Кейт Хэмер.

Похороны куклы



скачать книгу бесплатно

4
Чудовище
24 августа 1983

Когда Мик вел меня через задний двор, казалось, что от его настроения рубашки, сохшие на веревке, забились и захлопали манжетами.

В доме его раздражение обернулось пчелами. Готовыми к нападению пчелами, жужжащими у подножья лестницы. Я почти слышала их у себя в комнате. Волшебство прошедшей ночи – от него остался лишь тонкий дымный след, висевший над разрушенным садом; я видела его из окна. Было еще рано, солнце не поднялось над темными деревьями напротив. Когда поднимется, дым совсем растает.

Снаружи Мик раньше выращивал душистый горошек для своей настоящей дочки, для малышки Труди, так мне говорили. Соседи по-прежнему дарили ему душистый горошек в память о ней, и иногда он приходил домой с цветком в петлице. Больше всего ему нравились белые, с бледно-зеленым чашелистиком цветы. Сладкий аромат плыл по дому, пахло призраком Труди, и я начинала бояться, что в коридоре покажется ее складчатое лицо, тронутое зеленью. От горошка, как и от нее, теперь не осталось и следа. Все ушло в траву и длинные желтые сорняки.

Разъяренные пчелы у основания лестницы грозились двинуться наверх. Я прокралась по полу и приоткрыла дверь.

– Эй, – позвала я сквозь щель.

Внезапная тишина. Мое дыхание с хрипом ударялось в деревянную дверь.

– Барбара, ты там? – Я слышала, как дрожит мой голос. – Я говорю…

– Руби, иди сюда, сейчас же.

Это был он.

Они стояли двумя темными фигурами, спиной к свету, падавшему сквозь стеклянный полумесяц в двери. Почти единое существо, полголовы в торчащих в стороны кудрях.

Голова разделилась.

– Ты только посмотри на себя, – сказал папа.

Я опустила глаза: ночная рубашка спереди была в грязи, между пальцами ног застряла земля.

– Мик, Мик, ну правда…

Барбара, прижав пальцы к себе, мяла слегка выпиравший живот.

Он шагнул на нижнюю ступеньку.

– Заткнись, твою мать, – сказал он.

Вокруг его рта и носа пестрело пунцовое пятно, как сырая говядина с мраморным жирком. Мне это зрелище было знакомо. Стоило ему появиться, могли полететь и оплеухи, как птичьи крылья, хлопающие меня по голове.

Большинству детей, которых я знала, временами доставалось по мягкому месту. Но тут было другое. Однажды все кончится тем, что меня убьют, я уверена. Рядом со мной, бок о бок, ходила, шаркая диковинными сапогами, смерть. Иногда она тащилась далеко позади. Иногда, как теперь, была так близко, что глядела с лица Мика, вот этого, из сырой говядины. Она повторяла голосом Мика:

– И да поможет мне бог. Да поможет мне бог.

– Мики, успокойся.

Барбара протянула ко мне руки, словно приглашая бежать в ее объятия.

Он обернулся и отбросил ее протянутую руку, так что та ударилась о перила.

– Не трогай ее, – сказала я, но у меня вышло лишь прошептать.

Он не услышал.

– Говори, что ты там делала? – Теперь он орал. – Говори! Вечно убегаешь.

Он стоял уже на третьей ступеньке.

– Вечно, твою мать, выкинешь что-нибудь.

– Ничего. – Я заплакала. – Пожалуйста, папа.

Я ничего не делала.

– Психичка. Это, наверное, наследственное.

Шестая ступенька.

– Давай, просвети нас, Руби. Что ты делала в четыре утра с одной из чертовых бабушкиных книжек?

– Ничего.

– Это вуду?

Когда он поднялся на седьмую ступеньку, я заплакала сильнее.

Он остановился.

– Заткнись.

– Пожалуйста. Пожалуйста, будь со мной добрым.

Он остановился, словно от изумления.

– А я какой? Это в тебе беда, не во мне.

– Я хочу, чтобы мои настоящие мама и папа меня забрали, – всхлипнула я, захлебываясь соплями. – Они точно лучше тебя. Ненавижу тебя. Ненавижу.

Наверное, это были тяжелые слова. Они всем своим весом скатились по лестнице и ударили его. Он пошатнулся, потом выпрямился.

Мы втроем точно оцепенели на какое-то время, и в коридор долетел мирный звук – птичье пение.

– Ты это слышала, Бабс? – Он повернулся к Барбаре с насмешливо вопросительным лицом. – Что ты теперь скажешь, Бабс? Видишь, я тебе говорил. У нее винтиков не хватает. Здесь.

Он постучал пальцем по лбу. От его пальца на коже остался красный след.

– Корова неблагодарная.

– Мик, прекрати, – одернула его Барбара, но теперь он пошел быстрее.

Я бросилась к себе в комнату, слыша, как за спиной гремят по ступеням шаги. Захлопнула перед его лицом дверь, и у меня мелькнула безумная надежда, что его нос застрянет в ней, как топор, и он окажется обездвижен, будет без толку мотаться из стороны в сторону.

Вместо этого дверь распахнулась, и он шагнул в комнату.

Его лицо потемнело. На него было страшно смотреть. Пчелы, наверное, были теперь у него внутри. Казалось, его тело вздувалось там, где они роились. Я услышала быстрые шаги, и его чуб, торчавший изогнутым шипом, заполнил все поле моего зрения. За плечом Мика я заметила в углу Тень, он подпрыгивал от страха или от возбуждения, а я повалилась навзничь.

Я слышала, как внизу причитает мама:

– Мик, осторожнее. Не перестарайся.

Ее голос долетал издалека. Я, должно быть, падаю в кроличью нору. Я всегда знала, что однажды это случится, с тех пор как увидела картинку. «Нет, ты не падаешь, ты взлетаешь, Руби». Это голос в моей голове. «Ты все неправильно поняла, потому что, смотри-ка, ты видишь нас сверху. Гляди, как опускаются и поднимаются кулаки, как маленькие отбойные молотки. Гляди, его рубашка выбилась из брюк от натуги. Гляди, как разбиваются твои пальцы – закрывающие голову. Отец собирается в этот раз растолочь тебя в пюре и размазать по стенам, чтобы тебя не стало. Может быть, останется только глаз, прилипший к стене, будет смотреть, как он вечером пойдет спать, и он оторвет глаз и вышвырнет его в окно, как мячик для гольфа. Глаз будет лежать и смотреть вверх, пока не побелеет, не помутнеет и не выключится…»

Я села, хватая воздух. На окне моей спальни мягко колыхались тюлевые занавески в цветочек. Солнце, поднявшееся над деревьями, било лучами сквозь кружева, раскидывая по комнате рыжие ромашки. По крайней мере, руки и ноги у меня не превратились в пюре. Я по-прежнему могла ими шевелить, хотя они затекли и отяжелели.

Повернулась дверная ручка, и я распласталась по стене.

Барбара просунула голову внутрь.

– Господи, Руби.

Ее руки взлетели к лицу, они были похожи на лапки котят, тыкающиеся в щеки. Она закусила губу, измазав зубы розовой помадой.

– Господи, господи, я…

– У меня вместо лица месиво! Месиво! – выкрикнула я перекошенным ртом. – Просто оставь меня в покое.

Я дохромала до постели и залезла под одеяло.

Она села на кровать, ее костлявые коленки уставились в потолок.

– Если бы я могла подумать, что будет настолько плохо, я бы…

– Прекрати.

Я зарылась глубже под одеяло. Повисла долгая пауза, потом щелкнула, закрываясь, дверь.

Барбара вернулась, неся на подносе две миски. В одной, накрытой мягкой тряпочкой, была теплая вода, в другой – хайнцевский суп из бычьих хвостов.

– Суп? – прошамкала я, показывая на свои губы. – Он выльется, если я попробую его есть.

Она остановилась, держа поднос на весу.

– Да, понимаю, о чем ты, – сказала мама, ставя поднос на прикроватную тумбочку, и что-то во мне слегка подалось, потому что я знала, что она пытается сделать что-то доброе, как умеет.

– Можно, я посмотрю на свое лицо? – спросила я.

– Не думаю, что от этого станет легче.

Я села.

– Пожалуйста. Мне надо убедиться, что у меня все зубы на месте.

Барбара вынула золотую пудреницу из кармана своего домашнего платья в синюю клетку, концы воротника у которого были размером с уши слоненка. Вся ее одежда родом из шестидесятых. Она не покупала ничего нового, и когда я как-то спросила ее почему, сказала, что эти вещи «напоминают ей о лучших временах».

Эту пудреницу я раньше не видела. Рассмотрела эмалевый розовый цветок на крышке, прежде чем открыть ее и поднести зеркальце к лицу. Глаз – странный, завернувшийся внутрь, так что ресницы торчат наружу прямо, словно кто-то воткнул туда маленькую швабру. Я защелкнула пудреницу.

– Я этого терпеть не стану, Руби. Я ему только что так и сказала. Бог ты мой, одно дело оплеуха. Все временами получают оплеухи. Но что он натворил – его надо врачу показать. Ей-богу, чтоб ему пусто было.

Она намочила тряпочку в теплой воде и протянула ее мне:

– На, промокни.

Внизу хлопнула входная дверь, и Барбара выставила в ее сторону пальцы вилкой.


Боль пришла потом, когда я опустилась на колени у домика Синди. Мне по-прежнему было приятно с ним поиграть. Его мне подарила соседка, когда ее дочка выросла и перестала играть в куклы. У Синди были суставы в шестнадцати местах и симпатичный парень по имени Пол. Я из кукол тоже выросла, потому что играла теперь по-другому. Теперь я устраивала им всякие несчастные случаи в доме: они спотыкались и падали с лестницы, или волосы Синди застревали в дверце духовки, а Пол стоял снаружи и смотрел на нее в окно.

Я открыла входную дверь домика и заглянула внутрь. Пол и Синди сидели за столом.

– Катастрофа, – сказала я, и от моего голоса картонные стены заходили ходуном.

У меня было чувство, что меня разбили, как яйцо. Мне нужно было что-то сделать. Если я в этот раз ничего не сделаю, мои раны никогда не заживут, я это знала.

И я села, скрестив ноги, и стала думать, а куклы смотрели на меня вытаращенными глазами.

5
7 февраля 1970

Желтые лаковые туфли Анны, с их квадратным носом и массивным каблуком, сверкают на лесной тропинке и выглядят на ней неестественно.

Она одна.

От детских историй у нее осталось ощущение, что каждое путешествие через лес – эпос, исполненный опасности и приключений. Это чувство ее никогда не покидало. Оно и теперь с ней, хотя она всего лишь идет на работу.

Она работает в аптеке, выдает бутылочки и пакетики с лекарством. Сладко пахнущий тальк в жестянках в цветочек. Пакует мыло Пирса и леденцы от кашля, предлагает ярко-розовую мазь для лечения ссадин. Предполагалось, что это не навсегда. На время, пока она не определится. Может быть, пойдет учиться на медсестру? У нее даже было серьезное желание стать настоящим фармацевтом, у которого есть свой кабинет в глубине магазина, выписывать рецепты – хотя это поставило бы ее почти вровень с врачом, такого быть никак не могло.

Все эти возможности растаяли.

Она смотрит в тенистую глубину между деревьями. Здесь они тоже этим занимались. Они этим везде занимались, где находили место. Деревья хранили их тайну, но теперь тайна растет день за днем. Однажды, когда он был у нее внутри, она взглянула вверх, в головокружительную паутину веток и листьев, которая словно кружилась от радости, как карусель. Теперь деревья напоминают ей высокие виселицы.

Она на мгновение останавливается в ошеломлении, потом передергивается и спешит дальше.

6
Рубашка
31 августа 1983

Мысль пришла с чудесной быстротой. Как все удачные мысли.

У плиты лежал коробок спичек, и розовые головки внутри принялись меня звать, точно у них были тоненькие писклявые голоса. Любимая рубашка Мика нашлась среди других вещей в желтой пластмассовой корзине для белья. Я затолкала ее под джемпер и вышла из дома со спичками в кармане, остановившись для того, чтобы захватить керосин из сарая.

В укромной чаще пропитанная керосином рубашка занялась быстро. Вскоре она превратилась в горящего человека, – горящего Мика, – колотившего от боли руками по голой земле. Она почернела, съежилась и распалась. Я завороженно стояла, все еще держа в руке дымящуюся спичку, пока не заметила, как закачался сбоку от меня куст остролиста.

– Кто там?

Из куста выпуталась фигурка в джинсовых шортах, повизгивавшая от боли из-за шипов остролиста. Восьмилетний Джо, живший в трех домах от нас. Я была самой старшей из детей на нашей улице. По утрам за мной следила вереница маленьких глаз, когда я шла в одну сторону, к большой школе, а все они – в другую, к маленькой. Джо, как и остальные, с виду был лесным ребенком с ободранными ногами и слегка грязноватыми волосами.

– Остролист – не лучшее место, чтобы прятаться, – сказала я.

Он стоял, жевал, до меня доносился сладкий запах жвачки «Базука».

– Что ты делаешь? – наконец спросил Джо.

– Жгу отцовскую рубашку, потому что я его ненавижу, но ты никому не должен рассказывать. Дай слово.

Он выдул большой розовый пузырь и, когда тот лопнул, ободрал его с лица и сунул обратно в рот.

– Не скажу. Мама говорит: как он с тобой обходится, это уголовка.

Я передернулась и натянула рукава пониже, чтобы не было видно синяков.

– Давай иди домой, и не забудь: рот на замке.

Он убежал, а я затоптала пепел, и по мне прошла волна страха, едва не сбившая меня с ног. Я почувствовала, что мне снова лет пять, и в замке поворачивается ключ Мика.

Я сосредоточилась на обугленных останках, лежавших передо мной, и глубоко задышала. Этот день вовеки будут помнить как «день горящей рубашки», сказала я деревьям. Пластмассовые пуговицы не сгорели, но оплавились в огне; втаптывая их в землю, я заметила, что металлические наконечники воротника уцелели. Они были еще горячими и обожгли мне пальцы, когда я клала их в карман.

Когда я возвращала спички к плите, по всей моей коже побежали мурашки из-за того, что я сделала. Не хватало всего одной спички, а я наблюдала, как очертания Мика корчатся на земле. Несмотря на страх, это было прекрасно.


В тот вечер я увидела по телевизору богиню. Лицо у нее было выточено, как маска, как у японского воина, а ее тонкие, как у паука, конечности, бились о тело, когда она двигалась. Звали ее Сьюзи Сью, сообщила мне бегущая поперек экрана строка, она пела песню под названием «Дорогая Пруденс».

Я стояла и пожирала ее глазами. У меня не получалось воспроизвести популярный в школе образ: белоснежные спортивные штаны с тремя идеальными полосками, зелеными или красными; тонкая синтетическая куртка «Адидас», застегнутая точно до нужного места между грудями; кулон-сердечко, который можно было носить половинкой сердца или целым, в зависимости от романтического положения в настоящий момент. Эти драгоценности никогда не будут моими. Но Сьюзи выглядела так, словно сама все смастерила из пары старых занавесок. Это было достижимо.


Я снова прошерстила рабочую шкатулку Барбары. Выложила всю свою одежду на кровать. Я прорезала дыры и ушивала швы. Отпарывала воротники. Шила, и игла, казалось, летала у меня в руках.

Я начесала волосы, так, что они встали толстой черной короной, нарисовала черные линии вокруг глаз и превратила губы в темно-алый лук Купидона. Когда я отступила назад, чтобы осмотреть себя в зеркале целиком, у меня перехватило дыхание. Родимое пятно – оно теперь выглядело так, словно там и должно было быть. Словно так и было задумано, как будто это такая маска, сделанная специально для меня.

Я оглянулась в поисках Мальчика-тени, того, с темнотой вокруг рта, чтобы показаться ему. Он иногда появлялся примерно в это время, когда в воздухе начинает разливаться синева, и тучи грачей, стряхнув себя с деревьев, кружат в воздухе. Его силуэт обычно пересекал комнату и останавливался у окна, но сегодня его не было видно.

Внизу Мик, вернувшийся из паба, сделал себе сэндвич. Когда он увидел меня, сэндвич застыл на полпути до рта и хлеб отвис, так что внутри показался желтый сыр.

– Господи, вот теперь я точно все видел. У нас что сегодня, ночь страха? – Он взглянул на часы, делая вид, что проверяет календарь. – Хеллоуин, что ли?

Я пожала плечами, села напротив, сунула руку в карман и потерла наконечники воротника между большим и указательным пальцами. Они по-прежнему были теплыми, на этот раз не от огня, а от моего тела.

7
Тень

Руби.

Я тебя вижу.

Я смотрю, как ты играешь.

Как летают твои темные волосы. Иногда мне так хочется, чтобы ты пришла и осталась со мной, но потом я думаю: тебе не так уж долго обладать парой рук и ног. Лучше сохрани их, сколько сможешь, побегай. Я стараюсь не поддаваться жуткой зависти.

Бедные твои руки-ноги. Тот, кто делает им больно, говорят, когда-то любил цветы. Что ж, сейчас время цвести синякам. Они проклевываются на тебе повсюду. Иногда я пинаю его под зад за эту мысль – он, конечно, этого не чувствует.

Сегодня вечером я был с тобой. Я видел, как ты шила. Из-за опасности, которая тебе угрожает, я сперва подумал, «саван». Потом понял, что это вовсе не смертный наряд, что ты шьешь себе новые руки и ноги. Ты была так увлечена, что не заметила меня. Какая чудесная мысль, подумал я. Может, я себе тоже сошью?

Я присмотрелся и увидел: это всего лишь одежда, ты кроишь не новое тело, хотя ты была так сосредоточена, словно это оно и было. Я постарался не впасть в уныние. Иногда я захватывал иголку и помогал шить, тогда нитка летала. Лучше так, чем пытаться заговорить. У меня часто выходит скверно, голос кажется просто журчанием, будто в нем полно камней, и сквозь них бежит вода.

Дело в том, что каждый раз, когда тебя бьют, я вижу, как твой глаз растрескивается чуть больше – та щель, которая нас впускает, увеличивается. Каждый раз внутрь проскальзывает новая Тень, одна из таких Теней, как я. Ты взрослеешь, трещина становится все шире и шире. Боюсь, однажды она превратится в расселину, которая поглотит тебя всю. Мне страшно за тебя, Руби. Я видел, как близка ты была к смерти. Как она принюхивается и, крадучись, ходит вокруг тебя, когда начинают летать кулаки. Потом приходим мы, потерянные души, что затекают тебе в глаз, находим дорогу внутрь, как дождь в непрочное здание. Мы копошимся и снуем то внутрь, то наружу, как муравьи.

А еще иногда мне слишком сильно хочется снова ходить по земле.

Я ничего не могу с собой поделать. Я пожираю тебя глазами и думаю, каково было бы запрыгнуть внутрь и вышвырнуть тебя. Мучаюсь желанием. Я бы снова ощутил землю, ветер на щеке, мягкий дождь на веках. Я колочу по твоей подушке ночами, думая напугать тебя и заставить сбежать, чтобы забраться в брошенную скорлупку. Мне хочется схватить ее, эту одежду из плоти, которую ты носишь, и присвоить себе. Жить. Жить. Жить, жажду я.

Потом мне становится стыдно, и я уползаю. Думаю о том времени, когда ходил по земле, нося свою маленькую одежду из кожи и костей, от нее остались лишь беспорядочные кусочки. Я потерян. Я пытаюсь вспомнить побольше.

А пока я слежу.

Руби Флад. Я много что вижу в этом доме. Я вижу в кухне цветы. Лютики, которые ты собрала для Барбары, она поставила их в банку из-под варенья на столе. Ты не видишь, как она останавливается рядом, трогает их и улыбается. Как они озаряют ее путь в постель.

Пока я смотрю, как ты играешь. Надо набираться сил, раз есть возможность. Среди деревьев бормочут разные существа, они готовятся. Они не вечно будут сдерживаться.

8
Желтое платье
10 сентября 1983

Когда появился Тень?

Он всегда был рядом. Иногда он делался плотен, как орех, и двигался быстро. Иногда плавал. Часто у меня получалось шептать ему на ухо, и он слушал. Потом исчезал на долгие недели, и я почти забывала его. Временами я думала: может, он мой близнец? Может, он выскользнул за мной из чрева, как черный послед, и никто не заметил. Да, Тень был всегда. Если он прыгнул в утробу со мной, то должен был расти рядом. Мы, наверное, делились секретами, лежа в темноте, шутили, хотя я пытаюсь это вспомнить – и не могу.

Я думала, что темнота вокруг его рта – это грязь или ил, сложно было понять.

Отчетливо я его помню с трех лет. Он сидел на полке и смотрел, как я рисую на стене восковыми мелками. Возможно, он лучше меня знал, как мне за это достанется. Возможно, поэтому он и появился в тот день.

Доставать он тоже мог. Вот как сегодня.

Суббота, раздражение Мика наполняет дом, точно газ. Я пропустила начало четверти, Барбара держала меня дома, пока синяки не поблекли, и они уже почти сошли, но в этот раз «перекосилось» что-то глубже. Порой я чувствовала, что с тех пор, как Мик меня отлупил, хожу, слегка накренившись влево, словно меня все время бьют справа, словно я ношу с собой свой собственный северный ветер.

Я вспомнила про «Путь паломника» и вынесла книгу на улицу, потому что по-прежнему верила, что в ней могут скрываться ключи, тайные послания, ждущие, чтобы их разобрали. Снаружи две маленькие девочки с нашей улицы, Либби и Джейн, рисовали мелом на асфальте. Разноцветные завитки волной разлились по тротуару и стекли на дорогу. На девочках болтались одинаковые грязные повязки для волос, хотя они не были сестрами, просто жили по соседству.

Либби подняла глаза.

– Красивая у тебя прическа, Руби.

Я потрогала волосы, они были хрустящими на ощупь, похожими на ракушку, от лака для волос.

– Ага.

– Сделаешь нам такие?

– Как-нибудь. Но не сейчас.

Я показала книгу, чтобы они поняли, что у меня есть дела поважнее.

– Оставайся, порисуй с нами, – сказала Джейн, щурясь от солнца.

На запястьях у нее были грязные напульсники, как у бегуна.

Я покачала головой.

– Мне надо идти, – заверила я и оставила их рисовать.

Я прошла добрых полмили. Теперь в перистой траве сиял пурпурный клевер, а не желтые цветы нашего сада. День был жаркий, в воздухе пахло рекой.

Вокруг расстилались поля, бежала река, которая, как я знала, окончит свой путь в Северне, как и вся вода отсюда. Я шла, вздымая облака семян. Пела себе под нос, подпевая сочному шуму реки; бездумная мелодия, под стать гудению пчел, которых глотали открытые цветочные рты. Я видела на том берегу реки Тень, он шел со мной вровень. Сегодня он был текучим и легким – вскидывал коленки, без труда выбрасывая ноги вперед, и, подумалось мне, наверное, подхватывал шарики клевера, чтобы ощутить, как ладонь круглится вокруг цветка.

Я осмотрелась, чтобы убедиться, что рядом никого нет; я всегда так делала, прежде чем заговорить с Тенью.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное