Кевин Кун.

Хикикомори



скачать книгу бесплатно

– Чудной какой-то, – замечает друг. – Кто это?

– Я зову его Карл.

– Он небось чиновник.

– Наверняка!

Оба смеются. Кажется, в комнату Яна кто-то вошел, потому что тот вдруг отвлекся.

– Погоди минуту, – говорит он и пропадает. Через камеру видно лишь текстурированную стену и фото, на котором друг запечатлен в компании девчонок-скаутов. Это он, Тиль, сфотографировал их тогда на пути в Италию. Ян разговаривает с матерью; фрау Рейхерт была не особенно в восторге от идеи перебраться через Альпы на и без того весьма убитых мотороллерах, да и мысль о препровождении каникул в компании девчонок-скаутов тоже не встретила у нее понимания. Но с тех пор Яна все равно ничто не могло удержать от того, чтобы каждую свободную минуту бороздить просторы вселенной, накрепко застряв при этом в Северном полушарии. На фото видна первая щетина. Тилю кажется, что она другу идет.

– Ужинать пора, – сообщает Ян. – Увидимся на вечеринке?

– Может быть.

– Ким бы хотела знать поточнее.

– Она такими вещами не интересуется.

– По крайней мере, ей хотелось к тебе заглянуть.

– Ни в жизнь. Она боится моих предков.

– Ну, значит, сделает исключение. Сказала, что тебе необходимо встрепенуться.

Убедившись, что Карола и Анна-Мари скрылись в гостиной, Тиль приоткрывает дверь в коридор. Останавливается у створчатых дверей: оттуда доносится смех. Парень старается сконцентрироваться на том, откуда именно исходит звук – он раздается у той стены, что напротив камина, где на ковре стоит Т-образная кушетка – раньше он так любил лежать на нем, зарывшись в ворс. Анна-Мари, перекрывая своим голосом шум телевизора, рассуждает, до чего примитивно и плоско выглядит в ее глазах тот или иной персонаж. Мать отпускает комментарии по поводу унылых и совершенно не производящих впечатления костюмов и декораций. Тиль представляет, как Карола сидит по-турецки, возвышаясь над кушеткой, словно пирамида, массирует шею кончиками пальцев и время от времени подливает себе и дочери вина. Это ее вечер – в эфире крайм тайм.

У него возникает желание подпортить семейную идиллию. Ему хорошо известно, чем заканчиваются такие вечера. Оскар прямо из приемной направится в «Драйвинг Рейндж», где, вопреки собственным рекомендациям, будет упорно перенапрягать мышцы, чего никак нельзя делать при эпикондилите локтевого сустава, только чтобы не быть здесь, потому что и этим вечером гармония нарушится, все обернется очередной ссорой, во время которой Анна-Мари будет ставить матери в укор, что та вечно молодится, и кричать, что ей стыдно за это перед окружающими. Тиль представляет, как Карола выпрямляется, занимая оборонительную позицию, как у нее напрягается каждый мускул; при этом она не сводит глаз с дочери. Как старается говорить как можно четче, но слова у нее во рту наталкиваются друг на дружку, смешиваются в бессмысленную кашу. Как это будет идти вразрез с ее элегантными движениями, и Анна-Мари, как всегда, бросит: «Видишь? У тебя снова язык заплетается!» В этот момент размолвка уже будет неизбежна, и он услышит, как скрипит первая дверь.

«Что ты себе воображаешь!» – захлопнется за ней другая. После этого обычно воцаряется тишина.

Но пока еще по телевизору идет детектив, сопровождающая его мелодия то затихает, то вновь звучит. Тиль понимает, что у него недостаточно сил, чтобы изменить ход вечера. Он осторожно закрывает за собой дверь на кухню и включает свет, который тут же отскакивает от полированных стальных и гранитных поверхностей. Берет тост, намазывает на него по меньшей мере сантиметр майонеза, кладет сверху грудинки и твердого сыра с альпийских лугов. Он уже давно ничего не ел. Четыре-пять кусков хлеба не помешало бы положить про запас в комнате. За спиной ощутимо жарит тостер; взгляд Тиля скользит по окружающей обстановке. Сталь и гранит. Он видеть их не может. Была бы его воля, он все отделал бы простым, отнюдь не ореховым деревянным покрытием, спрятал бы каждый отдельный предмет в теплую древесину.


Ему приходится максимально сконцентрироваться, чтобы не быть подстреленным в числе первых. Рука тянется за тостами лишь в те недолгие секунды, когда опасности нет. Он больше не из тех, кто отбивается от группы и кому приходится ждать, пока другие придут и вызволят его из оцепенения. В этом раунде он даже оказался в числе последних выживших своей команды. Он уже было собирается отпустить провокационный коммент в групповом чате, как тут его все же накрывает взрывом. В последние дни парень много бродил по «Фау-2», который он, как ему казалось, более или менее успел изучить раньше, и заплутал настолько, что с трудом мог сообразить, в каком месте находится. «Где тебя отфризить???» – спешит на помощь Храбрый Убивашка. Он стоит посреди длинной комнаты, стены увешаны полками. На них теснятся бутылки, красные и зеленые, и если присмотреться, становится видно, как их очертания расплываются, слегка накладываются друг на друга, сливаются. На незанятой стене висит флаг: на красном фоне – свастика высотой в человеческий рост. «Кажется, я в комнате с флагом, – пишет Тиль. – Прошу отфриз!» Ждать было недолго – через пару секунд Храбрый Убивашка уже вынырнул из-за угла; на нем офицерская форма. Он склоняется над окоченевшим Тилем, ждет, пока тот не выйдет из заморозки и не возродится на другом конце миссии, свалившись с пикселизованных небес. «Спс», – отписывается он в чат и, вздернув винтовку, пересекает огромный внутренний двор.

Из раза в раз парень выбирает сторону эсэсовцев. Раздается звонок; на дисплее смартфона возникает лицо Ким. Тиль осматривает взрыватель: заложить взрывное устройство союзники пока не успели. На экране по-прежнему горит одно из тех редких фото, что ему удалось сделать с девушкой, – этот кадр стоил ему долгих уговоров, поскольку та упорно полагала, что в фотографии на телефоне будет вечно томиться ее душа. Ее стрижка была тогда чуточку короче, а вот веснушки, казалось, за последнее время только умножились. На щеках и на лбу у нее крошечные пятнышки туши, но разглядеть их можно, только если знать, что квадратный лист картона, лежащий перед ней на столе – одно из ее произведений. Ким часто бесили ее оттопыренные уши, и по одной только этой причине она не раз думала отрастить волосы. «Это наследственное, – любила повторять она. – Это у меня от отца». Как и все остальное, что с ней только могло случиться плохого – все от него. Тиль был единственным везением в ее жизни, потому что только он один не смотался по прошествии некоторого времени. И он искренне считает, что Ким из тех девушек, чертовски красивую внешность которых не портит даже небольшая лопоухость.

«Погодите…» – бросает он в чат и жмет на паузу. Его персонаж, все так же стоя перед детонатором, принимается покачиваться из стороны в сторону, словно пьяный.

– Да?

– Я на остановке.

– Где?

«Апекс, на позицию!»

– Я скоро приду.

«Апекс?»

– Я к тебе.

Тиль не двигается с места.

«Апекс, атака по левому флангу! Атака по левому флангу!»

– Тиль?

«Апекс, на позицию! На позицию!»

– Ты еще там? Я собираюсь к тебе.

– Подожди. – Парень начинает что-то набирать на клавиатуре. На мониторе мелькает статус «Отошел», но прежде чем он успевает переключиться в безопасный режим наблюдателя, некто по имени DP0ch3P попадает персонажу Тиля прямо в темечко, и он медленно оседает на землю.

– Встретимся у фонтана, – произносит Тиль с легким раздражением.

– Ладно, – отвечает Ким, – так даже лучше.

DP0ch3P снимает штаны и опускается на корточки, чтобы надругаться над телом. Тиль жмет на «эскейп».


Ким стоит, опираясь на один из укрытых на зиму боков фонтана. Из-под брезента выглядывает статуя в человеческий рост с копьем наперевес – оно проходит как раз над головой девушки, уже припорошенной снегом, и целит в никуда. Тилю кажется, будто он пытается защититься от бредущих мимо него по своим домам потоков людей, чтобы они ненароком не затянули его в свой водоворот. На площади воет ледяной ветер, Ким спрятала левую руку в карман пальто, правой то и дело подносит сигарету к губам. Курит с наслаждением, будто в это мгновение для нее нет ничего лучше в целом свете. С пешеходной зоны сворачивают прохожие, надвинув на лбы шапки, с каждого их плеча свисает по сумке; они пересекают площадь, иногда поднимают голову, поравнявшись с Ким, но тут же вновь опускают взгляд, будто думают: наверняка у девчонки свои причины мерзнуть здесь в одиночестве.

Тиль стоит в арке пассажа, соединяющего площадь с краем пешеходной зоны. Отсюда вид отличный. Витрины уже подсвечены, и, стоя спиной к магазинам и прислонившись к стеклу, Ким не может видеть его.

Она годами пыталась примерить на себя последние модные новинки. Ныряла в джинсы-дудочки с эффектом состаренной ткани, надевала спортивные куртки неоновых расцветок. Но что бы она ни пробовала, ей это не шло, смотрелось чужеродными элементами, словно навязанными извне. Когда они с Анной-Мари заходили к Тилю в комнату похвастаться новыми приобретениями, она тут же замыкалась в себе, втягивала голову в плечи, пытаясь скрасить позу неестественно втянутой шеей. Довольно быстро доходило до того, что он не мог сдержать смех – ему казалось, что каждая часть тела девушки словно отчаянно сопротивляется тому, чтобы на нее напяливали этот маскарадный костюм, что Ким будто нарочно кривляется, чтобы уморительно исказить свой образ. Модные шмотки не делали ее крутой; напротив, это она заставляла модные шмотки смотреться на ней совершенно не круто. Лучшие подружки Анны-Мари вечно жаловались, что Ким разглядывает витрины чересчур придирчиво, что с ней ходить по магазинам не доставляет никакого удовольствия. И Тиль знал, что она и сама вместо того, чтобы вертеться перед зеркалом, с куда большим удовольствием осталась бы дома, разложила перед собой бумагу, рассортировала бы разные карандаши, раскрыла набор угля для рисования, подаренного Каролой, и принялась бы выплескивать на лист те образы, что носит в своей голове. И это гораздо больше ей шло, подходило ее неизменно вопрошающему взору, в котором даже по ночам, когда Тиль проводил пальцами по выступающим косточкам по бокам ее живота, касался ее короткостриженых волос у основания шеи, всегда читалось недоверие к каждому жесту. Недоверие, сопутствующее ей постоянно, обращенное на весь мир в целом. Так возникали картины, которыми она ни с кем не хотела делиться, которые буквально прятала от своей матери, еще во времена обучения в вальдорфской школе, не считавшей хваленое творческое самовыражение чем-то заслуживающим внимания. На первый взгляд на них были изображены счастливые семьи на фоне идиллических прибрежных пейзажей, но если приглядеться внимательнее, выяснялось, что все было совсем не так: море оказывалось гниющим болотом, а рука отца обнимала стан дочери вовсе не с родительской заботой.

Ким растирает подошвой окурок о заснеженную мостовую и прикрывает глаза, словно с последними клубами дыма ее рабочий день окончен; Тиль закуривает следующую. Нагруженных покупками людей становится меньше. Он переминается с ноги на ногу, чтобы немного согреться и продержаться еще хоть чуть-чуть. Ким стоит, не шелохнувшись. Она крайне терпелива. А может быть, знает, что он за ней наблюдает. Они и раньше брали друг друга на слабо. Сидя в одном ряду, еще в те времена, когда ее мать не считала посещение вальдорфской школы признаком элитарности и снобизма, они постоянно выдумывали друг для друга маленькие задания. Такие, которые должны были закалить их характер, но вместе с тем продемонстрировать окружающим, что они и вправду вместе – он, очаровательный отпрыск пластического хирурга, и она, вечно одетая кое-как, выглядящая так, будто только что вымазалась в ягодах или была покусана пчелами. Однако при этом в ней чувствовалось нечто мощное и совершенно уникальное. Задания были вот какими, например: один делает некое движение, а другой должен его повторить. Ким вставала, проходила между рядами стульев, гасила в классе свет, а затем, снова включив, сообщала фрау Кениг, что контраст света и тени ее просто завораживает. Тут же вскакивал Тиль и под гомерический хохот одноклассников шел к выключателю, но стоило ему протянуть руку, как классная руководительница хватала его и выволакивала в коридор. «Тебе необходим тайм-аут!» – обычно вопила она и оставляла его за дверью до тех пор, пока Ким все-таки не убеждала ее, что пора вернуть парня обратно в общество сверстников. Уже довольно давно был случай, когда Тиль в числе немногих – среди которых, правда, были и родители, и в первую очередь Оскар Тегетмейер, – подписал петицию, где говорилось, что фрау Кениг ведет себя несправедливо по отношению к ученикам и в своих поступках руководствуется исключительно расположением духа. Кроме того, предпочитает мальчикам девочек, но с этим она спорить и не собиралась. Оскар не мог смолчать и в одном из предложений прошелся по ее увядшему лицу – с тех пор за Тилем закрепилась слава врага номер один. Еще хуже стало, когда Ким пришлось сменить школу и в борьбе с произволом классной руководительницы он остался один на один.


Снег все ложится и ложится, слой за слоем; мигая огоньками, площадь бороздит уборочная машина: туда-сюда. Тиль достает смартфон и смотрит на часы. Последний автобус только что ушел. Пешком девушке до дома около часа, денег на такси у нее нет. Ким бы даже стерпела расспросы родителей о том, как продвигаются ее творческие планы, если бы только могла провести ночь с ним в одной постели. Но на следующее утро она вынуждена была бы оставить его в комнате одного. Она привстала бы на цыпочки, чтобы поцеловать его в губы на прощание. И, снова ссутулившись, еще в коридоре натянула бы на голову безразмерный капюшон, вышла из квартиры и скрылась бы в толще дождя. И Тиль остался бы в одиночестве. Ночью больше, ночью меньше – это ничего бы не изменило.

Тем временем снегоуборщик уже успел разгрести достаточно, и теперь на камнях была рассыпана соль. Уборочная машина проезжает мимо, и Тиль впервые за долгое время отрывает взгляд от своей девушки и поворачивает голову к ней, словно от нее исходит притягательная магическая сила. Идет за ней, пока она удаляется в противоположную сторону, едет медленно, взрывая слева и справа снег. В глазах парня все это похоже на какой-то погребальный ритуал, в котором снегоуборщик возглавляет процессию, а он, Тиль, шествует ему вослед. Потом машина заворачивает за угол, и он остается на улице один. Окна в булочной фрау Треттер все еще темны.

4

От: till-tegetmeyer@gmx.net

Тема: (Без темы)

15.03.2011, 05:08

Дорогая Ким,

может быть, сейчас, когда я пишу это письмо, ты все еще стоишь у фонтана. ты так красиво курила. я затягивался своей в то время, как ты делала перерыв между сигаретами. и курил, пока ты не доставала следующую. дым из наших легких наполнял один и тот же воздух. и не важно, где при этом мы сами, помнишь? мы так договорились. один человек нуждается в другом вовсе не физически, как ты сама сказала. необязательно все время видеть друг друга. мне это дается легче, чем тебе. стоит только сделать шаг за порог комнаты, как тут же оказываешься в гуще людей. и наоборот: если достаточно долго оставаться у себя, обязательно кого-то принесет.

у меня есть план, ким. я хочу быть хозяином времени и пространству. первое само утекает у меня сквозь пальцы, а у второго я просачиваюсь сквозь пальцы и ускользаю. по крайней мере, мне хотелось бы самому решать, что и от чего ускользает. хотелось бы, чтобы все лишнее от меня отскакивало, как от тебя. все: одежда, которая тебе не нравится, загоны, которые для нас сооружают, телешоу, которые призваны нас ублажать. посмотри на это поколение, выросшее у телевизора. они скачут с канала на канал, выбирая между заранее сконструированными мирками, чтобы в каком-нибудь из них раствориться. они меняют себя самих на плоские фигуры, чтобы прочувствовать, что чувствуют другие! и сами же теряются, не в силах взять себя под контроль. в интернете все не так: там, чтобы преуспеть, необходимо действовать самому. у анны-мари у последней погас свет. даже засыпая, она не может выключить телевизор. отец уже бросил убеждать ее дать себе отдых хотя бы ночью. я в этом его полностью поддерживаю.

все спят, а значит, наступает мое время. я могу раздобыть еды, пока никто меня не беспокоит. набрав ладошку воды и оросив лицо, я прокрадываюсь на кухню и раскладываю в ряд ломти только что нарезанного хлеба. жду, пока размягчится масло. ты же знаешь, если не подождать, я промну ножом ломоть насквозь. кладу сверху салями с перцем, ветчину, какой-нибудь сыр. посыпаю бутерброды с ветчиной пармезаном. забираю все с собой. прихватываю молоко. что-либо другое я не переварил бы. отключаю все приборы и гашу свет. стараюсь уберечь себя от любого воздействия. скажешь, это похоже на какую-то эзотерику. но я тем самым воспитываю дух, совершаю особые упражнения, чтобы лучше распознать самого себя, закалить волю, стать более сознательным. продвигаюсь от бутербродов с ветчиной слева к бутербродам с колбасой справа. в темноте чувства обостряются; кажется, будто пармезан только что вырыли из влажной земли. еще и поэтому я откладываю прием пищи на ночные часы. моюсь дважды в неделю. по статистике, этого достаточно. в конце концов, я не в тропиках живу. пока я принимаю душ, крутится стиральная машинка. стою под ним невероятно долго. сижу, как раньше сидел, в воде, достающей мне до щиколоток. намокнув, тело от прохлады вокруг моментально начинает мерзнуть. словно меня колют тысячи иголок. в дополнение к этому я то и дело лью на себя холодную воду. только окоченев, я начинаю понимать, что вообще существую. и так, пока не закончится стирка. мокрое белье развешиваю у себя же в комнате на сушилке. не представляешь, до чего быстро оно высыхает. я включаю посильнее отопление и наблюдаю, как меняются отдельные вещи. поначалу влажная футболка плотно облепляет проволочные перемычки. затем она становится жестче, комкается, по ней видно, как она хочет, чтобы ее поскорее сняли. это настолько новые для меня ощущения. мне важно, чтобы ты понимала, как сильно я стараюсь. чтобы ты понимала, как идет моя одинокая борьба. чтобы ты понимала, ким, что сначала нам необходимо отпустить друг друга, чтобы потом встретиться в ином месте совершенно иными людьми.

пора бы уже и расцвести. я чую приближение весны. ты знала, что весна как образ действия уже не в моде? я хочу сказать, что в новостях о ней, конечно, говорят, и твердят, что мы должны радоваться ее приходу, но вот о том, что природа в это время примеряет на себя новый наряд, что она возрождается – об этом никто не помнит. солнце еще не взошло. вскоре над рекой поднимется туман и выползет на улицы. скоро на подоконник прилетят первые птицы.

перед тем как забрезжат первые лучи, я отношу тарелки на кухню. мою их сам, выходит тише, нежели в посудомойке. не хочу присутствовать при том, как родные просыпаются, не хочу быть с ними, хочу быть сам по себе. упорядочиваю свои мысли, как ты любишь говорить. не хочу, чтобы кто-либо мог повлиять на их ход.

и так уже две недели. сейчас взойдет солнце, и я боюсь, что если натяну штаны и спущусь к фонтану, то обнаружу, что ты так и не ушла. что тебя занесло снегом, а губы твои посинели. с тебя станется. тиль[1]1
  Вся переписка в романе дана с сохранением авторской орфографии и пунктуации. – Здесь и далее примеч. ред.


[Закрыть]

5

Тиль опускает руку в воду и выуживает бутылку пива. Вода подступает к краям ванны, по всей длине переливается через борт; с локтя парня стекают капли и стучат об пол. Этикетка настолько склизкая, что не составляет труда снять ее и прилепить на зеркало рядом с остальными. На полке теснятся тюбики с кремами, дезодорант и лак для волос. Тиль брызгается, проводит пальцами по волосам, ероша их. Квадратный подбородок достался ему от отца, ямочки – от матери, рубашка в красно-черную клетку – от сестры, которая привезла ее в подарок прошлым летом из Англии. Она застегнута на множество мелких черных пуговок. Анна-Мари сказала, там все так носят – все такие же чопорные, как он сам. На самом деле это не чопорность, а всего-навсего затянутость в предложенный костюм, думает он.

Из гостиной вся мебель вынесена. Под потолком кружит светильник, отбрасывая круглые цветные тени на движущиеся тела. Из колонки неспешно сочится дабстеп. Большинство танцуют, сбившись маленькими группками и ограничившись, казалось, всего парой движений, слегка меняющихся от трека к треку. Если новая дорожка кому-то не нравится, Тиль просто останавливается, отпивает из бутылки, проводит пальцами по экрану смартфона или хлопает себя по карманам в поисках сигарет.

Фоном для вечеринки идут проецируемые на стену фильмы про зомби. Зрители расселись на матрасах, прижавшись плечом к плечу и расставив на коленях ведра попкорна. Перед туалетом для гостей выстроилась длинная очередь девчонок. Парни отливают прямо в живую изгородь и заходят в ванную лишь за тем, чтобы достать очередную бутылку. Повсюду толкутся подростки, сбившись в кучки; в каждой тусовке всегда кто-то один выделяется, оказывается в центре, а другие грудятся вокруг него, как мелкие планеты в Солнечной системе – вокруг своего светила, то приближаясь к лучам его, то, наоборот, отдаляясь. Одно из таких солнц, вон там – это Лилит с ее тонким носом, высоким лбом, поистине очаровательной улыбкой. Даже компьютер и экран – тоже такие же раскаленные солнца. И, разумеется, Ян.

Тиль перетекает из группки в группку, его узнают, заключают в объятия, расступаются, чтобы принять в свои ряды. Он прислушивается к разговорам, пытается внести и свою лепту, изо всех сил старается уследить за тем, что говорят другие, чтобы не унестись мыслями далеко отсюда. Беседуют о шпаргалках, спрятанных в трусики, о билетах, по которым можно объехать весь мир, о какой-то из прошлых вечеринок, на которой Вурст наблевал на ковер – тут все смеются, потому что ковер был единственным, что досталось хозяевам в наследство от какой-то там бабушки. «Ну, мы есть друг у друга в контактах», – произносят обычно после того, как речь заходит о жизни после экзаменов.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16