Килан Патрик Берк.

Клан



скачать книгу бесплатно

В ней плясало безумие, предлагая избавиться от невыносимого страдания в его объятиях, но она захрипела под невидимыми кулаками боли и попыталась прислушаться.

В любую минуту, сказал ей успокаивающий бархатистый голос. В любую минуту они вернутся – с ножами, веревками и своими грязными штуками между ног, и сделают то, что сделали с… с…

Она закрыла глаза, открыла вновь. В одном – тьма, в другом – свет. Комната словно скакала и дрожала всякий раз, как она пыталась сосредоточиться. Барабанящий по окну дождь хотел ее отвлечь, заставить поверить, что это грязный палец одного из них, но она не смотрела, даже не думала. С болью стало невозможно бороться, но это было неважно – боль значила, что она еще жива, а раз она еще жива – значит, с ней не сделали то, что, как она видела, сделали с другими – ее друзьями. Она не понимала, почему они еще не покончили с ней, никак не могла…

А потом поняла.

Это она им не позволила.

Она сбежала, инстинкт выживания взял управление на себя, затуманил мысли, сузив до одного-единственного внутреннего вопля первобытного самосохранения.

Ослабленная веревка обжигала запястья. Туповатая простодушная улыбочка ее похитителя, пока он дрожащими руками стягивал штаны. Клэр, выгибающая спину от шеста, расставляющая ноги, подставляющаяся, наблюдая, как его взгляд опускается к натертым губам внизу. Давай, иди сюда, грязный ушлепок. Пальцы искали, их кончики колола острая щепка из покосившейся поленницы позади и слева от нее. Тянулась, всхлипывала, хватала… Иди сюда. Покачивала бедрами, несмотря на боль, на унижение, наблюдала за его восторгом, когда он приближался, как выскакивает из шортов тупоносый член с поблескивающей головкой. Иди сюда… Воспоминание о друзьях, о том, что с ними сделали, охватившее ее черное пламя, боль, надрыв, ужас… гнев. Давай! И вот он перед ней, лыбится, тянется лапами к ее груди, а ее руки вдруг освободились, веревка упала на пол. Его открытый рот, глаза, неохотно покидающие тело, морщины на лбу из-за осознания, что значила рваная змея веревки на полу, затем стон, гортанный, когда она схватила деревяшку, размахнулась и…

Она сбежала от них только во сне, а теперь проснулась, – ведь она не знала, где находилась, и не хотела здесь находиться. Она лежала в кровати – лежи она на земле, она бы еще поняла. Но даже простыни там, где она не заляпала их кровью, были чистые. Комната – опрятная, не считая места, где лежали инструменты и ножи.

Ножи.

Сморщившись, зашипев сквозь зубы от боли, она приподнялась на локте, и боль, словно бочка с камнями, упавшая набок, прокатилась по ней, улеглась в одном ее боку, сделав тяжелее руку, на которую она опиралась. Она часто и болезненно задышала – свет расплывался в глазах, – затем медленно-медленно открыла глаз полностью, изо всех сил стараясь сосредоточиться на маленьком металлическом подносе у кровати.

Ножи. Множество, некоторые еще в ее крови.

Инструменты, которыми ее подлечили, зашили, чтобы снова разорвать.

Она попыталась улыбнуться, но губы напоминали тугую резину, так что взамен она усмехнулась, и боль почти заглушило мгновенно прилившее тепло в груди при мысли, что она сделает с этим ножом, – скальпелем, узнала она.

В любую минуту…

Да, в любую минуту они ворвутся, эти грязные злобные ублюдки, но плевать, какие они быстрые или сильные, – больше она им не достанется.

Второго шанса убить ее у них не будет.

Потому что она это сделает сама.

6

У комнаты девушки Веллман услышал, как хлопнула передняя дверь. Джек ушел, и это к лучшему. Его история потрясла Веллмана, грозила лишить всякой решимости, подтолкнуть к искушению просто провезти девушку на десять миль по дороге и где-нибудь оставить, чтобы избежать того, что может вызвать ее присутствие в доме. Но он не собирался этого делать – стыдно было от одних мыслей. Как только девушка будет в состоянии двигаться, он посадит ее в машину и отвезет в Мейсон-Сити, в одну из больниц. И как только ее примут, тут же позвонит в полицию. Девушку нужно опознать, сообщить семье, где ее искать, чтобы они могли начать долгое, мучительное и тяжелое восстановление своих жизней. Он знал, на что это похоже. Хлебнул горя сам. Да и до сих пор расхлебывает, так что он им не завидовал.

Не знал он только, что будет, когда вернется домой после того, как поступит правильно. Встретит ли его на пороге клан Мерриллов? Просто потребуют рассказать, куда он отвез девушку, или и так будут знать, выпытав информацию у Джека? Но, если они действительно несут ответственность за то, что случилось с девушкой, разве они не будут больше заняты переездом в ожидании федерального розыска?

Сейчас он об этом думать не мог. Он стар, ему страшно, ужас лишних размышлений может поглотить его целиком. Все, что он знал, – когда-то он видел, как женщина, которую он любил и до сих пор любит, умирала в этой самой комнате и не спаслась, несмотря на все его усилия облегчить страдания. В ночь, когда отказался помочь Алисе Найлс, Веллман молился о ее прощении, но она тоже умерла. Теперь он не будет стоять в стороне, когда гибнет очередной человек, если в его силах это предотвратить.

Крик оборвался.

Он помедлил у двери, прислушиваясь. Тишина после крика казалась бездонной, тревожной. Спустя мгновение он мягко взялся за ручку двери и приоткрыл ее.

– Мисс? – спросил он тихо, как посыльный, который боится потревожить постояльца, – не такое уж натянутое сравнение, подумал он, если учесть, что, пока она не решила, умрет или выживет, он обязан ей прислуживать.

Он вошел в комнату.

Она очнулась.

Над одеялом блеснула сталь.

Ее тело содрогнулось, и он увидел скальпель в ее руке, заметил свежую кровь на простыне.

Он бросился к ней, дождь брызнул в окно.

Она взглянула на него, слегка нахмурилась – лицо того же оттенка, что подушка под перевязанной головой.

– Меня зовут доктор Веллман, – сказал он, стараясь не выдавать волнения, присаживаясь у кровати и схватив ее за запястье. С облегчением увидел, что ей хватило сил только на поверхностный надрез, но и он был скверный. – Я вам помогаю. Вы тяжело ранены, – быстрый осмотр второго запястья обнаружил более глубокую рану.

Большая часть крови натекла как раз из нее. Все еще глядя на ее сонное озадаченное лицо, он на ощупь отыскал ручку ящика в тумбочке, выдвинул, покопался внутри в поисках бинтов и начал разматывать их из рулона. Пока он перевязывал раны, на ее лице мелькнула боль.

– Я умерла? – спросила она шепотом.

– С вами все будет в порядке, – ответил он, пытаясь изобразить улыбку.

– Не надо. Не трогайте меня.

Она пыталась бороться, но ослабла, как ребенок, так что сдержать ее, не причиняя дальнейшего дискомфорта, было несложно. Спустя пару мгновений силы оставили ее окончательно.

– Тише, – успокоил Веллман. – Я врач. Я не причиню вам вреда. Я хочу помочь.

– Они здесь?

– Кто?

– Эти люди. Они сняли кожу с рук Дэнни. И с лица. Стянули, как хеллоуинскую маску, – у нее перехватило дыхание. Лицо скорчилось в гримасе, из открытого глаза покатилась слеза. – Они меня мучили. Моих друзей больше нет. Всё мертво. Заканчивайте скорее.

Улыбка сошла с его лица.

– Милая, я не из них. Послушай-ка меня, – он нежно погладил ее по волосам. – Я твой друг.

– Все мои друзья умерли.

– Сколько вас было?

Она не ответила. Через какое-то время показалось, что она уснула, но вдруг она прошептала:

– Я должна умереть. Иначе они меня убьют, а я им не позволю. – Ее веко затрепетало.

Веллман не паниковал. Она не умрет. Он это знал. Пульс хоть и слабый, но постоянный. Дыхание пришло в норму, зрачок больше не был расширенным. Потеря сознания, пожалуй, стала для нее единственным спасением от ужаса и боли, и он позволил ей им воспользоваться. Пока она спала, он перевязал запястья и ввел дозу морфина в надежде, что это успокоит ее сны и облегчит боль хотя бы ненадолго. Затем отнес поднос с инструментами к дальней стене, пододвинул кресло ближе к кровати и прислушался к усиливающемуся ветру, что ярился заглушить ее мирное дыхание.

Он подождет, когда остановится кровотечение, прежде чем снова зашить раны.

До этого будет молиться.

А когда закончит, посадит девушку в машину и отвезет в Мейсон-Сити.

«Мы вернем тебя домой», – пообещал он.

7

В ее комнате царила тьма.

Люк стоял в дверях, сжав кулаки, чтобы она не видела, как дрожат его руки, потому что знал: темнота ей не помеха. В комнате пахло потом и телесными выделениями, но он не обращал внимания. Для него это были духи матери, обычно они успокаивали.

Но не этим вечером.

Теперь он мечтал о запахе жареного мяса и керосина, древесного дыма и пузырящегося жира, который наполнит воздух на улице, как только его братья сожгут тела. В этом ритуале он участвовал так долго, что перестал его ценить. Но теперь он тосковал о нем – лучше втягивать носом эту резкую смесь ароматов, чем запахи дерьма, мочи и рвоты, висевшие в убогой комнатенке, которую она называла своей.

С широкой кровати, задвинутой в дальний от окна угол, где тьма была совсем непроглядной, донесся звук ее движения, легкий – наверное, подняла голову, чтобы взглянуть на него, всмотреться в сумрак. Пружины не скрипели, а всхлипывали.

– Мам?

– Мальчик мой, – ответила она своим булькающим голосом, словно вечно полоскала рот.

– Мам, я…

– Поди ко мне.

Он притворился, что не расслышал, потому что у двери было безопаснее, а из-за этого, в свою очередь, почувствовал себя виноватым, потому что знал: если не сдвинется с места, она не поднимется и не подойдет к нему сама. Не могла. Больше двух лет она не покидала свою кровать, ни разу. При свете дня, когда тучи скрывали солнце, а мухи облепляли окно, было трудно понять, где кончается Мама и начинается кровать. Сплошь темнота, с бледными сгустками там и тут.

Эта кровать, как и женщина в ней, господствовали в комнате. Седой Папа говорил им тем же благоговейным тоном, с каким начинал каждый вечер молитву перед ужином, что Мама – святая, великомученица, которая еще не оставила бренный мир. Жилы, пружины, плоть и жир, повторял он им, как строчку из давно забытого детского стишка. Мамы больше нет, говорил он, – той, которую они помнят. Теперь она стала массой гноящихся пролежней, приросшей к матрасу местами, где заросли старые раны и затвердели рваная кожа и гной, словно образовав вторую кожу на ткани и пружинах. Матрас, некогда упругий и мягкий, под ее весом сплющился в тонкий и промятый пополам блин, вонючий, сырой и заляпанный жидкостями, которые годами стекали с тучного тела. Мальчики по очереди мыли ее и обрабатывали раны, ухаживали за ней, выгребали огромные количества фекалий, которые накапливались между огромных бедер, затем слегка, вяло промокали оставшееся пятно и оставляли ее преть в остатках собственных отходов.

Она бесконечно жаловалась, разговаривала сама с собой днями и ночами, иногда едва ли не шепотом напевала грустные песенки, а молчала, только когда ей приносили еду.

От просевшей гнутой кровати прокатились волны вони. Он давно перестал ей предлагать проветрить комнату. Он даже не знал, открываются ли еще окна. По затуманившимся стеклам полз какой-то мерзкий бурый налет, словно от горки дохлых мух поднимались души, и забивался в трещины, как клей.

Но боже, как же он ее любил, несмотря на страх, который она в него вселяла, и несмотря на все, что она сделала, чтобы он раскаялся в своих грехах. Он любил ее больше самой жизни, а про себя верил, что любил ее сильнее всех – сильнее, чем его братья, – хотя вслух об этом не говорил. Также он верил, что был любимчиком и для нее, как бы она ни испытывала эту веру, подвергая его страданиям.

– Ты слышишь, мальчик мой? – сказала она, и он облизал губы, почувствовав шероховатость языка из-за недостатка влажности, а когда втянул его, ощутил гадкий привкус, словно забрал в рот что-то из воздуха.

– Слышу, Мама, – сказал он и сделал несколько шажков к кровати. Половицы под его ботинками скрипели и выдыхали миниатюрные грибы пыли. Откеда пыль, думал он, глядя на развеивающиеся облачка. Пол исходили вдоль и поперек. Так и было, но эта спальня, знал он, прямо как кружевная, но тяжелая черная паутина, свисающая, словно ловец снов, в каждом углу комнаты, цепко держалась за каждую частичку кожи, что падала или поднималась с тела Мамы, а затем ждала темноты, чтобы выложить их сложными узорами и убедить мир, что время течет быстрее, чем кажется, поторапливая Маму к смерти. Убеждая ее, что она забыта. А это, конечно, был главный страх Мамы. Что ее бросят. Что однажды она проснется и обнаружит, что осталась одна в пустом доме, услышит только эхо собственного голоса, который беспрепятственно и безответно возвращается к ней. Услышит собственные панические крики, что просачиваются в лес и теряются среди деревьев, где их уловят уши оленей, белок, соек и койотов, которые учуют ее панику и проследят до источника. Затем, как она рассказывала сыновьям тысячу раз, койоты сожрут ее и разбросают косточки по всей земле, чтобы ее дух никогда не нашел покоя.

– Сядь, – приказала она, и он присмотрелся к кровати, чтобы, подчинившись, не прищемить складку плоти, свисающую с ее руки.

Он сел, и кровать даже не прогнулась, но от поднявшейся от влажного матраса и тела вони заслезились глаза. Когда к Лежачей Маме приходили Аарон и остальные, они надевали на нижнюю половину лица бандану, но Люк отказывался выражать такое неуважение и не понимал, почему это сходит с рук им.

Во мраке Люк мог разглядеть лишь ее глаза – маленькие темные кружки в рыхлом лице, почти не отличимом от подушки.

– Девчонка убегла, Мама. Одурачила Мэтта и прикончила. А потом высвободилась. Я не думал, что она далеко уйдет, так мы ее покромсали, а она взяла и ушла. Доползла до дороги, и ее подобрали.

Тишина была такая глубокая, что Люк, осторожно зависший на жестком металлическом краю кровати, боялся, что сорвется в нее и пропадет. Затем Мама запела – низкое урчание, в котором не было ничего мелодичного и которое пробрало до мозга костей. В песне, как он понял, была всего пара нот, но то, как она пела, напоминало пожарную машину, проносящуюся мимо, – так сирена менялась, становилась ниже и ниже по мере удаления. Он проглотил комок, в горле щелкнуло. Словно по сигналу Мама тут же перестала петь.

– Ее подобрали, – повторила она. Затем: – Не забыл, что сталось с твоей писькой, сынок?

Он почувствовал, как краснеет, и порадовался, что она этого не видит, но в то же время не мог не опустить голову и не напрячь плечи от напоминания о том ужасном дне, который он изо всех сил старался забыть, но никогда не забудет – пока видит обрубок, появляющийся из штанов всякий раз, когда ему надо помочиться.

– Не.

– Не забыл, почему?

И снова он кивнул, но чувствовал, как сжалось горло.

– Расскажи, – он вздрогнул, когда ее рука, размером почти с папину шляпу, но белая, как свежевыпавший снег, нашла его колено. Спустя миг он почувствовал, как сырость влажной кожи просачивается сквозь джинсы. – Расскажи бедной мамочке, как все было.

– Был… – начал он, затем осекся, когда липкие пальцы сжались на колене крепче. – Был мой тринадцатый день рождения. Вы закатили целый праздник, с тортом, шариками и ленточками. Ты все украсила, Папа был дома. Помню, он тогда даж шляпу сымал.

– Правильно, – прошептала Мама, потерявшись в воспоминаниях, которые, очевидно, доставляли ей удовольствие. – Дальше.

– В вечор мы с Аароном катались в лесу. Сюзанна сидела сзади на моем жеребце, держалась за меня что есть мочи. Мы мчали все быстрей и быстрей, и тут раз – начали вперегонки, мы с Аароном. Неслись как ветер, и Сюзанна визжала, но по-хорошему, как бы с радости.

– Она любила лошадок и вас любила, верно, Люк?

– Да, Мам.

– Расскажи, как она тебя любила.

До этого момента воспоминание было светлым. Насколько Люк помнил, это был лучший день в его жизни. Сквозь листья светило солнце, запекая красную глину, так что она становилась ноздреватой и разлеталась из-под конских копыт. В воздухе разливалось тепло, лица холодил пот, когда они неслись через лес, хохотали и вопили вовсю, как ненормальные, пока во лбы врезались жуки, а в волосах застревали листья. Он помнил руки Сюзанны, теплые и скользкие, на своем животе, ее мягкие груди на спине, когда он повернул к ручью и ниже по берегу. И конь – машина, а не зверь, шестеренки, поршни и гидравлика под черным брезентом, с текуче переливающимися мышцами, – не остановился, когда мягкая почва сменилась камнем и водой. Летел вперед, опустив голову, фыркнув, когда детей окатили холодные брызги. Люк никогда в жизни так не радовался, и он наслаждался выражением лица Аарона, который ехал на кобыле в нескольких шагах позади. Его брат весь раскраснелся от попыток не отставать, глаза широко распахнулись от страха из-за головокружительной скорости и возбуждения, что они осмелились так мчаться.

– Мы выехали на луг, – сказал Люк приглушенно. Его ноздри резко наполнила вонь смерти и хвори, защекотала горло. Он едва не содрогнулся в рвотном позыве, но удержался и отвернулся, украдкой втягивая воздух, который был ненамного свежее. Если его стошнит, он будет не лучше своих братьев с их оскорбительными банданами. Так что он дышал коротко и часто, прочистил горло, сплюнул горькую слюну на пол и продолжил: – Лужок у ручья Лоуэлл, где Папа промышлял кроликов, когда они еще были.

– Летом там просто загляденье, – сказала его Мать.

– Было такое.

– Было? – спросила она с деланым удивлением. – Больше нет?

– Мы там чуток передохнули, – сказал он, сложив руки и втайне попрекая себя за неблагодарную мысль, которая вдруг пришла в голову.

Ему захотелось, всего на секунду, чтобы мать сняла руку с колена. Ее тяжесть была холодной, неприятной. Словно промокая его кожу, она в то же время высасывала из него силы. Он чувствовал, как они уходят.

– Мы там, это, передохнули, – повторил он, пытаясь собраться с мыслями. – Поигрались пару часов, пока солнце вниз не пошло. Аарон заскучал. Захотел домой, а Аарон – ну знаешь, не по душе ему, когда скучно. Задиристый становится. Вот и начал дразниться на Сюзанну, когда она сказала, что не хотит домой, обзываться на нее, палками тыкать. Даже нашел дохлого опоссума с кишками наружу и бросился в нее. Тут он палку и перегнул. У бедной Сьюзи в волосах запутались кишки, на платье – личинки, она как рехнулась. Гнала Аарона чуть не до самого дома и дальше, – он улыбнулся, слегка. Улыбка тут же погасла, когда Мама подвинулась в кровати, а ее темные глаза блеснули в лунном свете, как жуки.

– Он остался дома, а я на ручье. Залез на камень, никуда не торопился – не в свой же день рождения, который был самый лучший в жизни. Лошади остались со мной, тоже довольные, паслись себе в теньке, пока солнце садилось. Я, мож, даже закемарил.

– А где была Сюзанна?

Лежачая Мама уже знала ответ. Она слышала эту историю тысячу раз, но не уставала от нее. Она понукала его, в нетерпении ожидая важной части – когда все пошло не так.

– Где-то в лесу, – угрюмо ответил Люк. – Я думал, она ушла домой, когда ей надоело гонять Аарона.

– Но она не ушла.

– Нет.

– Где она была?

– Там, со мной, но я это понял, только когда она вышла из лесу и окликнула меня.

– У твоей сестрицы были такие красивые платья, да, Люк?

– Да, Мам.

– Многие я шила сама. В каком она была в тот день, Люк? Я позабыла.

– Розовенькое.

– Ничего-то ты не забываешь. А что на ней было, когда она вышла из лесу и окликнула тебя?

Люк ответил тихо:

– Ниче.

– Не слышу.

– Ниче, Мама. На ней ниче не было.

– Небось ты удивился.

– Удивился.

– Как-как?

– Удивился, Мама. Я не понял, зачем она разделась. Решил, мож, она купалась в ручье, как обычно, отмывалась от опоссумовских кишок, а Аарон упер ее одежду, – а то она вся была мокрая.

– Продолжай… – поторапливала Мама.

– Я спросил, чего это она без одежды, а она, мол, больно жарко, платье ей все перепачкали, вот и пошла купаться. Я грю, если ее кто так увидит, беда будет. Она грит, никого тут нету, а потом подходит ко мне и давай расстегивать ремень. Я сказал ей прекращать, что она с ума сошла, а она не прекратила. Сорвала с меня все, пока не добралась до… – Тут он снова проглотил слова, вставшие комком в горле.

– До чего?

– До письки, Мам. Она взяла ее в рот, а я ниче не мог поделать.

– Мог, но не хотел. Твоя распутная сестра приняла тебя в рот, а тебе и понравилось, верно?

Люк кивнул. Сказать по правде – и он никогда этого не отрицал, потому что был не способен на ложь, – ему понравилось, и понравилось очень, несмотря на то что он понимал: они с сестрой, которая была старше, хотя и всего на год, занимались чем-то противоестественным, хуже того – богохульным. Но он оказался не в силах остановить странное, пугающее, но неудержимое течение ощущений, которое вызвали ее губы, когда она начала сосать. Казалось, она высасывает все плохое: страхи, переживания и боль, – которые он носил в душе с тех пор, как узнал все о мире, в котором появился на свет. И когда он пролил семя, ему показалось, что в его яйцах будто взорвался динамит, который разорвет его на кровавые клочки. Он лежал, тяжело дыша, пока невероятное, ужасающее ощущение сходило на нет, а член обмякал. Затем он уставился с открытым ртом, как сестра поднялась, сплюнула и отправилась к ручью. Вскоре он последовал за ней, намереваясь спросить, что произошло и почему. Он был уязвлен, немного зол, но больше сбит с толку, и произошедшее будто похитило краски из мира, омрачив его тайной, которую нужно решить. Он увидел, что Сюзанна моется в прохладной чистой воде, спиной к нему, с мокрыми волосами, но не успел он задать свой жгучий вопрос, как она заговорила первой:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

сообщить о нарушении