Кэтрин Уэбб.

Девушка из Англии



скачать книгу бесплатно


Британское представительство занимало одно из самых больших зданий в Маскате, находящееся на побережье в дальнем восточном конце города, рядом с таможней и пустующим дворцом султана. Султан Саид предпочитал жить в Салале, в нескольких стах миль к юго-западу отсюда. Вот уже несколько лет, как он не приезжал в Маскат. Обширное, светлое и квадратное здание представительства имело два высоких этажа с зубчатым верхом и крытой галереей по всему фасаду. Из отдельно расположенных комнат для гостей, которые были отведены для Джоан и Рори, открывался вид на подковообразную гавань. Ее сверкающие зеленые воды кишели лодками, а крутые скалы, стеной высящиеся вокруг, были испещрены надписями с названиями судов, сделанными на протяжении столетий членами их экипажей. Это султан называл своей гостевой книгой.

Вход в гавань охраняли два форта, построенные в XVII веке вторгшимися в страну португальцами, – Мерани, с которого стреляли сигнальные пушки, и Джалали, в котором была устроена тюрьма. Массивный и неприступный, Джалали высился на служившей ему основанием выступающей из моря скале, как огромный, присосавшийся к ней моллюск, и неясные очертания форта, доступ в который был возможен лишь по одной-единственной вырубленной в камне лестнице, казалось, нависали над представительством. В первую ночь их приезда Джоан стояла у окна, смотрела на несколько огоньков, горящих внутри этого форта, и думала, что те лишь подчеркивали непроглядную темноту вокруг. Ей казалось, что до нее доносятся миазмы человеческих страданий, приносимые ночным ветром. Один из слуг сказал, что иногда можно услышать, как узники звенят там своими цепями.

Когда Джоан подошла к представительству, Юнион Джек[21]21
  Юнион Джек – используемый в качестве национального флага королевский штандарт.


[Закрыть]
безвольно свисал с флагштока, но тут с моря подул ветер, он и другие флаги, вывешенные на растяжках, захлопали, издавая звук, напоминающий потрескивание пламени. Джоан подошла к главной двери, и один из слуг впустил ее, отвесив дежурный поклон. Джоан задула фонарь и передала его слуге, после чего сняла шляпу и пробежала пальцами по волосам. Молодой человек уставился на нее, и Джоан одарила его гордой улыбкой. Она не привыкла к тому, чтобы ей помогали слуги, и не знала, как с ними разговаривать.

– Добрый вечер, Амит[22]22
  Амит – мужское имя, популярное на Ближнем Востоке и в Индии.


[Закрыть]
, – сказала Джоан, постаравшаяся из вежливости запомнить его имя. – Будьте добры, пожалуйста, принесите наверх лимонад.

Вас это не затруднит?

– Лимонад, мэм-сагиб[23]23
  Сагиб – господин, хозяин (обращение к иностранцу).


[Закрыть]
, – эхом отозвался тот, поняв только относящееся к делу слово.

Джоан пересекла холл и поднялась по лестнице. Внутри здания царили полумрак и гулкое эхо. Клерки и секретари, которые занимали офисы в течение дня, печатая и перекладывая бумаги, закончили работу и ушли домой. Остались те немногие, кто здесь жил. Джоан захотелось, чтобы вокруг было побольше шума, заполняющего пространство. Представительство напоминало их дом после смерти отца – было так тихо, что начинало не хватать воздуха.

Спальня Рори находилась в верхней части здания, тогда как комната Джоан располагалась внизу, соседствуя с апартаментами пригласившего их «вазира», что не оставляло никаких шансов на недозволенные визиты после отбоя. Рори на ее стук не отозвался, поэтому она пошла по коридору к маленькой ванной комнате в самом его конце, удостоверилась, что вокруг нет никого, кто бы мог ее увидеть, и постучала.

– Джоан? – донесся через дверь голос Рори, и она вошла.

Он, откинувшись, лежал в ванне. Его глаза были закрыты, темные кудри влажны, а между средним и указательным пальцем левой руки дымилась сигарета. Джоан знала, что вода окажется прохладной, температуры тела: это была попытка справиться с жарой. Если бы принять ванну собралась она, то заперла бы дверь. Рори еще никогда не видел ее раздетой, но ее вид его тела совсем не смущал. Возможно, потому, что ей однажды довелось набирать ему ванну, когда он впервые остался у них дома на ночь, – тогда Рори исполнилось всего одиннадцать. А может, потому, что он вовсе не стеснялся своей наготы, хотя они договорились не спать вместе, пока не поженятся. Голым Рори чувствовал себя совершенно естественно. Они часто шутили по этому поводу, притом что во всех других отношениях он был застенчивым и неуверенным в себе. И ей хотелось тоже свыкнуться с его обнаженным телом.

Джоан подошла к Рори, взяла сигарету, стряхнула пепел в окно, а потом сделала долгую затяжку. Сквозь дым ее жених стал туманным и серым. Ее мать терпеть не могла, когда Джоан курила, и она редко брала сигарету – только когда это было необходимо, чтобы почувствовать себя сильнее и решительнее.

– Не засни и не утони, ладно, дорогой? И не сожги дом, – сказала она и улыбнулась, когда Рори приоткрыл один глаз.

– Я не спал, просто дал отдых глазам и наслаждался, а сжигать я ничего не собираюсь. И как все прошло?

Он повернул к ней голову и забрал сигарету, когда Джоан ее протянула. Она поцеловала его влажный лоб, почувствовав при этом вкус мыла и жесткой ключевой воды Маската. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, а не обвела губы языком. Они соблюдали осторожность и пили только кипяченую воду, но очень уж захотелось его поцеловать.

– Как прошло? Непросто…

Она вернулась к окну и облокотилась на подоконник. Небо было розовато-лиловым, и море, казалось, прятало в себе последние осколки света.

– Непросто? Тьфу, это значит – не так, как ты надеялась?

– Да, я полагаю, ты прав.

Джоан разочарованно вздохнула, остро переживая неудачу. Туристка. Она не чувствовала себя готовой сказать Рори, какую презрительную характеристику дала ей Мод.

– И вообще она кажется старше своих лет. Похоже, она была… в некотором замешательстве. А потом уснула.

– Сколько ей?

– Семьдесят шесть. – Джоан знала это точно. Ей было даже известно, что Мод Викери родилась 25 мая 1882 года. Девушка знала, кто ее родители и где ее героиня получила образование. Знала про то, какой диплом та получила в Оксфорде, про ее путешествия и книги. Про все малоизвестные детали жизни. Но не про то, как с ней нужно разговаривать, подумала она с сожалением. Мягкая, тихая печаль вернулась. Джоан принялась кусать ноготь на большом пальце. Это была детская дурная привычка, она всегда так делала, пытаясь найти внутри некую заветную искру. – Ты бы слышал, как она говорит… Такой выговор. Как в высших слоях. Мама бы очень впечатлилась, если б услышала.

– Иди сюда. – Рори встал, вода стекала с него. Он бросил сигарету в ванну, вылез и завернулся в льняное полотенце, обмотав его вокруг бедер. – Подойди и обними меня. Ведь эта история тебя огорчила?

Джоан кивнула, и он обнял ее, прижав щекой к влажным волосам на груди, погрузив в облако своего чудесного запаха. В такой физической близости, пока еще непривычной, даже запретной, удивительно сочетались успокоение и опасность.

– Я все исправлю, – сказала она приглушенным голосом.

– Конечно. – Он приподнял ее подбородок и слегка поцеловал. Скромное, но ласковое прикосновение нераскрытых губ. – У тебя всегда все получается.

– Тебе нужно одеться до коктейля, Рори.

Джоан отвернулась, пока он вытирался, и принялась крутить на пальце обручальное кольцо. Оно принадлежало бабушке Рори – квадратный топаз и два крошечных бриллианта на потертом золотом ободке – и подходило ей идеально, как будто было сделано на заказ.


Пост министра иностранных дел на протяжении многих поколений занимал британец – с тех самых пор, как на рубеже XIX–XX веков были подписаны первые договоры между Англией и султанатом. Задачей этого чиновника, известного как вазир, было направлять султана во всех вопросах внешних связей и торговли, консультировать и советовать, но не распоряжаться. И конечно, от него требовалось держать британское правительство в курсе всего происходящего. Обед подавался в представительстве ровно в восемь, но они собрались в четверть восьмого на галерее второго этажа, где вазир Роберт Гибсон налил им щедрые порции джина с тоником. Галерея представляла собой огромное пространство, где в горшках росли шестифутовые олеандры, утопающие в розовых цветах, и фиолетовые бугенвиллеи ниспадали застывшими потоками с покатой крыши. Отсюда открывался вид на запретную территорию, границу которой никто из них не мог пересечь без особого султанского разрешения: на востоке, за городом, за мысом Рас-аль-Хадд[24]24
  Рас-аль-Хадд (также Рас-аль-Джинс) – мыс в Омане, самая восточная его точка. Разделяет Оманский залив и Аравийское море.


[Закрыть]
, берег поворачивал на юг и тянулся на сотни миль, до самого Адена[25]25
  Аден – город в Йемене на берегу Аденского залива.


[Закрыть]
вблизи пролива Баб-эль-Мандеб[26]26
  Баб-эль-Мандеб (или Эль-Мендеб, «врата скорби») – пролив шириной в 26 км, отделяющий Аравийский полуостров от Африки и соединяющий Красное море с Аденским заливом и вместе с тем с Индийским океаном.


[Закрыть]
, ведущего в Красное море. Горы и пустыня, сухая пыль. Просоленная морскими ветрами прибрежная равнина, куда каждый год ненадолго приходят муссоны[27]27
  Муссон – ветер, периодически меняющий направление: летом дующий с моря, зимой – с суши.


[Закрыть]
и где тогда расцветают цветы и растет трава. Земля с древней душой, такой чужой и странной, что Джоан чувствовала, как алчет ее, глядя на страну, простирающуюся за парапетом галереи. Алчет познать ее и не готова смириться с мыслью, что, возможно, этого никогда не случится. Она взглянула на Рори, который болтал с хозяевами. На нем был летний костюм, волосы зачесаны назад и уложены. Она улыбнулась. Он удивил ее, когда так легко согласился поехать с ней в Аравию. «Аравия? Звучит потрясающе». Он знал, как долго она грезила о том, чтобы совершить подобное путешествие, и какой несбыточной казалась ее мечта до самого последнего момента. Потом они шутили, что медовый месяц обычно бывает после свадьбы, но у них все выйдет по-другому. Рори работал на своего отца. Его семья владела в течение нескольких поколений скромными аукционными залами. Они продавали немодную мебель и неуклюжие серебряные изделия, перекочевавшие к ним из гостиных умерших родственников их клиентов, поэтому молодому человеку было несложно получить отпуск. А Джоан не работала вообще. Ее уволили с должности секретаря в типографии за месяц до поездки за то, что ее неоднократно ловили за чтением книг, когда ей полагалось печатать счета-фактуры. После увольнения они с матерью жили на скудную вдовью пенсию, и одним из возражений Олив против того, чтобы потратить наследство на дальнее путешествие, была дороговизна этой затеи. «Выбросить на какую-то глупость деньги, которых на полгода хватило бы нам двоим и на еду, и на отопление!» Всякий раз вспоминая, как пугали ее мать пришедшие по почте счета, на которых зловещими красными буквами было написано «срочно оплатить», Джоан чувствовала себя виноватой. Прежде всеми семейными финансами заведовал отец. Олив сосредоточенно изучала цифры, словно боясь в чем-нибудь ошибиться, и ее пишущее перо с трепетом парило над чековой книжкой. Но какой бы неблагоразумной ни казалась ее поездка, Джоан знала, что она необходима. Рори как-то раз спросил, чем ее привлекает Аравия. Почему из всех мест в мире, где она не была, ей так хочется побывать именно там. Это было шесть лет назад, еще до того, как у них начался роман. Рори заглянул в их тесную гостиную, чтобы посидеть с Джоан, пока Даниэль переодевался перед вечеринкой. Она читала «Южные ворота Аравии» Фреи Старк[28]28
  Фрея Мадлен Старк (1893–1993) – англо-итальянская путешественница и писательница. Книга «Южные ворота Аравии: путешествие в Хадрамаут» была опубликована в 1936 г. и мгновенно стала бестселлером.


[Закрыть]
, в то время как злобные порывы ветра бросали в окно капли британского дождя, а в воздухе витали ароматы уксуса и горчицы. На кухне, где мама укупоривала в бутылки чатни[29]29
  Чатни – индийская кисло-сладкая фруктово-овощная приправа, популярная в Англии.


[Закрыть]
, который они вместе с ней готовили все утро, запах стоял такой резкий, что было трудно дышать. Когда Джоан не работала в школе верховой езды, где помогала ухаживать за лошадьми ради выпадавших иногда на ее долю бесплатных уроков, она все время читала об Аравии. В ее комнате висели портрет Т. Э. Лоуренса[30]30
  Томас Эдвард Лоуренс (Лоуренс Аравийский; 1888–1935) – британский офицер и путешественник, сыгравший большую роль в Великом арабском восстании 1916–1918 гг.; автор мемуаров «Семь столпов мудрости»; считается героем как в Великобритании, так и в ряде арабских стран Ближнего Востока.


[Закрыть]
и портреты живущих в пустыне шейхов, найденные в старых книгах, вместо вырезок из журналов с фотографиями Джонни Рэя[31]31
  Джонни Рэй – популярный в 1950-е гг. американский певец.


[Закрыть]
, которыми были увешаны стены спален у обыкновенных девушек. Но когда Рори спросил ее, почему она так хочет в Аравию, ей пришлось подумать, прежде чем ответить. Все началось, конечно, с отца, который читал ей сказки из «Тысячи и одной ночи», но в этот дождливый день, казалось, ей было легче рассказать Рори об Аладдине. Это был конь, подобного которому Джоан никогда не видела. Она и другие чумазые девчонки, работавшие в конюшне, стояли, разинув рот в благоговейном восторге, когда он с цоканьем вышел из трейлера на двор. Ах, как дрожала от напряжения каждая его мышца и как высоко он взмахивал хвостом, осматриваясь вокруг! Маленькие копытца, казалось, приплясывали на бетонной дорожке. Хозяйка, надменная девушка по имени Аннабель, с самого начала дала понять, что конюшни Бродбрук годятся только на время, пока она не найдет для своей лошади более подходящее место, где меньше колючей проволоки и не валяется шпагат от рулонов с сеном. И где будет не так много луж и малорослых, но кусачих пони.

Аладдин был огненно-гнедой масти. У него были длинная грива и белая полоса на морде, словно высеченной резцом скульптора, а также изогнутые полумесяцем уши, которые почти соприкасались кончиками, когда он их поднимал. Он был, безусловно, самым великолепным созданием, которое Джоан доводилось видеть, и когда Аннабель сказала, что он чистокровный арабский скакун, девушка поняла, что Аравия не должна обмануть ее ожиданий. Она представлялась местом, где можно скакать прямо на мерцающий вдали горизонт, а не плестись рысью кругами по мокрому двору, видя перед собой круп передней лошади. Местом, где кожи касается шелк, а не влажный колючий джемпер. Где нет ни грязи, ни дождя, ни давящего серого неба и сонных предместий. Местом чистым, теплым, красивым, полностью и всецело иным, не таким, как жизнь, которую она вела до сих пор. И только тут Джоан ясно поняла, как сильно ей хочется, чтобы ее жизнь изменилась.

Громкий смех Роберта Гибсона оторвал ее от мыслей о прошлом. По его просьбе Джоан в этот вечер сняла слаксы, которые предпочитала носить, и переоделась в простое льняное платье с зеленым пластиковым поясом. Ее кожаные сандалии с толстым ремешком и пряжкой напоминали ей о школьных годах. Их никак нельзя было назвать элегантными, но мать выбрала их для нее в качестве подарка в дорогу, и она не решилась протестовать. Здесь, в Омане, они, однако, пришлись к месту и выглядели не такими неказистыми. А кроме того, она всегда чувствовала себя школьницей рядом с человеком, которого привыкла называть «дядя Бобби». Роберт Гибсон был крупный мужчина и всегда выглядел безупречно. В его внешности проскальзывало что-то львиное. У него были светло-зеленые глаза и экстравагантные светлые усы, загибающиеся к самым ноздрям широкого носа, который почти не сужался к переносице. Поредевшие и поседевшие волосы он гладко зачесывал назад. Единственная причина, по которой он не стал ее крестным отцом, состояла в том, что Дэвид Сибрук был ярый атеист и вообще не захотел, чтобы Джоан и Даниэля крестили. Роберт имел привычку встать рядом с Джоан, положить огромную ручищу ей на плечи и сжимать их, пока та не чувствовала, что ее суставы вот-вот заскрипят в знак протеста. Он проделал это в тот же вечер, когда они встретились вновь. Самое раннее воспоминание Джоан о нем было связано как раз с такими объятиями и с тем, как она тогда испугалась. Ей исполнилось всего пять лет, а отец только посмеялся над возмущенным выражением ее лица. Если Роберт выпивал до этого три рюмки или больше, он, стиснув ей плечи, выпрямлялся в полный рост, и тогда ноги Джоан отрывались от пола. Такое обращение больше подходило ребенку, чем взрослой девушке, но ей оно все равно нравилось. Ей нравилось думать, что после смерти отца в мире все же сохранилась его частичка. Возможно, что-то осталось в прахе, который мать держала на каминной полке у себя дома, в сентиментальной эбонитовой урне со свечами по обеим сторонам, но там не было его сущности, его души. И потому ей казалось, будто душа эта продолжает жить в его старом друге Роберте и в его грубых объятиях.

Жена Роберта, Мэриан, была высокой и широкоплечей, с волевым лицом, которое портили лошадиные зубы. Она неизменно собирала свои светлые волосы на затылке, перевязав их цветной лентой, красила губы розовой помадой и носила обувь, по практичности ничем не уступающую сандалиям Джоан. Эта почтенная дама всегда вела себя настолько безупречно, что Джоан иногда забывала о ее присутствии. Они взяли наполненные до краев бокалы у Роберта, который передавал их своими огромными ручищами с преувеличенной осторожностью, чтобы не расплескать содержимое, после чего уселись в ротанговые кресла.

– Чин-чин[32]32
  Чин-чин – английский тост (соответствует русскому «За ваше здоровье!»).


[Закрыть]
, – сказал Роберт, поднимая бокал. За пределами пространства, освещенного слабым электрическим светом, льющимся с галереи, царили темно-синие сумерки, еще не превратившиеся в непроглядную черную темноту. Внизу в гавани море казалось кротким и сонным, и тихий шелест прибоя создавал постоянный фон. Первый глоток джина заставил Джоан слегка вздрогнуть, и ее язык онемел. Затем пить стало легко. Мэриан пила большими глотками, и было видно, как расслабляются ее плечи. – Теперь, Джоан, давай послушаем, какова из себя великая Мод Викери? – спросил Роберт.

– Ну… – Джоан замолчала, прикидывая, что стоит говорить, а что нет. – Она очень миниатюрна. Самая маленькая женщина из всех, какую я когда-либо видела. Раздражительная. И пожалуй, эксцентричная. Но уверена, не менее великая от этого. – Она сделала еще один глоток джина, чтобы заполнить паузу.

– Но это же далеко не все, верно? – Голос Роберта звучал недоверчиво. – Джоан, мы от тебя только и слышали: Мод Викери то, Мод Викери се, с самого дня твоего приезда! А теперь, после встречи с ней, все, что ты можешь сказать, – это что она маленькая и злая? – Он засмеялся.

– Какой у нее дом? – спросила Мэриан.

– Не такой великолепный, каким я его себе представляла… Ну, вообще-то, на самом деле там грязно. – Джоан сделала еще глоток джина. Напиток быстро приникал в ее кровь, согревая и придавая смелости. – У нее есть ручная газель и две салюки, а еще… По правде сказать, там везде было очень много навоза.

– Ах, боже мой, правда? – отозвалась Мэриан. – Конечно, у нее должен быть кто-то, кто убирается в доме. Никто на свете не держит газелей в качестве домашних животных. Разве такое бывает?

– И у нее есть раб, – продолжила Джоан.

– Неужели? – Светлые брови Роберта поднялись. – Ну, рабство здесь не совсем такое, каким мы его себе представляем. Во всяком случае, в наше время. Те рабы, которые здесь еще остались, как правило, родились таковыми и зачастую становятся кем-то вроде членов семьи. Но в следующий раз, когда ты туда пойдешь, скажи тому парню, что стоит ему прийти сюда и коснуться флагштока во дворе представительства, как он станет свободным человеком. Таков закон.

– Что ж, Мод не встает с инвалидного кресла и остановить его вряд ли сможет.

– Ох, бедняжка, – рассеянно проговорила Мэриан.

– Я не знал, что она в таком положении, – сказал Роберт. – Возможно, я должен сообщить об этом султану. Насколько мне известно, в свое время он проявлял к ней интерес. С другой стороны, может, мне и не следует вмешиваться. Эта женщина определенно ценит независимость. Она неизменно отвергала все приглашения отобедать, которые я ей посылал, и все, которые посылал мой предшественник.

– Да, похоже, она не слишком общительна, – согласилась Джоан.


Когда они поднялись с кресел, чтобы отправиться к столу, Роберт пошел рядом с Джоан и слегка коснулся ее руки, чтобы привлечь внимание. Несмотря на свой рост или, возможно, благодаря ему, он был очень деликатен, хотя от него и разило цитронелловым маслом, отпугивающим комаров[33]33
  Цитронелловое масло – эфирное масло, содержится в листьях и стеблях цитронеллы; жидкость со свежим травянисто-цветочным запахом, получаемая из свежих веток и цветущих однолетних побегов; используется как репеллент.


[Закрыть]
.

– Моя дорогая девочка, – мягко проговорил он. – Не хочу растравлять твою рану, но не могу не спросить, как ты справляешься. Вы были так близки с нашим дорогим Дэвидом. Прошлый год наверняка стал для тебя очень тяжелым.

– Да. – Мысли Джоан мгновенно обратились к ее горю. Оно походило на плотный комок в животе, который никуда не девался и не уменьшался. Она и теперь его ощущала. Комок имел все те же размер и форму, как и спустя неделю после смерти отца, когда до нее наконец дошло, что самого родного человека больше нет рядом. Она думала об этом факте как о некоем препятствии, которое надо научиться обходить, и обнаружила, что это можно сделать, если сосредоточить мысли на других вещах. Она научилась делать это так ловко, что иногда забывала о своем горе, пока память об отце вновь не заявляла о себе внезапным приступом боли. Джоан слегка пожала плечами, чувствуя, что ей будет трудно объяснить все это. – Пожалуй, со мной все в порядке, – сказала она. – Но я по нему ужасно скучаю. Нам всем его не хватает. Увы, человеку приходится…

– Сматываться? – добродушно улыбнулся Роберт. Это было одно из любимых словечек отца.

– А есть выбор? – спросила Джоан и подумала о матери, в которой со смертью мужа что-то сломалось и которая, похоже, до сих пор не пришла в себя. – А еще выяснилось, – продолжила она, – что мне становится легче, когда я пытаюсь представить, каких поступков ждал бы от нас папа.

– Да, это правильно. Действуй в том же духе. А как мама? В тебе есть немалая доля жизнестойкости твоего отца, а вот Олив, боюсь, ее не хватает.

– Да. Она до сих пор сама не своя. – Вот все, что нашла сказать Джоан.

Перед ее мысленным взором встала вымученная улыбка матери, бледный знак былого стоицизма, появившаяся на ее лице, когда Джоан собрала вещи, чтобы ехать в Маскат. Джоан, как ни старалась, не могла избавиться от легкого раздражения, смешанного с чувством вины. Горе матери начинало казаться ей цепями, приковывающими Джоан к дому и к детству, в то время как ей открывал объятия весь мир. Роберт потрепал ее по плечу своей ручищей.

– Время – великий целитель, но такая потеря не может не оставить глубокий рубец. Единственное, что можно сделать, – это попытаться помочь ей. И простить за все, – сказал он.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10