Кейт Хэмер.

Похороны куклы



скачать книгу бесплатно

– Привет!.. – крикнула я. – Привет, я тебя вижу…

Мой голос эхом отдался над водой.

Тень остановился. Я увидела, как он спрятался за молодым деревцем, ростком ясеня.

– Ой, ну как хочешь, – сердито сказала я и повернулась, чтобы уйти.

В этот миг я уловила липкие нити мыслей с той стороны реки:

Ненавижу это место. Я брошу эту книжку в воду, точно говорю, я…

– Ничего ты не сделаешь, – проворчала я, рубанув ладонью возле правого уха, чтобы оборвать связующие нас жилки.

Я пошла дальше, а он двинулся следом, темным ветром, дующим сквозь высокую траву. Толстая книга в потрескавшемся кожаном переплете начинала оттягивать мне руку. Если Тень решил вести себя, как дурак, я не стану обращать на него внимания. Он скоро исчезнет. Я привыкла к тому, как он иной раз перетекал через стены или резко переносился из одного конца коридора в другой, почти в одно мгновение. Здесь ему есть чем развлечься – пусть попрыгает по илистому берегу. Или попускает блинчики по воде. Но когда я подняла голову, он растаял, пока не стал серым среди далеких лохматых сорняков.

– Так тоже можно, – пробормотала я, села и открыла книгу.

«Путь из Этого Мира в Грядущий, Изложенный Под Видом Сна».

Страницы были покрыты пятнами и плесенью, от них поднимался запах сырости, из-за которого я чихнула на траву.

Я вытерла нос рукавом и принялась рассматривать черно-белую картинку напротив заглавия. Мужчина с закрученными усами опирался на что-то, похожее на крошечную полую гору. На следующей странице был миниатюрный лев с такими же кудрявыми волосами, как у мужчины. Череп и скрещенные кости смотрели с картинки влево, словно думая, как бы сбежать. Вдали человек с большим рюкзаком взбирался на холм к каким-то воротам, откуда выходили солнечные лучи, прямые, как на елочной игрушке. Когда я переворачивала страницу, сработали часы одуванчика, и семена смешались со словами. Человек, прочитала я, встречает Евангелиста. Повеление Евангелиста бросилось мне в глаза:

«Беги от грядущего гнева».

У меня в ушах зажужжало. Я резко подняла голову. До меня внезапно дошло, что каждая травинка и камешек втайне дрожали и шевелились – и остановились, когда я их за этим застукала. Какое-то время я за ними наблюдала, мои черные кеды поднимались над краем книжки далеко-далеко, словно отдельно от остального тела. Все было тихо. Я стала читать дальше, ища новые ключи.

«Видишь ли ты тот сияющий свет? Он сказал, думаю, что вижу. Тогда, отвечал Евангелист, не своди со света глаз, иди прямо к нему, так ты увидишь Врата; у которых, когда постучишь, будет тебе открыто, как следует поступить».

Мимо пролетел парашютик одуванчика, я дунула на него, отсылая прочь, так что его хвостик закачался, потом вернулась к книге. Евангелист бежал от жены и детей, которые плакали, умоляя его вернуться, но, прочла я, «он заткнул уши пальцами и бежал дальше, выкрикивая: Жизнь! Жизнь! Вечная жизнь!».

Я отправилась с паломником на Голгофу.

Прошла за ним по обрывистой горе.

Еще не дочитав, я поняла, что травы закипели. День вокруг меня сгустился и потемнел, словно меня посадили в затягивающийся мешок. Тут я впервые увидела колючий куст, росший на моей стороне реки, увидела, как он, извиваясь, тянется к моей ноге. Линии на картинках в книге бледнели, ослабевали, превращались в пепел, опадая обратно на страницы. Может быть, дело в солнечном свете, подумала я, проведя столько лет на темной сырой полке, они не могут вынести яркое солнце; и картинки, и слова от него прячутся.

Сначала я решила, что это самолет – этот дальний смутно слышный гул. Я глянула в небо: пустая и ясная бледная синева.

Я подняла глаза. Теперь и каждый лист, и каждая травинка полнились дрожью, пели внутри, стремились прийти в движение. За ними вступала роща на том берегу реки.

Темная машина, вырвавшаяся из-за горизонта, металась, как обезумевший черный жук. Она исчезла в пасти леса. Потом послышался удар, неожиданно тихий, далекий, как шуточный обвал в мультфильме.

Я встала, и книга упала, подняв грибовидное облако семян. Горячий воздух втянул в себя травы. Небо, казалось, издало стонущий звук и слегка опустилось. Я побрела через холодную воду на трясущихся ногах; мои ступни оскальзывались на невидимых камнях, потом карабкались по корням на той стороне, а после – бежали, путаясь в зарослях буддлеи на берегу.

На месте лежала перевернутая и смятая о дерево машина. Если она и была жуком, то раздавленным. Крутились, постукивая и постепенно замедляясь, колеса. Я видела, какую борозду она пропахала в земле. Нос машины задрался на дерево, которое от удара согнулось и указывало теперь вдаль. Временами шипел пар и скрежетал, подаваясь, металл, когда машина кренилась, оседая на землю. Я видела, как внутри качалось что-то темное. В горле у меня сгустилась когтистая тошнота, и небо снова провисло.

И тишина. Колеса перестали вращаться. Но чем-то запахло – тяжело и едко. Пахло черным: маслом и покрышками, пузырящимся пластиком. У меня путались ноги, когда я шла к машине, я чувствовала северный ветер, в зубах у которого приходилось идти почти боком. Внутри висела вниз головой на постромке ремня безопасности женщина в желтом, как лютик, платье. Черный поток волос колебался, закрывая ей лицо. Их кончики чиркали по крыше машины.

Во мне поднялось отвращение. Все это было так чудовищно, этот куст волос, росший не в ту сторону. Я споткнулась о кочку в траве и коснулась крыла машины, ощутив ее горячий металл.

Из нее выползла смерть. Я видела, как это было. Смерть вышла из окна в своем платье цвета лютика. Легла на плющ, стелившийся у корней деревьев. Щитки листьев плюща на мгновение стали яркими рядом с желтым платьем.

Ветер подхватил меня, как листок. Понес мимо дерева, я потянулась, обхватила ствол руками и прижалась щекой к грубой коре. Дуб. Я знала, у него глубокие корни. Листья накрыли меня, раскинулись, защитили. Я вцепилась крепче.

Тень затолкал мне в голову пузыри с мыслями.

Мы ничего не можем сделать.

Надо уходить.

Мы никому не должны рассказывать.

9
Тень

Видишь, я знал, что они придут – потерянные души. Они не ждут особого приглашения, мне ли не знать. Об этом шептались среди деревьев. «Я пришел первым», – хотел сказать я, но они и внимания бы не обратили на мелочь вроде меня.

Знаешь, сперва она попробовала поговорить со мной.

Ух, как она меня напугала. Я обернулся, а она стоит рядом, босиком и в желтом платье.

– Я Анна, – сказала она.

И продолжила:

– Милый, сходи, приведи ко мне Руби, хорошо? Мне нужно ей кое-что передать.

Я убежал.

Я в первый раз увидел кого-то из наших так близко. Меня это напугало. А еще я не знал, чего она хочет – перевести тебя на нашу сторону? Об этом она говорила? «Оставь ее, пусть бегает, пока может!» – выкрикнул я через плечо. Я слышал на бегу, как она плачет в темноте. Но не остановился.

Но, глядя, как все обернулось, думаю, что нужно было остаться и выслушать ее.

Что бы я тебе сказал, если бы мог толком собраться с мыслями? Во-первых, попытался бы рассказать, что помню о своей короткой жизни. Как горит свет свечей в блестящей прослойке угля. Из трубки поднимаются клубы дыма, курильщик за ними смотрит на меня, прищурившись. Молочно-белые ноги, сбитые от ходьбы, опущенные в унимающий боль пруд у мельницы. Луна за окном – как глаз смерти.

Как бы ты восприняла мешок с памятными картинками из моей жизни? Какими будут твои, когда придет время? Эти спутанные вспышки – все, что остается? Я запрыгиваю на высокую ветку и размышляю об этом. Понемногу они возвращаются, их становится все больше и больше. Вот остановился на дороге купить лепешек, золотых кружков – вкуснее я ничего не пробовал. Вот копаю землю голыми руками. Он кажется таким маленьким, этот мешок с картинками, едва ли о нем стоит говорить.

Пока картинки не начинают сплавляться воедино, словно из дребезжащих кусков складывается позвоночник.

Я смотрю вниз, когда ты проходишь точно под моим насестом. Вижу твое темечко. На мгновение меня снова одолевает мысль впрыгнуть в твое тело сверху и вытолкнуть тебя. Прости. Прости. Прости. На самом деле мне больно видеть тебя такой – с опрокинутым лицом, с прижатыми к щекам ладонями. Иногда мне так хочется помочь, но когда я пытаюсь, получается не лучше, чем у женщины в желтом платье. На твои бедные худые плечики и так взвалено слишком много бед, Руби. Нам бы всем оставить тебя в покое.

10
Грядущий гнев
11 сентября 1983

В старом доме окна в разных местах то тонкие, то толстые, поэтому, когда по дорожке шли полицейские, стекло преображало их – две синие фигуры карабкались по ячейкам окна.

Я все выплеснула сегодня утром. Машина. Желтое платье. Женщина вниз головой. Тайна была слишком велика. Ее было не удержать.

– Какого черта ты раньше не сказала? Она могла быть еще жива, когда ты ее видела. Может, она умерла ночью, и ты будешь в этом виновата, – гневался Мик, прежде чем позвонить в полицию.

– Руби, я… – шептала Барбара сквозь рокот наборного диска; лицо у нее побелело. – Пожалуйста.

Она прижала руку к боку и, шаркая, вышла в коридор. Я видела, как она там стоит, согнувшись над столбом перил.

Теперь они пришли, чтобы сообщить о своем расследовании.

Ветер занес их голоса в дом. Я не могла разобрать, что они говорили, но когда они вошли в гостиную, глаза Мика потускнели и скользнули по мне, сидевшей на уголке дивана.

– Вот она, – произнес он, вынул из кармана самокрутку и сунул ее в рот.

Старший полицейский опустился рядом со мной на диван и уселся поудобнее, так что его форма выдохнула запах внешнего мира – лесов, рек и земли, где он только что был.

– Так, Руби. – Его голос как будто парил. – Ты ведь знаешь, что такое ложь, правда? Знаешь, какова правда. И можешь отличить одно от другого, потому что ты уже большая девочка.

В углу гостиной лежали папины гири. Я постаралась сосредоточиться на них.

Кивнула. Глаза у полицейского были, словно голубая вода среди лица. Щетина доходила до самых скул.

– Руби…?

– Да, – прошептала я. – Но я все это видела. Там была не просто тень…

– Тень? – Голубая вода в его глазах внезапно стала темнее. – Это что за разговор? Ты думаешь, это могла быть просто тень. Давай-ка, детка, все проясним. Мы обыскали то место, которое ты указала. А ты теперь заводишь речь про тени.

Он был раздражен. Я уже слышала про поиски незнамо чего и про то, что нужно обследовать реку, а значит, доставать со склада забродные костюмы, в которых полно пыли, и вообще им сто лет в обед. Не больно приятно совать в такое ноги, особенно в воскресенье.

Мик маячил у двери. Ничего не говорил, но я, по-моему, опять слышала жужжание у него внутри.

– В общем, – полицейский сунул руку в карман мундира и достал книжку в коричневой обложке с потрескавшимся корешком, – вот все, что мы нашли. Это твое, Руби?

Это был «Путь паломника» со следом моей ноги на обложке. Наверное, я на него наступила. Казалось, книга сейчас распадется у него в руках, обернется прахом и кучей лоскутков и гнилой кожи. Тянулись долгие секунды, книга то делалась четче, то расплывалась.

– Все, с меня хватит, – фыркнул Мик и вышел, а я осталась с Барбарой и двумя полицейскими.

– У нее очень богатое воображение.

В голосе Барбары появилась новая нотка. Серьезная. Приглушенная. Это, подумала я, из-за того, что у нас сидят представители власти, надувают щеки и ведут себя, словно они тут хозяева. Я представила, что будет, когда они уйдут: Барбара выставит им в спину пальцы вилкой. Я столько раз это видела, как она поднимала костлявые пальцы буквой V вслед Мику, выходившему пройтись вечерком с начесанным выше обычного чубом, в блестящей кожаной куртке, оставлявшему в коридоре облако одеколона.

Барбара проводила полицейских, дверь хлопнула, и, несмотря ни на что, при мысли о том, как она вскинет у них за спиной пальцы буквой V, мне пришлось опустить лицо, чтобы скрыть улыбку.

Барбара вернулась в гостиную и поймала меня.

– Вот что. Прекращай это. Не знаю, как я тебя в этот раз вытащу. Правда, не знаю.

Снаружи выл ветер. Я зигзагами блуждала по саду: подобрала с земли прутик, который тащило ветром, и стала хлестать себя на бегу по голым рукам, пока не выступили красные полосы. На веревке болтались брюки и рубашки Мика. Я остановилась, прикусила губу и подумала о лежавших в кухне спичках, об их спящих в коробке розовых головках. Пальцы у меня зудели от желания коснуться наждачной бумаги ствола дерева у нас во дворе. Я вспомнила «день горящей рубашки» – как она подернулась красным и золотым, а потом сама собой свернулась. Как я вернулась домой, и как меня поразило то, что в кухне все по-прежнему. Банка саксовской соли на столе. Бурые и красные бутылочки соусов за туманным стеклом в шкафчиках. Как я нюхала запах гари, исходивший от моих пальцев, и как вернула на место спички; не хватало всего одной розовой головки. Как спокойно мне было до конца дня.

Поднеся спичку к краю штанины висевших на веревке брюк Мика, я было передумала, но полиэстер тут же занялся. Языки пламени побежали вверх, огонь выглядел перекошенным, горела только одна штанина, и я чиркнула второй спичкой и поднесла ее к другой штанине, чтобы все уравновесить. Горящие «ноги» заплясали. Я ждала, когда придет это чувство – покой, – но оно не приходило. Я думала, что загорится все на веревке, пламя помчится, как по проводам, пока не затрещит весь ряд рубашек. Но брюки медленно тлели, испуская клубы дыма.

Полил дождь, тяжело ударяя по забору. Дождь вскипал и шипел в пламени, гасил его, и в конце концов передо мной повисли две изуродованные штанины – одна сгорела до колена, другая до бедра. Они дымились по краям. Силы вытекли из моего тела, как жир из мяса. Теперь он меня убьет; я об этом позаботилась. Я чувствовала своего рода облегчение от того, что скоро умру.

Но он ничего не сделал в тот день. Он выжидал. Я хотела бежать от грядущего гнева, но мне не хватало смелости.

И я пока не знала как.

11
21 февраля 1970

Анна берет у врача листок бумаги и кладет его в сумочку, защелкивая замок – звук эхом разносится по комнате.

– Спасибо, – говорит Анна, хотя не может понять, за что его благодарит.

Это тот самый врач, к которому она побоялась пойти за рецептом на противозачаточные.

– Вам лучше поговорить с отцом. Я бы советовал, как можно скорее.

Врач отворачивается и принимается перелистывать записи, что-то вписывая толстой автоматической ручкой. Звук царапающий и вместе с тем хлюпающий. Это из-за чернил он становится таким. Анна продолжает сидеть, хотя врач ее отпустил, поведя плечом.

– Что-то еще?

Врач снова поворачивается к ней, потому что она не уходит. Он проверяет, хватит ли ей смелости спросить, что можно сделать. Какой у нее выход, тот, который им обоим известен. У врачей пока еще есть такая сила. Они все знают о глупых молоденьких девочках, которые залетают. Их от этих девочек тошнит.

– Нет, ничего.

Анна пытается говорить с достоинством, но слышит свой голос словно издалека. Она не может спросить. Он ее вынуждает, чтобы ответить нет. Девушки вроде нее – черви в розе их общества. Она знает, что врач религиозен. Она видела, как он входит в высокую каменную церковь в Синдерфорде, мягко придерживая жену ниже талии, направляя ее. Вокруг них были маленькие дети. У его жены такая фигура, что никак не получается забыть о ее теле под одеждой, как у танцовщицы. Она изящно сгибает ногу, и ее проглатывает дверной проем. Дети тоже исчезают в проеме, один за другим.

Даже если он скажет «да», то превратит жизнь Анны в ад, она это знает. Он заставит ее ждать неделями, добиваясь, чтобы она передумала. Позаботится о том, чтобы ее имя прозвучало в приемном покое – громко и внятно. В лесу ничего не утаишь. Она не могла бы прийти на прием за рецептом на таблетки в одолженном обручальном кольце, как, говорят, делают другие. По лесной долине все разносится тут же. Дошло бы и до дома ее родителей, вихрем ворвалось бы в дверь, долетело бы до отца, такого обычно тихого и благочестивого. Но когда заходила речь о сексе… Здесь было не то, что в тех местах, о которых Анна читала в журналах: Карнаби-стрит, Кингс-роуд, свингующий Лондон. Здесь все развивалось так же неспешно, как росли деревья.

Анна встает и одергивает пальто.

– Спасибо еще раз, доктор.

На этот раз голос у нее звонкий, и его брови, – в которых пробивается белое, – слегка поднимаются. Не такого поведения он от нее ждал; он бы, наверное, употребил слово «бесстыдство». Она должна была бы тихо плакать горькими слезами; она это знает.

Но выйдя из кабинета, Анна внезапно хватает воздух и прислоняется к медной табличке, на которой выгравировано его имя: «Доктор Фенник, Д.М.». По телу Анны волнами прокатывается паника.

Нужно поговорить с отцом, о господи.


Анна вскоре рассказывает о ребенке матери. Как только тайное становится явным, его уже не свернешь и не спрячешь. Оно вдруг оказывается повсюду: висит в кухонном воздухе, вылетает в открытое окно. Некоторые картины – религиозные изречения в рамках – опускают глаза. В каждом обвивает буквы яркий цветок, или на них лежит сверху россыпь красных ягод, будто слова – трехмерные объекты, на которые можно что-то поставить.

Мать кивает.

– Я знала, – говорит она.

Она делает печенье за кухонным столом, сидя, потому что день был тяжелый. Анна смотрит, как мука с комочками масла просеивается сквозь красные пальцы матери, и комочки делаются все мельче, словно хлебные крошки.

– Не говори папе, – тут же отзывается Анна.

Это он вешает изречения на стену.

Мать резко поднимает глаза.

– Он сам догадается, дай срок. Я сама начала задумываться…

Анна склоняет голову и обнимает свой живот.

– Но как? Еще же слишком рано; там же еще с горошину. Папа же… он захочет знать, кто отец. Попытается заставить его «сделать, что положено».

Это был следующий вопрос.

– Так кто он? Он знает?

– Я ему еще не сказала. Я… Я не могу.

Анна начинала уставать от всей этой исповеди. От одной мысли о том, что надо продолжать, ей хотелось лечь и уснуть.

– Женат?

Мать снова бросила на нее резкий взгляд. Она была женщина неглупая, но в этот раз промахнулась.

– Нет, дело не в этом.

Как тут объяснишь? Льюис Блэк – он не очень-то хотел встречаться с девушкой из леса; Анна это знала. Он метил выше. Девчонка из леса потащит тебя вниз; схватит за щиколотку и сдернет обратно, туда, где ты не хотел оставаться. Но когда дошло до дела, они не смогли удержаться: губы, руки; пот, блестевший на его спине – она чувствовала влагу кончиками пальцев, когда Льюис был сверху. Как-то сунула палец в рот, так, чтобы он не видел, просто попробовать на вкус.

Он не рассердится, все будет куда хуже, ей придется смотреть, как на него накатывают волны разочарования, когда он услышит новости. Смотреть, как он обмякнет, и видеть написанное у него на лице: я знал, что так и будет, если я с ней пойду. Дурак, дурак.

Анна не понимает, почему ему здесь так противно. Словно деревья – руки, которые его хватают, чтобы удержать. Улучив минутку, Анна открывает входную дверь и вдыхает зимний воздух. Ее родители живут в домике лесника, одни в целой долине. Его название – Дом в Глубине – было с ней с детства, насколько хватало памяти.

Это самая душистая часть леса. Лето идет сюда не торопясь, вползает поздно, медленно расстилает свою зелень. Весна показывается, словно зеленоватая глазурь на слежавшейся холодной земле. Даже летом в буйной растительности сохраняется холодок – все здесь растет в темноте, неся в сердце крапинки холодной грязи. Но Анне тут нравится: привкус речной воды в воздухе от ручья, бегущего по дальнему краю сада, пустой каменный свинарник с другой стороны, запах дровяного дыма от печной трубы. Она вдыхает все это и снова поворачивается к кухонному столу и к своей матери.

– Что ж.

Мать думала, пока Анна стояла у двери, выбирала, как лучше принять новости. Она быстро отказалась от мысли изображать осуждение или гнев. Что толку? Тесто в миске стало почти как пудра. Мать прибегла к старому проверенному способу.

– Так и бывает, когда сами молоды, а ночи длинные. И пусть кто со мной не согласится.

Мать встает, обходит стол и кладет руку в муке Анне на плечо.

– Может, ты…

Она не договаривает.

Анна вроде как не должна знать, как – иногда – мать помогает испуганным, отчаявшимся девушкам. Она не должна знать о чудовищных розовых трубках и резиновом мешке, который надо наполнять водой, – все это лежит у матери в шкафу в запертом чемодане, – и пускать струю женщинам внутрь, словно они – лодки, которым надо вычистить днище. Анна любопытная, – любопытство и привело к ее нынешней беде, – она много лет назад нашла связку ключей, тонких, серебристых, спрятанных на дне вазы. Она сразу поняла, от чего они. Чемодан к тому времени уже давно вызывал ее интерес. Отец в часовне, вся долина там. Приземистое здание из серого камня стоит над долиной, словно присматривает за всеми. В доме тоже есть око. Оно вышито на канве и забрано стеклом, висит над камином, а снизу вышито: «Ты Бог, призревый на мя». Анна думает, что, когда приходят девушки, око, должно быть, опускает виднеющееся над ним веко, пока женщина не уйдет, вымытая дочиста. Женщины здесь живут так, под покровом леса. Анна, хоть и не из первых рук, знает, что многие из них верны старым обычаям. Мужское устройство, с законом, часовней и полем для регби – это верхний слой, укрепленный, а все остальное происходит ниже, у земли. Кто знает, что там, что погребено у подножья деревьев, что год за годом, слой за слоем накрывают листья? Когда Анна была маленькая, они с сестрой тоже там всякое закапывали, под дубом за ручьем, прямо у края сада, или под буком, дальше по тропинке. Маленькие сокровища, а однажды – куклу, которая, по мнению Анны, плохо себя вела. Но потом она так и не смогла найти куклу. Ходила по лесу, звала, рыла землю под всеми окрестными деревьями, но лес точно вобрал ее, засосал вглубь, и Анна не смогла ее откопать. Лес съел куклу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6