согласие на их использование. Эту не самую легкую задачу она решила весьма быстро, проявив находчивость и юмор.

Спасибо Дэнни Барору, моему литагенту и другу, чья вера в проект помогла ему воплотиться в жизнь.

Спасибо Клэйборну Хэнкоку из «Пегас букс», который сразу же увидел потенциал этой книги и вместе с Айрис Блейси и Марией Фернандес рьяно поддерживал наш проект от начала и до конца.

И конечно, большое спасибо моей жене Линн, которая всячески меня поддерживает уже тридцать с лишним лет и знает, когда надо спросить: «Тебе не надоело сидеть за компьютером? Почему бы тебе не сходить в музей Уитни и не посмотреть на картины?»

Лоренс Блок

Меган Эббот

Меган Эббот – обладатель премии Эдгара Аллана По и автор восьми романов, среди которых «Не бойся меня», «Лихорадка» и «Ты узнаешь меня». Ее рассказы печатались в нескольких сборниках, включая «Детройтский нуар», «Лучшие американские детективные рассказы 2015 года» и «Нуар на Миссисипи». Меган Эббот также является автором документального исследования остросюжетной литературы и фильмов в жанре нуар «Это была моя улица». Живет в Куинсе, Нью-Йорк.[2]2
  © Перевод. Т. Покидаева, 2017.


[Закрыть]

Стриптиз[3]3
  Рассказ Меган Эббот «Стриптиз» вдохновлен одноименной картиной Эдварда Хоппера.


[Закрыть]

– Вся грудь напоказ.

– Что, даже соски не прикрыты?

– Сверкали, как два семафора.

Они сидят на крыльце, и Паулине слышно все, что они говорят. Бад рассказывает ее мужу о поездке в Нью-Йорк пару лет назад. Как он ходил в «Казино де Пари».

Ее муж почти ничего не говорит, курит одну сигарету за другой и следит за тем, чтобы у Бада в руке всегда была банка холодного пива «Блац».

– Соски как клубнички, – говорит Бад. – Но она не снимала стринги. И не раздвигала ноги.

– Да ну?

– Может, ты видел что-то такое, чего не видел я.

– Не понимаю, о чем ты, – говорит ее муж, бросая горящую спичку на траву у крыльца.

– Да уж.

Позже, когда муж заходит в дом, его щеки горят.


На следующий день он сидит в кухне, положив ноги на стол, и рисует.

Он не брался за свой альбом для эскизов уже месяца четыре. В последнее время он взял в привычку злобно коситься на Паулину, когда она приходила домой с работы в рекламном агентстве, и особенно – когда надевала новую бобровую шляпку из салона «Меха Шмитта», которую ей подарили в благодарность за нелегкий труд.

Но теперь он делает наброски с неистовым пылом, и она ничего ему не говорит и старается не приближаться. Они женаты четырнадцать лет, она знает все его слабости и заморочки, все достоинства и недостатки.


– Я же замерзну, – говорит она. Он так давно не обращался к ней с подобными просьбами, что поначалу она решила, будто он шутит.

Ему нужна натурщица.

– Встань у печки, – говорит он, закатывая рукава выше локтей. На руках вздутые, словно от ярости, вены.

Она идет к дровяной плите, пышущей жаром.

Возвращаются воспоминания. Почти пятнадцать лет назад, самый холодный январь на ее памяти. Она прижимается к печке-буржуйке на вокзале, обнимает ее двумя руками и чувствует, как что-то начинает давить ей на спину. Обернувшись, видит мужчину: руки в карманах пальто, щеки горят от мороза.

Она уловила аромат его дыхания – мятные освежающие пастилки «Сен-сен» – и масла «Макассар» для волос.

Она испугалась, но он был очень хорош собой, а ей шел уже двадцать восьмой год, и она оставалась единственной старой девой в своем родном городке.

Через три месяца они поженились.

Мой сердцеед, ласково называла его она, давным-давно.

Держа альбом на коленях, он ждет, когда Паулина сбросит халат, снимет чулки.

Последним на пол падает белье.

– Ты увидишь все то, чего мне не хочется тебе показывать, – шепчет она с придыханием. Она не знает, откуда взялся этот грудной голос.

Исполнение супружеского долга всегда давалось ей нелегко. Первая брачная ночь стала большим потрясением, хотя Паулина читала «Идеальный брак: Техника и психология» – эту книгу ей подарила подружка, которая к тому времени была замужем уже полтора года. Она, понизив голос, сообщила за кофе со сливками в кафетерии, что у нее там внизу «все растянуто, как старый чулок».

Паулина не одолела всю книгу, хотя честно пыталась – знаний латыни не хватало. И в итоге она оказалась неподготовленной, поскольку о том, что больше всего нравилось ее мужу, было написано уже после двухсотой страницы. А некоторые телодвижения и звуки, которые он издавал в процессе, в книге не упоминались вообще.

Но ей нравились мимолетные ощущения, которые иногда возникали почти случайно, пока он пыхтел на ней и сжимал ее плечи так крепко, что потом оставались отметины, похожие на синие лепестки, они потом напоминали о пережитых очень интимных мгновениях – внезапно, когда поезд подземки, дергаясь и сотрясаясь, тормозил и останавливался.


И вот снято все: халат, чулки, комбинация, бюстгальтер и трусики. Она стоит на табуретке. Стоит и думает, что занавески в кухне закрывают лишь нижнюю половину окна, и она опасается, что какой-нибудь очень высокий прохожий сможет увидеть ее с улицы.

– Повернись вправо.

Она вся покрылась гусиной кожей. Вены с обратной стороны коленей пощипывает, словно их щекочут крошечные паучки.

Ей сорок два года, и уже очень давно никто не просил ее раздеться. (Может, пообедаем вместе? – говорит ей мистер Шмитт каждый раз, когда звонит в агентство. Хочу посмотреть, как на вас сидит эта бобрушка.)

Она поворачивается и приподнимает грудь – ее гордость. У нее нет детей, и она никогда их не кормила, ее груди не опали, как две дрожжевые квашни, как говорят о своем бюсте некоторые знакомые женщины. Миссис Бертран, начальница телефонной службы у них в агентстве, однажды спросила, можно ли ей потрогать грудь Паулины, просто чтобы вспомнить.

Поймав свое отражение в хромированной стенке тостера, она улыбается, но почти незаметно. Только самой себе.


Он заставляет ее принимать разные позы, заламывать руки над головой на манер Марлен Дитрих, широко расставлять ноги, изображать боксерскую стойку. Рука на бедре, как у манекенщицы. Просит чуть присесть, держась за колени – как мама, воркующая с ребенком в коляске.

– Для чего это все? – наконец спрашивает она. Спина болит, все тело ноет от головы до пят. – Я танцовщица? Кто я сейчас?

– Ты никто, – говорит он без всякого выражения. – Но картина будет называться «Ирландская Венера».


Она много позировала ему в первые годы семейной жизни, но только для заказных рекламных афиш. Она была домохозяйкой в переднике (Романтика умирает при виде рук, испорченных мытьем посуды!), купающейся красоткой (Лишние десять фунтов изменили всю мою жизнь. У тощих девчонок нет шансов!), июньской невестой[4]4
  «Июньская невеста» – голливудский фильм 1948 г. с Бетт Дэвис в главной роли. – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть]
, подавальщицей пива в национальном баварском наряде. Потом, когда Паулина устроилась на работу и начала регулярно получать зарплату в рекламном агентстве, где сама рисовала целыми днями (бесконечные дамские туфли, или мужские шляпы, или детские пижамы), он предложил приглашать натурщиц из художественной школы, но она была против.

– Не ревнуй, – говорил он.

– Это единственное время, когда мы можем побыть вместе, – мягко настаивала она.

Но однажды, вскоре после своего повышения в должности, она задержалась на работе и пришла домой позже обычного.

Холст на мольберте был разорван пополам, а сам муж ушел в бар и вернулся домой только в четыре утра. Чуть не упал на крыльце, опрокинул бутылки из-под молока, а потом ворвался в спальню, набросился на Паулину и заставил ее делать ужасные, мерзкие вещи. На следующий день ей пришлось обратиться в больницу, и ей наложили внутренние швы. Проходя сквозь тугой турникет на станции, она расплакалась от боли.

Он клялся, что ничего не помнит, но на следующей неделе нанял натурщицу из художественной школы. У нее были кривые зубы, но он сказал, что так даже лучше: она лишний раз не откроет рот.


В тот вечер она позирует ему почти до двух часов ночи.

Она идет чистить зубы, а когда выходит из ванной, муж уже спит на кровати, в одежде и даже в туфлях. Обычно, почти каждую ночь, он спит на застекленной веранде.

Она расшнуровывает его туфли и осторожно снимает их, потом носки.

Посреди ночи он снимает брюки, потому что перед самым рассветом она чувствует, как его голая нога прижимается к ней сзади.

– Мой хороший, – шепчет она.

Он придвигается ближе к ней, матрасные пружины издают недвусмысленный скрип. Она медленно оборачивается к мужу, но он отодвигается от нее. Она это чувствует даже с закрытыми глазами.


Следующим вечером он снова просит ее поработать натурщицей. Вчера он делал наброски, а сегодня готов взяться за краски. Когда она приходит домой с работы, у него уже все готово: краски смешаны, новый холст стоит на мольберте.

После вчерашнего у нее до сих пор болят ноги, она устала на работе, но ее сердце трепещет от восторга, словно в нем поселилась пара крошечных мотыльков.

Она разогревает кофе на плите и ставит табурет на место, под засиженной мухами лампой, свисающей с потолка.

Он рисует ее несколько часов кряду, у нее все болит, ноги совсем онемели в туфлях на каблуках, ее немного подташнивает от резкого запаха скипидара и льняного масла.

Муж сосредоточенно хмурится, он полностью погружен в работу.

Вот оно, вдохновение.


– Можешь повернуться туда? – спрашивает он, указывая направление большим пальцем, перепачканным краской.

Сегодня еще холоднее, чем в предыдущие вечера. Работа над картиной продолжается шестой день. Один раз она обожгла о плиту бедро и два раза – ляжку, когда вертелась, покачиваясь на каблуках, на скрипящей табуретке.

В первый раз она дернулась и прижала пальцы к губам, словно девочка в мультике или женщина с календаря – из тех, что развешаны по стенам в автомастерской «Гараж Эла». Юбки у женщин на календарях всегда взметаются вверх, и подвязки сверкают, как черные стрелки.

Он посмотрел на нее поверх мольберта, но ничего не сказал.


Уже очень поздно, у нее ноет все тело, он предлагает завершить сеанс стаканчиком бурбона. Паулина обычно не употребляет крепкие напитки, но надеется, что виски поможет унять боль.

Он кладет ее ногу себе на бедро. Сначала она не понимает, что он собирается делать, но тут он берет кубик льда и прикладывает к ее коже, где два воспаленных ожога краснеют, словно открытые рты.

Еще позже, когда они лежат в постели, она чувствует его пальцы у себя на бедре. Он прикасается к ее ожогам, его пальцы холодные, как будто он долго держал их в ведерке со льдом, стоящем на тумбочке у кровати. Он рисует круги у нее на бедре, эти круги все шире и шире, рука уже подбирается к внутренней стороне бедра, к самому центру ее естества. Она чувствует, как приоткрываются ее губы, слышит собственное дыхание. Его пальцы все ближе и ближе, все так медленно.

У нее в голове возникает картинка, ни с того ни с сего и без всякого смысла: черноглазая женщина на соседней дорожке в кегельбане, несколько лет назад. Женщина протягивает Паулине ярко-красный шар, ее длинные пальцы утоплены в углублениях на шаре. Я разогрела его для вас.


На следующий день она отпрашивается с работы пораньше. Он будет рад, думает она с улыбкой. Мы сможем раньше начать. Мы сможем работать весь вечер.

Она приходит домой в начале пятого. На откидном столике в кухне стоит обувная коробка. Улыбаясь еще лучезарнее, Паулина открывает коробку, раздвигает папиросную бумагу и видит пару зеленых домашних туфель с крошечными золочеными каблучками. Она прижимает одну туфлю к щеке. Почти полное ощущение, будто это атлас. Хотя она знает, что этого не может быть. На карточке внутри коробки написано название цвета: абсентовый.

Туфли малы ей на два размера, но она не скажет ни слова.

– Спасибо, – говорит она, когда он приходит домой, и целует его в щеку. – Спасибо.

На ужин она приготовила его любимое мясное рагу с вустерским соусом.

Он смотрит на нее странно, и она указывает себе на ноги и щелкает каблучками, как Дороти из «Волшебника страны Оз».

В его глазах мелькает удивление. Возможно, он собирался сделать сюрприз. Возможно, он собирался преподнести ей подарок, когда она разденется, думает Паулина, смущенно зардевшись.


В тот вечер он хочет закончить пораньше. Он то и дело поглядывает на нее и в конце концов просит снять зеленые домашние туфельки и надеть «лодочки» на каблуках.

– В них подъем смотрится лучше, – говорит он. – Вот что я имею в виду.


Он пытается что-то сделать, но ничего не выходит.

Он говорит, красный цвет – совершенно не тот. Придется заново смешивать краски, или завтра бежать в магазин, или, может быть, Паулина утащит с работы тюбик киновари.

Потом он надевает куртку и говорит, что пойдет поболтает с ребятами «о делах», что означает попойку в баре за мясной лавкой.

Перед тем как уйти, он закрывает холст на мольберте куском старой кисеи. Он запрещает Паулине смотреть на свои незаконченные работы. Так повелось с самого начала.

Но альбом с зарисовками остается на кухонном столе. Он ничем не закрыт, и насчет него не установлено никаких правил. Паулина открывает альбом и смотрит на первый рисунок, сделанный цветными карандашами «Диксон», которые муж заставил ее утащить с работы.

На рисунке – женщина на темной сцене, выхваченная из сумрака светом прожектора. Под сценой – оркестровая яма. Бледный как мертвец барабанщик сидит, повернувшись в другую сторону. Видны головы зрителей первого ряда, небрежно вычерченные угольным карандашом. Мужчины смотрят на сцену, жадно тянут шеи, словно голодные птенцы.

Женщина на рисунке почти полностью обнажена, если не считать тонкой полоски голубой ткани – слишком тонкой, чтобы сойти за трусики.

Она обнажена и не стесняется своей наготы. Она гордо вышагивает по сцене, ее короткие каштановые волосы сверкают в свете прожектора. Кожа – кремово-розовая, грудь пышная, но крепкая, руки раскинуты в стороны, словно крылья, в руках развевается синяя ткань, струящаяся длинным шлейфом. Ноги еще не прорисованы до конца, но уже видно, что они будут стройными и сильными. На левом бедре выделяется бледный участок растянутой кожи.

Выражение ее лица… Паулина его узнает, но не может назвать.

– Вот это да, – шепчет она. – Я здесь как королева.

Она не дурочка. Она знает, что все дело в рассказе Бада о танцовщице, которую тот видел в Нью-Йорке. О стриптизерше, чьи соски были как две клубнички. Возможно, выбранный мужем сюжет должен был ее обеспокоить, как обеспокоил бы ее мать и ее благочестивых ханжей-соседей в городке, где она родилась. Когда-то Паулина расстроилась бы, увидев такую картинку. Но теперь – нет.

Однако картинка напомнила ей случай, о котором она не вспоминала уже очень давно. Ей было лет семь или восемь, она полезла в папин шифоньер за щеткой для обуви. Встав на цыпочки, потянулась к верхней полке и случайно нащупала прохладную глянцевую фотографию. Она неловко отдернула руку, и фотография упала на пол: раскрашенный снимок, на котором молодая женщина обвивалась вокруг лебедя с длинной шеей. Женщина была голой, ее прикрывали лишь рыжие локоны, очень длинные, почти до пят. Так Паулина впервые в жизни увидела неприличную картинку и впервые узнала о том, как взрослые тетеньки выглядят без одежды. Это рыжее пламя у нее между ног…

Мать застала ее за разглядыванием картинки и отлупила одежной щеткой.

Паулина не вспоминала об этой картинке уже много лет, убрала ее в шифоньер в самом дальнем чулане своей памяти и заперла дверцу на ключ.

* * *

На следующий день, в обеденный перерыв, она стоит перед роскошной витриной большого универмага. Обычно она покупает себе все в «Вулвортсе», где в витринах выставлены средства для лечения мозолей и утягивающие пояса. Но иногда, особенно в праздники, она заходит сюда, чтобы полюбоваться дорогими шикарными товарами, чаще всего – в отделе косметики, где стены обтянуты розовым шелком и где продаются духи в разноцветных флаконах и пуховки для пудры, напоминающие пушистые снежки.

Она идет по проходу мимо стеклянных витрин, похожих на сверкающие шкатулки для украшений, и думает о женщине на рисунке мужа, о ее гордо поднятой голове, о ногах, подобных стеблям белых лилий, только в тысячу раз сильнее.

Девушка-продавщица настойчиво машет рукой, подзывая Паулину подойти к прилавку. У нее на ладони крошечный розовый флакончик.

– С ним исчезает время, – говорит она и втирает нежнейший крем в руки Паулины, пока они не становятся как теплый шелк, – так, наверное, бывает, когда спрячешь руки в мягонькую меховую муфту.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6