Катрин Сигюрэ.

Барашек с площади Вогезов



скачать книгу бесплатно

Когда, наконец, измотанный адвокат выходил из своего кабинета, все развивалось по накатанному сценарию. Сначала он вздыхал, затем раздражался, затем порицал. Но я держалась как надо: спина прямая, голос громкий. Я провожала адвоката на улицу, следуя за ним до метро или до его автомобиля, и говорила, говорила, говорила, чтобы произвести на него впечатление. Запретить моему барашку проживать на территории, находящейся в совместной собственности (и моей в том числе), означает одновременно недопустимую диктатуру права недвижимости, посягательство на мою частную жизнь, как при тоталитарных советских режимах, и неуважение к моему психологическому состоянию, если учесть, что барашка я завела после двадцати лет размышлений. Иногда я могла завернуть о жестокости по отношению к женщине, потому что женщина и барашек представляют для меня одно целое. И да – просто убийственный аргумент: нарушение равенства живых существ перед законом, и не важно, что я одна отстаиваю свои пастушеские права в Париже. Во-первых, у меня могут быть последователи, а во-вторых, я вовсе не пренебрегаю элементарными правами каждого.

Молчание, гнев, зонтики, направленные на меня, или сумки, поднятые в виде щита… Плоские шуточки, оскорбления… и постфактум – мое подавленное состояние. Все безуспешно.


Моя защитительная речь, занимающая три сотни страниц, возможно, напоминает Библию, но предназначенную для моих современников. Говорю это без пафоса и без всякого намерения оскорбить Всевышнего, который все и так написал. Беда в том, что его экземпляр почти что полностью забыт… ну, не забыт, а нечитаем, а ведь там содержатся в сжатом виде все педагогические премудрости, столь важные для обучения человечества. Спросил бы кто меня, я бы сказала: вместо того чтобы читать миллионы книг и погружаться в радости и страдания миллионов человеческих душ, прочли бы Библию – там есть всё.

Что делать, многим людям нравится накапливать опыт, с помощью которого они могут убедиться лишь в том, что никакого опыта не накопили. Если отвлечься от книг, кругом полно тех, кто накручивает километры по всему миру и кто, возвращаясь из Перу, говорит: «В следующий раз я сделаю Австралию». Не сомневаюсь, сделает. Вместо того чтобы созерцать красоту одинокого муравья, ползущего по камню. Простите мне мое раздражение, но мне постоянно приходит на ум фраза, слышанная много раз в моем доме от этих, с позволения сказать, путешественников, которые думали о себе как о «гражданах мира». На самом-то деле они существа одной лестничной клетки! Своей!

Эмоции… Ах, эмоции, да куда же без них. Грубой лаконичности мысли я сознательно противопоставляю поток эмоций. Вы можете сколько угодно иронизировать над объемом моей защитительной речи, но боюсь, что я не смогу победить и не поселю барашка в своем доме на законных основаниях, если не донесу собственных мыслей до аудитории. Я так боюсь потерять тебя, мой бедный барашек. И совсем не боюсь выплескивать эмоции.

Могу представить, что зал, всегда разгоряченный во время процесса, быстро пригвоздит моего невинного агнца к позорному столбу, если я спасую.

Вот почему я в течение почти трех месяцев разрабатываю и оттачиваю что-то типа пошагового плана. Мне надо уложиться в шесть месяцев, к дате, предусмотренной планом судебных заседаний. В своей речи я вовсе не собираюсь выступить пророком – мне важно решить дело с моим барашком, только и всего. Но я очень хорошо знаю мир, увы. Люди, не довольные своей жизнью, готовы все время рассуждать о ней и заодно поучать других. Так что, если я хочу выиграть суд, а я хочу конечно, иначе зачем все затевать, то мне надо бы сделать что-то особенное. Например, усыновить барашка. Пойдут разговоры, и у меня найдутся сторонники. Сторонники всегда находятся, если есть противники. Еще я подумываю о том, чтобы прийти на судебное заседание вместе с барашком. Но я боюсь насмешек, а также санитарных правил… какие там существуют во Дворце правосудия? Нет, я приму решение в самый последний момент. Во всяком случае, ни один адвокат не сможет сделать больше, чем я за девять месяцев. Да… за девять. Не за шесть.


Эти девять месяцев будут моей опорой. Опорой моей защиты в суде. Барашек – мой, я его породила. Пусть я его не вынашивала, но я его усыновила.

– Что, я не имею права усыновить? – спросила я у моих соседей.

– Нет, потому что барашек – это неестественно, – ответила мне американка миссис Барт, мать-одиночка, которая забеременела, не позаботившись об отцовстве для своего ребенка.

Нет? Это уж слишком! Я обратила ее внимание, что недавно в Израиле был выигран первый процесс против мужчины, не признающего своего отцовства. По-моему, это как выиграть чемпионат мира, и я не возражаю против такой юриспруденции. Естественно было бы также расколоть череп этим идиотам – ну, тем, кто своего отцовства не признает. Но я остерегаюсь крайних мер. Природа постоянно доказывает, что она все время делает глупости! И если даже природа не является эталоном – нет никаких препятствий к тому, чтобы привести барашка в особняк, речь же идет не о жирафе. Насчет жирафа я бы и сама подумала, так что жираф пусть остается за скобками, к тому же, насколько я знаю, он не относится ни к одному из защищаемых видов. Но я все не исключаю его из естественной среды. Что бы там ни было, я все-таки предпочитаю природу, потому что в ней смешивается все. А в обществе должны смешиваться культура и самые разные рассуждения. Однако выше всего я ценю все, что позволяет жить в сообществе, в случае нас с барашком – в одном общем здании при условии уважения свободы каждого.

Я, например, не возражаю, если ассоциация совладельцев нашего дома захочет устроить пирушку на Рождество, потому что это единственный вечер года, когда я ложусь спать в восемь часов. Также я не имею ничего против, если большинство жителей вывесят на балконы забавные светящиеся гирлянды или усыпят искусственными белыми снежинками вьющиеся по фасаду растения. И разве я сказала хоть слово по поводу доносящих до меня килограммами (или в чем там они измеряются) запахов фуа-гра? – а между тем, бедные птицы, у которых вырезают печень, умирают в ужасных страданиях. И я терпеливо слушаю, как мои соседи рассуждают под бой часов о таланте, например, Бонни Тайлер (к слову, я тоже наслаждаюсь ее талантом), и т. д. А ведь для моего самого великого вечера одиночества в году я могла бы потребовать тишины у тех, кто празднует Рождество. Могла бы. Но я признаю, что я не обладаю персональным жилищем на площади Вогезов, нет у меня и земельного участка, вписанного в кадастр, – я проверила это в мэрии, зато у меня есть соседи, и я никогда не мешаю их семейным праздникам.

Вообще-то я их немного ввела в заблуждение относительно моей жизни, и я это признаю. Мне бы не хотелось, чтобы они знали о моем… ммм… одиночестве. Поэтому я обзавелась чудными видеокассетами с кадрами семейных обедов из французских кинофильмов. Фильмы эти уже никто не помнит, и обеды я могу выдавать за свои. Чтобы не ходить на собрания собственников жилья, мне пришлось воскресить моих мать, отца, бабушку и нескольких воображаемых родственников. Вместо того чтобы похоронить всех своих родных, как я делала в лицейские годы, я, наоборот, реанимировала их всех, потому что иначе оправдывать свое отсутствие на собраниях невозможно.

Мое воображение неистощимо, но память может ослабеть, и тогда в один несчастный день я могу случайно одним махом всех их похоронить. Однажды я так и сделала. Месье Симон радостно пожелал мне «приятных семейных праздников» и добавил, что хотел бы выразить почтение моей матушке. В ответ я прокричала ему в ухо, что у него не будет такой возможности, потому что я похоронила ее еще в молодости, когда многие другие еще и не родились, и пусть он меня оставит наконец в покое! Видели бы вы, как эта буржуазная пара, всегда одетая в камуфляжную одежду цвета хаки, как будто они пытаются скрыться от артобстрела в беспощадных джунглях из трех кустов на площади Вогезов, – как эта пара отступала, кланяясь и бормоча свои извинения. Признаться, я тоже была глубоко опечалена тем, что меня заставили выйти из себя. Что несправедливо, то несправедливо, да. Но они и я – абсолютно разные люди.

* * *

Конечно, они семейная пара, а я одинокая, или как там пишут в официальных документах. Но я хочу сказать, что я более семейная, чем многие мои соседи, если вы понимаете, что я хочу сказать… Все эти глупцы только притворяются, что они ходят парами, а копни поглубже… В общем, когда появится мой барашек, он щедро заполнит собой пустоту.

Пустоту? Ну, может быть, хотя на самом деле я очень влюбчива. И сейчас я влюблена. Правда, я не могу сказать в кого. Я не знаю. И он тоже не знает, что я в него влюблена. Он вообще про меня не знает. У него есть своя жизнь, по крайней мере, я так себе представляю… «Но представляешь лишь приблизительно», – вразумляет меня мой здравый смысл. Единственное, что я могла бы сказать, положив руку на Конституцию, это что он красивый, очень красивый, очень-очень красивый, просто великолепный. Еще – что он живет в нашем квартале и я часто вижу его… Что я хочу смотреть на него всю жизнь, но только так, чтобы он не видел, что я на него смотрю. Мысль о том, что я попадусь ему на глаза и прочитаю на его лице безразличие, презрение и усмешку, меня просто ужасает. И я точно знаю: лучше уж пройти мимо, чтобы случайно не ляпнуть чего-нибудь.

Из-за моего барашка меня немного знают в квартале, и я иногда чувствую, как Незнакомец на площади Вогезов бросает на меня быстрые взгляды, и в этих взглядах, вы не поверите, если еще не забыли, о чем читали выше, сквозит сама любезность. Но я не хочу навлечь на себя худшее, влипнуть в глупую историю. Надеюсь, однажды он поймет, что только я одна могла бы удовлетворить его интеллектуально. Но я не настолько уверена в себе. А он – великий человек.

Иногда я вижу его под руку с женщиной, которую он не любит. Это заметно по его взгляду, который я улавливаю с противоположной стороны улицы. У него скорее взгляд охотника, нежели влюбленного, да. Они идут, а я смотрю на его шевелящиеся губы, наблюдаю, как из его рта выходят слова, которые, вероятно, можно отливать в бронзе.


Никогда не забуду милой беседы с этой старой козой мадам Симон. Мы беседовали с ней во дворе, и я орала ей в ухо, что не чувствую себя одинокой холостячкой, человеком с сухим и пустым сердцем, потому что безумно влюблена, я почти обезумела от счастья, и это длится уже много лет.

Я кричала ей:

– А, вам не нравится, что я люблю мужчину?! Вы можете сколько угодно злословить обо мне, но не в ваших силах помешать мне быть любимой, и вы не можете помешать мне любить, а это – единственное, что для меня важно!

Мадам округлила глаза, но я и не думала останавливаться:

– Вы ничего не знаете, и нечего вам комментировать мою жизнь! Вас никто не наделял полномочиями надзирателя! И за чем вы собираетесь надзирать? За моим сердцем? Но сердце никому не подчиняется, мадам, оно анархист по природе! Кто может запретить ему биться? Нет, вы, конечно, можете помешать мне делать заявления, но это, представьте себе, меня мало волнует! Я люблю мужчину самой эгоистичной любовью, и этого ему достаточно. Меня захватывает то, что я испытываю, насыщает, и я не далека от того, чтобы орать от счастья на крышах. Я не позволю своему сердцу рассыпаться на кусочки по вашей прихоти. А если вы хотите помешать мне признаться в моем чувстве, то только потому, что сами никогда ничего подобного не испытывали. А, вам интересно, любит ли он меня? Да какого черта мне это знать? Меня это не интересует! Разве это обязательно должно интересовать? И никто не может лишить меня права смотреть целыми днями на его шевелящиеся губы. Закрыв глаза, я представляю, как однажды они прикоснутся к моим губам. И что? Это кому-то мешает? Кто может лишить меня права смотреть на то, как он большими шагами пересекает площадь? Кто запретит мне с трепетом мечтать, что однажды он меня заметит? Вы, мадам Симон? А может, вы еще запретите мне любоваться его мощными пальцами, мечтая о том, как однажды я испытаю наслаждение, когда он положит руки на мой живот? Я вижу, вижу это – как он меня ласкает. И вы это можете мне запретить, да?

Мадам еще больше вытаращила глаза, а я продолжала:

– Я вижу его по ночам, и это настоящее чудо! Я вижу его на мне и подо мной, а утром он нежно касается моих бедер или слегка кусает меня в шею. Да я уверена, это как дважды два – четыре, что однажды мой мужчина и я – мы соединимся, а наши тела сольются. И как только я поняла, что наши тела сольются, с тех пор я счастлива, счастлива, счастлива, неприлично счастлива. Потому что я знаю о любви все, а вы ничего не знаете. Вам неведомо ощущение ожидания, порождаемого уверенностью. Вам, может, и хочется удержать что-то, но вы все равно каждый день понемногу теряете. А я упиваюсь свободой – и своей, и его – и делаю все для того, чтобы однажды он был счастлив прийти и ограничить свою свободу и мою заодно. Свободными или рождаются, или нет. А вы… вы скованы зависимостью от вашего мужа, от вашего патрона, от вашего банковского кредита, от вашей буржуазности, от вашего автомобиля. Вы подчинены зависимостям разных степеней, а я завишу только от удовольствий, инстинкта, здравого смысла, но не от красивой картинки. Хоть вы и заставляете меня смириться, а я продолжу любить его, назло всему и всем!

Я говорила очень долго, примерно минут пять, и это глупо, конечно. Как можно переливать из пустого в порожнее, а с мадам Симон вышло именно так, не замечая, как проходит время? Пять минут, истекшие однажды, могут показаться бесконечными, и вы остаетесь полностью обескровленным.

Моя соседка приняла меня за безумную и стала угрожать полицией, если я продолжу оскорблять ее. Оскорблять? Ее? А что я такого сказала? Ну, может быть, один раз (очень точно) назвала ее дурой. Я не виновата, если ее оскорбляет ее же собственная жизнь. А что касается моего безумия… Не знаю, стану ли я безумной от того, что об этом будет записано в полицейском протоколе. Но лучше бы этой записи не было. Я не так свободна, как об этом кричу. Я притворяюсь. Чтобы меня оставили в покое. Иногда мое состояние влюбленности не так явно, но мне не хочется обсуждать это с чужими людьми.


Оказывается, я знаю о них больше, чем они обо мне. Причина проста: я наблюдаю, а они действуют. Ничто не захватывает меня больше, чем мое окружение, особенно нравы и обычаи людей одной со мной породы. Их еда, обстановка в доме, сексуальная жизнь – меня все интересует. Будучи от природы скромной, я никогда не общалась с одними и почти не общалась с другими. Но обстоятельства публичного суда могут принудить меня обнародовать кое-какие мелочи. Я много трудилась украдкой ради общего счастья обитателей нашего дома. Ради общего счастья я и наблюдала за ними. И выяснила, что у большинства из них есть навязчивые пунктики, как, например, я с моим барашком. Я ничего не говорила до сегодняшнего дня, но так как судебный процесс уже идет, пора бы уже и высказаться. Кто там у нас откроет список? Месье Жуффа с первого этажа центрального корпуса.

Глава 2

В том, что касается месье Жуффа, Эрика Жуффа, то я сдержанно и стыдливо припомню в своей речи один случай, считаясь с чувствами главной заинтересованной стороны, его супруги. Лучше бы мне, конечно, не говорить, а читать, уткнувшись глазами в текст, так подозреваю, что я слишком разволнуюсь, когда вернусь к тем событиям.

Итак, месье Жуффа… Вряд ли я когда-нибудь буду равнодушной к Эрику, хотя все уже кончено. Да, кончено, но осталось какое-то электричество между нами, и когда я замечаю в коридоре его массивную фигуру – особенно если вижу его против света, так как у него не очень гладкая кожа, – я не могу не вспомнить, как мы были увлечены друг другом. Увлечены – это мягко сказано. Сначала мы робко прикасались друг к другу, потом все смелее и смелее. Ну, вы понимаете, во что это все развилось. Я люблю крупных мужчин. Мощный торс, покатые плечи, огромные ладони-лапищи – это все возбуждает меня. А если к мышечной массе еще и мозги прилагаются, мне вообще башку сносит.

Эрик и мадам жили в этом доме уже три года, когда я увидела их первый раз. Сначала я увидела Эрика. Он пересекал наш двор, и я замерла от восторга. Но потом я увидела мадам и поняла, что мне ничего не выгорит: она была точной копией Фанни Ардан. Клоном.

Но – выгорело. Глупо представлять давно женатых людей и думать, что они до конца дней своих будут верны друг другу. Допускаю, что они будут долго и утомительно рассказывать о своей жизни и даже доказывать, что их по-прежнему связывает любовь, но все сведется к тому, что любовь они путают с привычкой или, в лучшем случае, с уважением. Хотела бы я знать, как скоро в браке наступает момент, когда партнер кажется уже не таким соблазнительным… И кстати, хуже всего, когда под одной крышей живут люди, абсолютно подходящие друг другу. В этом случае речь идет только о совпадении интересов, и более ни о чем. Но интересы (во множественном числе) и желание (в единственном) – это не одно и то же. Вот почему Эрик все чаще приходил и звонил в мою дверь. Я приобрела музыкальный звонок, и когда он нажимал на кнопку, начинала громко петь Тина Тернер. «You are the best», – напевала я вместе с ней, когда открывала дверь.

А теперь маленькие технические подробности. Совершенно естественно, что дома в элитном квартале просто напичканы электроникой, обеспечивающей безопасность проживания. Наш дом – не исключение. У всех моих двухсот семидесяти трех знакомых, живущих в домах попроще, есть домофон. Но у меня домофона не было, и я со дня на день ожидала предложения установить блок наблюдения в моей квартире. Не дождалась. Видимо, потому, что место историческое, охраняемое.

Ладно, чтобы не подвести Эрика под монастырь и чтобы вы поняли, что я действительно много размышляла по поводу семейной пары месье и мадам Жуффа, воспроизведу то, что я написала.


«Эрик Жуффа сразу же показался мне странным, и он, конечно, ни в малейшей степени не виноват, с моей точки зрения. Когда говорю не виноват, я имею в виду – по отношению к вам, мадам, (в этом месте я намереваюсь посмотреть на его супругу). В сущности, он не совершил никакой ошибки – ни ментальной, ни сексуальной. Ну, может быть, он попытался сделать мне прививку от всего мужского пола, но вовсе не факт, что у него это получилось. И я хочу поблагодарить вас, поскольку, если он и был таким внимательным со мной, то это во многом благодаря вам.

(Тут она может мне что-то сказать, и я отвечу ей: „Взаимно” – а потом продолжу читать дальше.)

Эрик пришел, чтобы попросить дрель, что меня нисколько не удивило, так как дрель, конечно, вещица нужная. Я слышала, что однажды дрель помешала избранию кандидата, который, выступив по телевизору, сморозил какую-то глупость про гонку вооружений, которая с дрели и начинается. Ну ладно, дрель так дрель… В тот день на мне были туфли на двенадцатисантиметровых каблуках, о которых можно было подумать, что в комплект к ним могла бы прилагаться дрель с функцией шуруповерта. Может, поэтому он и выпалил про дрель?

Стоя в дверях, мы несколько раз пересеклись взглядами, но я, мадам, каждый раз предусмотрительно опускала глаза, всматриваясь в свои туфли. Чтобы не выглядеть круглой дурой и желая показаться любезной, я позволила себе поинтересоваться его здоровьем. Он сказал, что здоровье у него как у быка, и снова стрельнул в меня глазами. Мог бы и не стрелять – его холодные голубые глаза с первого же раза проникли в мою душу.

Я сказала холодные? Это штамп. И к тому же голубой цвет действительно холодный. На самом же деле взгляд у Эрика Жуффа был нежным… Или хищным? То есть я хочу сказать, мадам, что он искал намек в моих глазах… Не знаю, что он там нашел, но он улыбнулся.

(В этом месте мне надо потупиться.)

Эрик… Это, несомненно, одаренный, пусть и немногословный человек, сам пробивший себе дорогу. И у него есть прекрасное качество: он не лжет. Он не лжет даже вам, мадам. Он честно раскрыл мне причину своего визита ко мне, и если другая на моем месте могла бы и не задать ему никакого вопроса, имея в виду неуклюжий повод для прихода, то я, наоборот, задала:

– Дрель? Вы что-то хотите просверлить? Или закрутить?.. Или открутить?..

– Картину надо повесить, – коротко ответил он.

И я тут же отправилась за дрелью – за дрелью, мадам, понимайте дословно, не в моих правилах говорить эзоповым языком. Он мне улыбнулся, я тоже ему улыбнулась, ну, и т. д. В сущности, во время этой нашей встречи мы только и делали, что улыбались, остальное не имело значения.

Я тут же отправилась за дрелью, но посчитала нужным уточнить:

– У меня нет дрели, но я не могу себе позволить ничего не предложить вам взамен.

Он молча улыбнулся, выпрямив спину. Сразу видно воспитанного человека. Воспитанные люди обходятся без длительных рассуждений, убивающих взаимную радость. Мне также нравится, что они не разражаются жеребячьим смехом, как это делают подростки. Он молча улыбнулся, и сразу возникла атмосфера, как бывает в пять часов вечера в тропиках, когда солнце погружается в воду и скоро наступит ночь.

Потом он не слишком вежливо потребовал кофе, сказав, что его кофе-машина сломалась. Я простила ему эту неловкость, правда, почувствовала себя сардиной на решетке гриля, которую теребят кончиком ножа, чтобы она не сгорела.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16