Кэтрин Уэбб.

Опускается ночь



скачать книгу бесплатно

Этторе

На Пьяцца Плебишито толпятся мужчины в черном. Это джорнатари, поденщики, у которых за душой ничего нет, и их единственное средство прокормиться – сила рук и спин. В предрассветном сумраке они являют собой скопище темных силуэтов на фоне светлых камней мостовой. Голоса звучат приглушенно; мужчины переминаются с ноги на ногу, покашливают, негромко перекидываются парой-тройкой слов. Стоит им с Валерио смешаться с толпой, как Этторе ощущает запах сальных волос и въевшегося в одежду застарелого пота, горячее несвежее дыхание. Этот запах неотступно преследует его, окружает повсюду с тех пор, как он себя помнит. Запах тяжкого труда и нужды. Запах людей с железными мышцами и костями, людей, превратившихся в скотину. Наниматели уже здесь, одни сидят верхом, другие стоят рядом с лошадьми, держа их за повод, третьи восседают в небольших открытых повозках. Они нанимают пять человек здесь, тридцать там. Одному скотнику требуется несколько помощников, чтобы обрезать овцам копыта. Работа легкая, но за нее почти ничего не заплатят, и мужчины смотрят на него с неприязнью, понимая, что кому-то все же придется потрудиться задарма.

Так было и до Великой войны. Те, кто искал работу, приходили на площадь; те, кто искал работников, нанимали их там. Оглашали плату и отбирали людей. Никакого торга. После войны ситуация изменилась. И в течение двух лет все было иначе – рабочие союзы и социалисты добились уступок. Во время войны таким людям, как Этторе и Валерио, у которых было так мало причин воевать, дали кое-какие обещания, чтобы удержать их в окопах. Им обещали землю, более высокую оплату труда, конец их бесконечных тягот, и, вернувшись домой, они начали бороться, чтобы заставить помещиков выполнить эти обещания. На несколько месяцев их охватил лихорадочный ажиотаж в предвкушении победы. Была организована биржа труда, где можно было нанимать только местных и только членов Союза трудящихся. Была установлена почасовая оплата. Имена членов союза занесли в списки, чтобы каждый был обеспечен работой по справедливости; на все фермы были отправлены представители союза, чтобы контролировать условия труда. Так было всего год назад, в конце 1920-го. Но теперь все вернулось на круги своя. Чаша весов в этой застарелой вражде, тлеющей поколениями – веками, – склонилась в другую сторону.

Эта вражда напоминала скалу, которую обтекает поток повседневной жизни. Ведь людям нужно есть, а чтобы есть, им нужно работать. Жизнь должна идти своим чередом, даже когда ее спокойное течение нарушают кровавые события, подобные бойне, устроенной прошлым летом в массерии Джирарди Натале, где хозяин и охранники верхом на лошадях расстреляли работников, вооруженных лишь мотыгами да своей яростью. Хозяева позабыли о подписанных договорах. Тех же, кто пытался протестовать, просто не нанимали. А теперь поползли слухи о новых бандах, шайках головорезов во главе с офицерами-фронтовиками – капитанами и лейтенантами, слетевшими с катушек в окопах, они помнили о нежелании крестьян воевать и презирали их за это.

Крестьяне и сами, бывало, нанимали разбойников – мацциери (мацца – это дубинки, которыми те орудовали). Но эти новые бандиты иное дело. Их негласно вооружает и поддерживает полиция. Они называют себя фашо ди комбатименто и состоят в фашистской партии, в рядах которой царит устрашающее единомыслие.

Иногда вечерами Этторе отправляется в пивную и читает газеты вслух для неграмотных. Он читает статьи из «Коррьере делле Пулья», из «Ла конкиста», из «Аванти!». Он читает о преследовании сторонников синдикализма, о нападках на союзы трудящихся и социалистов в городских советах. В Джоя-дель-Колле прежний порядок найма постепенно вернулся на площадь, и две стороны смотрят друг на друга через непреодолимый барьер, разделяющий работников и работодателей. Каждый ждет, что другой моргнет первым. В феврале была общая забастовка в знак протеста против формирования и вооружения новых банд и нарушения договоров. Забастовка продолжалась три дня, но это была попытка заткнуть пальцем расширяющуюся течь в плотине, за которой неотвратимо поднимается прилив.

Этторе и Валерио протискиваются по направлению к человеку из массерии Валларта; это старик, которому сильно за шестьдесят, с белыми обвисшими усами и застывшим выражением лица, таким же твердым и непроницаемым, как древесный ствол. Пино уже здесь. Он ловит взгляд Этторе и кивает в знак приветствия. Джузеппе Бьянко; Джузеппино; для краткости Пино. Этторе и Пино живут бок о бок с колыбели. Они ровесники, их окружают одни и те же вещи, у них общие надежды и горести, они получили одинаковое, обрывочное, до предела урезанное образование. Оба веселились в дни почитания святых, больше походившие на языческие, чем на христианские праздники, оба прошли войну. У Пино внешность античного героя – огромные добрые глаза, светло-карие, а не черные, как у всех здесь, рот красиво очерчен, верхняя губа чуть выступает над нижней, вьющиеся волосы и открытое выражение лица, такое неуместное здесь, на площади. И сердце у него такое же открытое, он слишком хорош для этой жизни. Только одним отличаются молодые люди, и это различие вбило между ними клин в нынешнем году: Пино женился на своей возлюбленной, а Этторе свою потерял. Девчонки вечно ссорились из-за Пино. Так и вились вокруг него и мечтали всю оставшуюся жизнь, просыпаясь, видеть рядом это лицо. Даже теперь, когда он женат, некоторые не оставляют надежд, но Пино хранит верность Луне, своей маленькой женушке с крепкими грудками и волосами, которые широким потоком спускаются к самым ягодицам. Пино единственный человек из всех знакомых Этторе, способный искренне улыбаться, стоя на площади в предрассветном сумраке.

Он улыбается и сейчас и по-приятельски хлопает Этторе по плечу.

– Что нового? – спрашивает он.

– Ничегошеньки, – отвечает Этторе, пожимая плечами.

– У Луны есть подарок для малыша. Для Якопо, – сообщает Пино с гордым видом. – Она ему кое-что сшила – рубашку. Она даже вышила на ней его инициалы.

Луна иногда подрабатывает у швеи и тщательно собирает все лоскутки и нитки, что плохо лежат. Их, конечно, не хватает на вещь для взрослого, но зато у Якопо теперь есть жилетка, шапочка и пара крохотных пинеток.

– Ей бы стоило откладывать такие вещи до той поры, пока у вас будет собственный малыш, – говорит Этторе, и Пино ухмыляется. Он мечтает о детях, о куче детей, о целом выводке. О том, сможет ли он их прокормить, Пино, кажется, вовсе не заботится. Вероятно, он думает, что дети существуют сами по себе, как домашние духи, блуждающие огоньки или путти.

– Якопо к тому времени уже вырастет из них. Уверен, что Паола отдаст нам их обратно.

– Неизвестно.

– Ты думаешь, она захочет сохранить их на память о том, каким он был маленьким? – говорит Пино.

Этторе вздыхает. Он-то подумал, что Якопо вряд ли так скоро вырастет их этих вещичек. Его племянник слабенький и слишком тихий. Так много малышей умирает. Этторе тревожится за него и оттого хмурится, глядя на мальчика. Если Паола замечает это, она с бранью отгоняет Этторе. Она полагает, что его страхи каким-то образом материализуются и обернутся несчастьем для малыша.

Человек из массерии Валларта достает из кармана листок и разворачивает его. Ожидающие устремляют на него настороженные взгляды. Это странная церемония – наступило время урожая, который надо собрать, и работники это знают, но даже теперь они не доверяют этому человеку. Они будут уверены, что получили работу, только стоя в поле с серпами в руках. Они будут уверены, что получили плату, только когда управляющий вложит им в руку монеты в следующую субботу. Наниматель пристально смотрит Этторе в глаза. Этторе выдерживает его взгляд. Он был членом союза, и наниматель знает об этом, знает его имя, знает его в лицо. Люди делятся на тех, кто устраивает забастовки, возглавляет демонстрации, и на тех, кто просто следует за ними. Этторе из первых. Во всяком случае, так было раньше. В течение шести месяцев, что прошли с тех пор, как он потерял Ливию, Этторе не участвует в этом. Он работает упорно и бездумно, не обращая внимания на голод и усталость. За все это время ни одной мыслью не обращался он к революции, своим товарищам, голодающим крестьянам, вопросам вечной несправедливости. Но наниматели не видят этой перемены в его сердце. Они не могут знать, что сердца у него больше нет.

Его имя оказалось в черном списке, тем не менее он трудится без отдыха и набрасывается на землю с тяжелой мотыгой; для нанимателей он являет собой загадку – возмутитель спокойствия, работающий, словно Геркулес. Старик с белыми усами легким кивком дает понять, что Этторе нанят, отмечая его имя. Затем узловатым пальцем указывает на тех, кого выбрал, включая Пино. Работники собираются вместе, чтобы отправиться в долгий путь до фермы. Валерио не попал в их число. Годы работы согнули его спину, которая теперь походит на дерево, скривившееся под порывами ветра, и, хотя на площади он старается сдерживать кашель, время от времени спазмы сотрясают его тело. Вчера он сжал вполовину меньше пшеницы, чем другие, а у непреклонного нанимателя безошибочная память на такие вещи. Этторе на прощание похлопывает отца по плечу.

– Иди туда, к скотнику. Давай скорее, пока его денежки не уплыли к другим, – говорит Этторе. И Валерио кивает.

– Трудись как следует, сынок, – произносит он и заходится кашлем.

Этторе ничего не отвечает. В конце концов, другой работы нет.

К тому времени, когда они добираются до фермы, поднимающееся солнце окрашивает небосвод в нежные цвета. Пино на минуту поворачивается на восток, закрывает глаза и делает глубокий вдох, словно надеется, подобно растению, напитаться от солнца энергией перед трудовым днем. Когда небо так полыхает, Этторе представляет, как Ливия поднесла бы козырьком руку к черным глазам. Когда идет дождь, Этторе видит Ливию, поглядывающую на облака и улыбающуюся каплям воды, которые падают на ее кожу. Когда темнеет, Этторе вспоминает их свидания под старинными сводами Джои. В кромешном мраке они могли наслаждаться лишь запахами и прикосновениями, она брала его ищущую руку в свои и целовала кончики пальцев, распаляя его желание. Этторе знает, что эти мысли отражаются на его лице, судя по глазам Пино, который замечает, как Этторе постепенно уходит в себя, все глубже погружаясь в омут горя и ярости; знает Этторе и то, что старому другу нечего ему сказать, нечем утешить. Перед началом работы им всем дают воды и хлеба. Хлеб свежий, что бывает очень редко, и мужчины вгрызаются в него, как собаки. А вода имеет привкус каменной цистерны, в которой она хранится. Сразу после этого они приступают к работе. Просовывают руки в деревянные щитки, которые должны предохранять от порезов, но ценятся фермерами за то, что с их помощью можно захватить больше колосьев. Один работник, повыше и покрепче, с более длинными руками, орудует серпом, позади идет второй, вяжет сжатые колосья в снопы.

Часами слышится лишь свист серпов и треск, с которым падает и собирается пшеница. Высоко над полем в раскаленном небе кружат черные ястребы, привлеченные запахом и движением. Издали кажется, что урожай хороший, – всюду раскинулись поля золотистых колосьев, которые колышет знойный южный ветер, алтина. Но вблизи видно, что стебли реже и короче, чем должны быть, в колосе мало зерен, и сидят они слишком далеко друг от друга. Вопреки ожиданиям урожай будет не столь богатым, а плата работникам снизится еще больше. В полдень зной становится невыносимым; он лишает людей сил, тянет к земле, словно железные оковы. Лошади смотрителей дремлют, опустив головы и закрыв глаза, им лень даже отгонять мух. Управляющий объявляет перерыв, работники отдыхают и получают воду, которой хватает лишь для того, чтобы смочить пересохшее горло. Едва их тени смещаются на две пяди в сторону, как управляющий смотрит на часы, поднимает их, и работа продолжается.

В какой-то момент, двигаясь параллельно, Пино и Этторе оказываются неподалеку друг от друга.

– Луна попробует купить сегодня фасоли, – доверительно сообщает Пино.

– Удачи ей. Надеюсь, бакалейщик ее не ограбит.

– Она умная, моя Луна. Думаю, ей удастся раздобыть хоть немного, тогда у нас будет чудесный обед.

Пино постоянно говорит о еде. Его преследуют гастрономические фантазии. Это помогает ему справляться с голодом, чего не скажешь об Этторе, у которого живот сводит от одной мысли о стручках фасоли, сваренных с лавровым листом, приправленных чесноком и перцем, политых ароматным оливковым маслом. Он сглатывает слюну.

– Пино, только не о еде, – умоляет он.

– Прости, Этторе, просто не могу удержаться. Все, о чем я мечтаю, – это еда и Луна.

– Тогда мечтай молча, черт бы тебя побрал, – говорит работник, идущий за Этторе.

– Пусть поговорит о своей женушке, я не против, но только без подробностей. – Это подает голос парнишка, ему не больше четырнадцати, и он криво улыбается Пино.

– Если будешь мечтать о моей жене, я тебя поймаю и отрежу яйца, – бранится Пино, грозя мальчишке серпом, но он говорит не всерьез, и парень только шире улыбается, сверкая обломками передних зубов.

Поднимается алтина, принося с собой запах далекой пустыни, проносится над серыми каменными стенами, огораживающими поле, шелестит в глянцевых листьях растущей в углу смоковницы. Земля под ногами иссушена в пыль, небо безнадежно ясное. Мужчины облизывают губы, но они все равно трескаются. Слепни нахально жужжат над головами и шеями и кусают, зная, что люди не станут тратить силы на то, чтобы отогнать их. Этторе работает, стараясь ни о чем не думать. Внезапно он набредает на пучок дикой рукколы, горькой и жесткой. Пока никто не видит, он срывает ее и запихивает в рот, чувствуя, как горло наполняется слюной и острым вкусом травы. Смотрители в конце дня особенно бдительны, они не спускают глаз с работников, чтобы те не вздумали снизить темп или самовольно передохнуть, опустив серпы. Человек, вяжущий в снопы колосья, которые срезает Этторе, сильно отстает – он то и дело выпрямляется, хватаясь за поясницу и морщась от боли. У смотрителя на боку висит свернутый длинный кнут. Рука так и тянется к нему, словно в нетерпении пустить его в ход. У Этторе еще сильнее сводит живот после того, как он съел траву; в голове возникает удивительная легкость, это часто бывает с ним к концу дня. Его тело продолжает работать, невзирая ни на что, рука делает взмах серпом, мышцы спины напрягаются, чтобы остановить ее движение, рука крепче сжимает рукоять перед новым взмахом. Он ясно ощущает, как трется о кость каждое сухожилие, но его мысли уплывают куда-то далеко, уносясь от жары, тяжкого труда, удушающего ветра.

Этторе как-то слышал об отверстии в земле, неподалеку от городка под названием Кастеллана, что в двадцати пяти километрах от Джои. Отверстие это широкое, и ничто из того, что попадает туда, не возвращается обратно, кроме летучих мышей, миллионами извергающихся из него, подобно клубам черного дыма. Иногда наружу вырываются клочья белого холодного тумана; говорят, это призраки людей, подошедших слишком близко к краю дыры и упавших вниз. Местные считают это место вратами ада; они ведут вниз, в самое сердце земли, в темноту такую плотную и тяжелую, что может раздавить. Этторе думает об этой дыре, а его тело продолжает трудиться, спина горит, словно в нее вонзили нож, внутренности сводят судороги от съеденной травы. Он представляет себе, как прыгнет в эту дыру и полетит сквозь белый туман, а потом сквозь прохладную вязкую темноту, он представляет, как свернется калачиком в древней черной бездне, в каменном сердце земли, где нет места ничему человеческому, и будет ждать. Не чего-то конкретного, а просто ждать; там, где холодно, покойно и тихо.

Внезапно он сознает, что кто-то произносит его имя. Он моргает и видит неподалеку встревоженного Пино. Этторе понимает, что его серп не движется, а сам он стоит, выпрямившись, уперев серп в носок своего башмака. Он, кажется, не может заставить себя сжать рукоять. Он замечает, как позади Пино два смотрителя переговариваются и обмениваются кивками, видит, как они понукают сонных лошадей и направляются в его сторону. Ему кажется, что он не в силах оторваться мыслями от дыры в земле и побороть наваждение. Собрав всю свою волю, он сжимает рукоять и поднимает серп, поворачивается вправо, замахивается так, чтобы срезать нужное количество стеблей. Но замах слишком силен, из-за тяжести серпа он теряет равновесие. Его тело разворачивается. Он проделывает это движение тысячу раз на дню, тысячи дней кряду; он не может остановиться, как не может прекратить биение своего сердца. Но он упадет, если не сумеет изменить положения; и хотя упасть не так страшно, как покалечиться, выбирать уже не в его власти. Тело ему больше не повинуется, оно действует по собственному произволу, ведь он сам приучил его к этому. Этторе шатается и подается вперед. Левая нога оказывается на пути у опускающегося серпа, и он уже ничего не может изменить, хотя отчетливо понимает, что? сейчас произойдет. Металл легко и точно входит в его плоть. Этторе чувствует, как острие доходит до кости и застревает в ней. Пино вскрикивает, вскрикивает и работник, идущий позади Этторе. Алые капли крови окрашивают пшеничные стебли, кровь слишком красная и яркая, чтобы быть настоящей, и Этторе падает.

Клэр

В Джоя-дель-Колле царит тишина. Лучи вечернего солнца заливают улицы, отражаясь от гладких плит брусчатки и каменных стен. Они проезжают по аллеям, вдоль которых стоят элегантные оштукатуренные четырехэтажные виллы, с симметричными рядами закрытых ставнями окон; дорога покрыта слоем навоза – свежего, над которым роятся мухи, и старого, сухого. Женщины идут по своим делам с большими кувшинами или корзинами, которые несут на плече или на голове, никто не переговаривается. Их машина, единственная на улицах городка, медленно тащится позади груженной бочонками телеги. Клэр замечает, что нигде не видно мужчин, и, когда она говорит об этом Бойду, он только пожимает плечами:

– Они все за городом на сборе урожая, дорогая.

– А разве не рано? – спрашивает Клэр и тут же вспоминает, что видела из окна поезда жнецов, взмахивающих серпами с четкостью метронома. Она уже собирается сказать что-то о нехватке тракторов или уборочных машин, но осекается, не произнеся ни слова. Ей говорили, что юг беден. После войны бедность царит повсюду, но на юге это ощущается особенно остро. От нужды здесь скатились в беспросветную нищету.

В зеркале заднего вида она ловит на себе внимательный взгляд шофера. Клэр отодвигается и улыбается Пипу. Автомобиль сворачивает на Виа Гарибальди и движется между высокими, богато украшенными фасадами домов. Клэр еще не доводилось видеть таких красивых строений. Некоторые из них можно было бы назвать дворцами, думает она. Палаццо. Водитель снижает скорость, нажимает на гудок, и в стене перед одним из домов открываются ворота, пропуская автомобиль. Они проезжают под широким арочным пролетом и оказываются в открытом внутреннем дворе.

– Вот это да! – с удивлением восклицает Клэр. И Бойд, кажется, доволен ее реакцией.

– Многие большие дома имеют такую вот планировку – вокруг внутреннего двора. Но снаружи об этом даже не догадываешься.

Над их головами синеет квадрат чистого, без единого облачка неба.

– Я и не предполагала, что здесь есть такие дома. Ведь… – Клэр смущенно умолкает. – Ведь это же очень бедный край.

Водитель пристально смотрит на нее в зеркало.

– Крестьяне бедны, землевладельцы богаты, как везде, – отвечает Бойд. Он сжимает ее руку. – Не беспокойся, любимая, я привез тебя не в дикую Африку.

В крытой галерее, окружающей двор, показывается несколько расторопных слуг, готовых взять их вещи. Клэр чувствует, как колотится ее сердце, когда они втроем выходят из машины. Хозяева появляются из двустворчатых дверей – супружеская пара, мужчина, распростерший руки, словно приветствуя старых друзей, и женщина с ослепительной улыбкой.

– Миссис Кингсли! Мы так рады видеть вас здесь! – произносит мужчина. Он кладет ей на плечи тяжелые теплые ладони и целует в обе щеки.

– Вы, должно быть, синьор Кардетта. Очень приятно. Пьячере, – здоровается Клэр. Произнося итальянское приветствие, она смущается, не будучи уверена в своем произношении.

– Леандро Кардетта, к вашим услугам. Вы говорите по-итальянски, миссис Кингсли? Это же чудесно!

– О, совсем немного!

– Чепуха, просто она скромничает, Кардетта. Она говорит очень хорошо, – вступает в разговор Бойд.

– Но я не поняла ни слова из того, что водитель говорил носильщику на станции. Это меня совсем обескуражило.

– Ах, они же, наверное, говорили на местном наречии, дорогая моя миссис Кингсли. Это совсем другое дело. Для крестьян, живущих здесь, итальянский чужой язык, как для вас. – Кардетта мягко поворачивает ее к женщине с лучезарной улыбкой. – Разрешите представить вам мою жену, Марчи.

– Очень приятно, миссис Кардетта!

– О, зовите меня Марчи – просто Марчи! Когда люди вокруг называют меня миссис Кардетта, я себя не узнаю, – говорит она. Эффектная, элегантная, с узкими бедрами, мальчишескими плечами и неожиданно пышной, высокой грудью. У нее голубые глаза и волосы цвета спелого ячменя, подстриженные до подбородка и уложенные волнами. Слыша сильный американский акцент, Клэр делает усилие, чтобы не выдать своего удивления. – Как, неужели никто из этих парней не предостерег вас и не сказал, что я американка? – спрашивает Марчи, но вовсе не выглядит при этом огорченной.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9