Карл В. Эрнст.

Следуя за Мухаммадом. Переосмысливая ислам в современном мире



скачать книгу бесплатно

Глава 1
Ислам глазами запада

Ислам как часть современного мира

На протяжении уже более тридцати лет я постоянно убеждаюсь в наличии гигантской пропасти во взаимопонимании между большинством американцев и европейцев – так называемым Западом – и всем остальным человечеством. Будучи американцем, который приобрел опыт проживания за границей довольно рано (по программе студенческого обмена в возрасте 16 лет я год провел в Чили), я осознал, что американцы, невзирая на многие их достоинства, не особо преуспели в понимании чужих культур. Этот пробел во взаимопонимании – во многом их вина. В эпоху, которую мы называем эпохой глобализации, продукты американской и европейской культуры интенсивно распространяются в каждой стране мира. Вследствие эры европейского колониализма такие языки, как французский, испанский, английский, португальский и русский, являются наиболее престижными для изучения и широко используемыми в массовой коммуникации по всей Африке, на Ближнем Востоке и в Азии. В противоположность этому образованные американцы и европейцы со спокойной душой считают вполне возможным пренебречь знанием китайского, хинди, урду, арабского, бенгальского, малайского и индонезийского языков, хотя сегодня на этих неевропейских языках в мире говорит куда больше людей. В то время, как американские и европейские авторы, художники и актеры известны по всему миру, их азиатские, ближневосточные или африканские коллеги очень редко приобретают подобный статус и аналогичную популярность.

Хотя глобализацию принято считать ключевым процессом нашего времени, кажется, на поверку мы очень смущаемся от неуверенности в том, знаем ли мы, в каком мире в действительности живем. Были времена, когда мы говорили о трех мирах: странах первого мира, куда входят экономически и технологически развитые государства – преимущественно, Соединенные Штаты, страны Европы и Япония; страны второго мира – главным образом, бывший уже СССР и его коммунистические союзники, и страны третьего мира – бедные и неразвитые государства Азии, Африки и [Латинской] Америки. Прошло уже более десяти лет[23]23
  На момент написания данной книги (прим. переводчика)


[Закрыть]
с момента падения Берлинской стены и разрушения Советской империи, так что «второй мир» уже прекратил свое существование. Сколько миров осталось?

Согласно конвенциональной мудрости, несмотря на крах СССР, на международной арене все еще сохраняется противостояние между Западом и остальным миром. Главным выразителем подобных идей в последнее время является Самюэль Хантингтон, чья провокационная работа «Столкновение цивилизаций» стала широко читаемой книгой. Основная мысль данной работы, зиждущаяся на идее превосходства и тенденциозном прочтении истории, заключается в том, что есть определенное количество цивилизаций (более восьми, согласно его теории), между которыми неизбежно будет происходить конфронтация – до тех пор, пока одна из них не одержит верх.

Хантингтон предрекает, что после ликвидации самых ненужных и неважных из этих цивилизаций неизбежна война на уничтожение между прогрессивным Западом и ретроградным исламским миром.

Этот выпад вызвал тревогу и озабоченность у интеллектуалов и политических лидеров в большинстве мусульманских стран. Еще не так давно большая часть этих стран представляла собой европейские колонии, что было следствием агрессивной европейской военной экспансии в Африку, на Ближний Восток и в Азию, которая началась во времена правления Наполеона. Будет ли этот аргумент [Хангтингтона] использован для того, чтобы оправдать новые военные авантюры «Запада» против своих «врагов»? Были предприняты серьезные попытки доказать несостоятельность этого тезиса о конфронтации. Президент Ирана Хатами ответил на этот вызов, предложив альтернативную концепцию, которую он назвал «диалогом цивилизаций». ООН приняла формулу «диалог цивилизаций» в качестве международной повестки дня в 2001 году.

Факт в том, что, как уже давно отмечал американский исламовед Маршалл Ходгсон, уже 200 лет как не существует никакого отдельного «мусульманского мира». В политическом, экономическом, культурном и, разумеется, военном отношении судьбы большинства мусульманских стран были тесно связаны с Европой и Америкой на протяжении всего обозначенного временного периода. Международные финансовые сети и корпорации, медиагруппы и Интернет создали такой мир, в котором одна культура уже не может оставаться полностью изолированной от другой. Если мы обратим взгляд на более чем пятьдесят стран с преимущественно мусульманским населением, существующих сегодня, мы будем сбиты с толку ошеломляющим многообразием языков, этнических групп и идеологических и религиозных позиций (хотя информационный поток стремится подстричь все это «под одну гребенку»). В сердце Запада сегодня проживают по меньшей мере 5 миллионов американских мусульман и 10 миллионов мусульман европейских. Так почему же мы продолжаем говорить о «мусульманском мире», противопоставляя его Западу, в то время как эта концепция очевидно расходится с реальностью? Хотим ли мы в действительности предать забвению теорию о существовании двух воинственных противостоящих друг другу миров, сражающихся за глобальное доминирование? Необычайное несоответствие между евро-американскими представлениями об исламе и той реальностью, в которой живут мусульмане, является стержневой темой данной книги. Для этого феномена не существует простого объяснения, хотя, если окинуть взглядом как историю, так и современные политические интересы, можно увидеть более широкие горизонты.

Для начала было бы полезно дать определение «Западу» или «западной цивилизации», ибо у этого понятия нет очевидного географического значения в том случае, если оно включает в себя такие удаленные друг от друга территории, как Северная Америка, Европа и, вероятно, Япония. В качестве примера я хочу привести принятый в академических кругах ритуал, в котором мне пришлось участвовать около двадцати лет назад: во время первого года моей работы профессором-преподавателем в колледже Помона в Клермонте (Калифорния) меня попросили принять участие в Церемонии огня. Суть ритуала в основе своей была проста: несколько людей, начиная с председателя попечительского совета, передавали друг другу огонь, и в ходе этого процесса огонь знания и просвещения передавался президенту колледжа, старейшим преподавателям факультета, новым преподавателям (вроде меня), студентам-старожилам и, наконец, первокурсникам (обычно это осуществлялось при помощи зажженных свечей, однако в целях безопасности на сей раз они были заменены на лампочки на батарейках в форме свечек). Попутно ведущий зачитывал короткий пассаж, разъясняющий суть церемонии, начиная его фразой: «Вначале был Свет…» С очевидными религиозными аллюзиями и отсылками как к Бытию[24]24
  Имеется в виду Книга Бытия, Ветхий Завет (прим. переводчика).


[Закрыть]
, так и к Евангелию от Иоанна, далее он описывал, как постепенно этот свет знания двигался на Запад, пока он не достиг своего конечного пункта назначения у подножия гор на юге Калифорнии. Одновременно представители колледжа символически передавали это знание студентам.

Хотя этот пример может показаться эксцентрическим, он высвечивает основные очертания концепции западной цивилизации, которая на протяжении всей нашей истории вбивалась в голову американским студентам авторами учебников и которую принято считать квинтэссенцией нашей культуры и нашего общества. Подобная концепция цивилизации складывалась в следующей последовательности: зачатки ее возникли в Месопотамии и [Древнем Египте], чтобы потом окончательно расцвести в Греции, откуда она и берет начало во всей своей полноте. Важно отметить, что, сдвигаясь к Западу, в предыдущих местах своей дислокации цивилизация терпит крах и теряет значимость. После заката Греции приходит очередь Рима, затем – постепенное угасание Франции, Германии и, возможно, Испании. Однако (по крайней мере, по американской версии) следующая на очереди – Англия, а за ней, наконец, последует и Америка. В силу этого разговоры о том, что Калифорния является верхом развития западной цивилизации, ведутся, однако, в таких местах, как Нью-Йорк.

Представленная в таком ключе, концепция западной цивилизации может показаться смехотворной и нелепой. Если подойти к теме серьезнее, то кто-то может обозначить два источника западной цивилизации: это откровения пророков Израиля как источник этики и религии, с одной стороны, и греческая философия как базис науки и демократии, с другой. Будучи основанным на предельно простом описании событий истории, этот анализ истоков европейской цивилизации представляется разумным и точным. Тем не менее, если мы попытаемся параллельно дать определение исламской цивилизации, мы столкнемся с серьезным затруднением. Исламская традиция также претендует на то, что в ее основе лежат те же два источника: израильские [авраамические] пророки и греческие философы. Коран признает длинную череду пророков, включая Авраама (Ибрахима), Моисея (Мусу) и Иисуса ('Ису) (да будет мир с ними). Более того, труды греческих философов и ученых интенсивно изучались в землях, находящихся в подчинении у мусульманских халифов, – в те времена, когда они едва ли были известны в христианской Европе; и только благодаря переводам с арабского на латынь Париж и Оксфорд вновь открыли для себя Аристотеля. Философия продолжала существенно развиваться – в частности, в Иране и в Индии – вплоть до сегодняшнего времени (хотя этот факт остается неизвестным для широких масс, за исключением узкого круга специалистов). Тем самым, европейские и американские притязания на эксклюзивное обладание этими двумя источниками цивилизации исторически несостоятельны. Можно также отметить важные тенденции, когда символы цивилизации перемещались на восток, а не на запад. После того, как Рим пал под ударами варваров, Константинополь (также известный как Византиум) стал столицей продолжившей свое существование Римской империи. Когда османские султаны завоевали Константинополь в 1453 году, они сами сознательно стали надевать мантии Римской империи; и, хотя в Западной Европе они были известны как турки, подчиненные им арабы Ближнего Востока воспринимали их как «римлян» («руми» или «аврам» во множественном числе).

Подобная культурная близорукость и шовинизм присущи, конечно же, не только европейцам. Находясь в Северной Африке в конце XIV века, великий арабский историк и философ Ибн Халдун писал, что до него дошли слухи, будто среди варваров-франков (т. е. европейских христиан) есть и такие, кто интересуется философией, и что он сам, однако, не нашел ни одного зримого подтверждения этому. Несомненно, эта ремарка показалась бы в высшей степени оскорбительной европейским философам того времени, если бы у них была возможность прочитать эти строки. Сегодня же, в любом случае, не может быть оправдания попыткам найти прибежище в гавани собственного невежества, используемого в качестве оправдания претензий на эксклюзивную принадлежность к цивилизованному миру. Исключая мусульман из западной цивилизации, европейцы и американцы претендуют на сомнительную идентичность. Вычеркивать мусульман из обоймы европейской культуры – значит, в общем и целом, также грешить против истории. Несмотря на изгнание мавров и евреев из средневековой Испании, равно как и националистическое отвержение «турецкого ига» на юго-востоке Европы в XIX веке, ислам был определяющим фактором в европейской культуре на протяжении более тысячи лет.

Определенно, хангтингтоновская концепция столкновения цивилизаций должна рассматриваться как возврат к колониальной доктрине европейского превосходства. Ей недостает лишь ярко выраженной связи с расизмом, который был моден в XIX веке, однако две эти доктрины явно роднят лежащие в их основе предрассудки, согласно которым подлинная цивилизация является достоянием Европы, которой на всех направлениях противостоит окружающий ее мир варварства. Технологические преимущества, обеспечившие Европе военное господство над остальным миром, ошибочно отождествляются с культурным превосходством. В издании Британской энциклопедии (Encyclopaedia Britannica) за 1910 год это отношение к миру было наилучшим образом резюмировано в статье об Азии за авторством некоего чиновника британской колониальной администрации:


Азиаты находятся на более высоком уровне развития, нежели коренное население Африки и Америки, однако не обладают особой материальной цивилизацией, которая существует в Западной Европе. Что касается присущих им обыкновенно качеств менталитета, то это тоже представляется чем-то негативным – в частности, у азиатов отсутствует дух свободы и независимости, свойственный европейцам. Индивид скорее рассматривается как член семьи, государственной или религиозной общности, нежели как личность со своей судьбой и со своими правами. Это приводит к автократии в политике, к фатализму в религии и к консерватизму в том и в другом.


Признавая, возможно, что большинство религий зародились в Азии, христианская Европа умудрилась явным образом отрезать себя от этих корней:


Хоть христианство и является азиатским по своему происхождению и основным идеям, в сегодняшней своей форме оно в значительной степени произрастает из европейской почвы, и некоторые из его наиболее важных проявлений – как то Римская [католическая] церковь – представляют собой продукт европейской реконструкции, в котором осталось очень мало элементов азиатского… Буддизм никогда не оказывал особого впечатления на кого-либо, живущего западнее Индии, а ислам, понятное дело, для европейцев отвратителен… Поэтому очевидно, что между религиозными чаяниями двух континентов существует глубокая пропасть.


В свое время колониальная риторика, в которой выражалась мысль о европейском превосходстве, использовалась для оправдания захвата всего остального мира и доминирования над ним. Вполне понятно, что похожие выкладки Хангтингтона должны были вызвать тревогу у тех, кого он исключил западного мира – в его понимании.

В то же время нельзя отрицать, что весомые голоса, раздававшиеся из самого мусульманского мира, громко провозглашали вечную оппозицию между исламом и Западом. Что стоит за этими тезисами, и почему им не стоит выказывать доверия? Мое допущение, которое я делаю в этой книге, заключается в том, что любое утверждение касательно религии должно быть проанализировано критически на предмет его политической подоплеки. Религия не есть царство [неоспоримых] фактов, это – то поле, где каждое утверждение должно обсуждаться, а все заявления – ставиться под вопрос. Религиозный язык в публичной сфере используется не для передачи информации, а для утверждения авторитета и законности путем декларации и речевого воздействия. Надо понимать, что европоцентричные предрассудки против ислама использовались для исторического оправдания колониализма. Точно так же использование исламского религиозного языка против Запада есть не что иное, как идеологический ответ, направленный против колониализма, который невольно оппонирует ему теми же методами.

Религиозный язык, используемый для воздействия на массы, по своей сути риторичен. Лихие религиозные лозунги, возвещающие о тотальном противостоянии, не должны приниматься за чистую монету, особенно учитывая, что они немедленно влекут за собой определенные политические последствия. Анализируя подобную риторику, всегда стоит задать типичный адвокатский вопрос: кому это выгодно (cuibono)? Утверждения, которые приписывают актуальные политические разногласия фундаментальным религиозным позициям, имплицитно содержат в себе посылку о невозможности переговоров, поскольку религиозные позиции вечны и не привязаны к текущим событиям. Это удобно для приверженцев крайних взглядов, жаждущих ожесточенной борьбы. С одной стороны, радикальные движения, находящиеся в оппозиции к государству, могут описывать свою борьбу как религиозную войну, на которую их благословил Бог. Даже если их мало, с помощью таких заявлений они могут оправдать любые действия, даже насильственные, поскольку их борьба ведется за истину и против зла. С другой стороны, для властей, желающих искоренить инакомыслие, удобно навесить на своих оппонентов ярлык религиозных фанатиков; это освобождает правительство от обязательств предоставить им право на законное выражение своего недовольства, раз уж речь идет о неадекватных фанатиках, полностью лишенных разума… Те, кто увязывает конфликт с религией, будь то оппозиционеры или власти, не говорят от лица масс религиозных людей, и они противоречат самой истории религии[25]25
  Различные религиозные традиции по-разному оценивали феномен противостояния властям или сопротивления злу насилием. Одни религии учат тому, что «всякая власть от Бога», другие призывают к противодействию власть имущим, если их политика несправедлива. Соответствует такая позиция истории данной религии или нет – зависит от того, что именно говорится в сакральных источниках данной религии по этому поводу (прим. переводчика).


[Закрыть]
. Но такова сила масс-медиа, что распространяют эти грозные лозунги противостоящих друг другу религиозных групп во все уголки земли, и эффект от этого вполне ощутим и убедителен.

Исторически возникли причины, по которым ислам стал орудием политической оппозиции. На протяжении веков колониального господства многие ближневосточные страны с энтузиазмом заимствовали европейские доктрины: Филиппины под испанским правлением приняли католицизм, Корея – протестантское христианство, Китай – марксизм, Япония – доктрину прогресса и модернизации. В XIX веке для Индии оплотом сопротивления этому стала индуистская традиция, находящаяся под огнем критики со стороны британской колониальной администрации и христианских миссионеров. Ненасильственный национализм Махатмы Ганди, хоть он и уходил корнями в индуистскую доктрину, воспринял идею религиозного плюрализма и светского государственного устройства Индии. Только в последние годы в Индии возник феномен религиозного фундаментализма, который, в свою очередь, стал невольным ответом на мусульманский фундаментализм, равно как и на деятельность христианских миссионеров. Но, хотя буддизм был силен в условиях контекста конкретной национальной культуры, например, в Шри-Ланке и на Тибете, его сложно было адаптировать под нужды массовых политических движений. Вне контекста исламской традиции бесполезно искать иной автохтонный символический источник идеологии, который мог бы напоить идеологию сопротивления в Азии или Африке.

В некотором роде слово «ислам» приобрело особую важность в результате молниеносного взлета религиозной мысли, начиная с первой половины XIX века. До этого на шкале традиционной теологии арабский термин «ислам» обладал второстепенной значимостью. Означая «подчинение [Богу]», понятие «ислам» успешно отображало тот минимум действий, которые вменялись в обязанность [мусульманскому] сообществу (в общем и целом, это исповедание веры[26]26
  Шахада: «Я свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и что Мухаммад – Его раб и посланник» (прим. переводчика).


[Закрыть]
, молитва, пост в месяц Рамадан, выплата милостыни[27]27
  Закят и хумс – не только милостыня, но обязательный для состоятельных мусульман религиозный налог в пользу бедных и на нужды религии (прим. переводчика).


[Закрыть]
и совершение паломничества [хаджа] в Мекку). Куда более важную роль для религиозной идентичности играло понятие «вера» (Иман), означающее веру в Бога и во все, что было ниспослано через пророков (мир им), и все дебаты между теологами разворачивались вокруг того, как определить истинно верующего (му'мин). Однако термин «муслим» («мусульманин»), обозначающий «того, кто подчинился (Богу)», всегда обладал корпоративным и социальным смыслом, указывая на принадлежность к религиозной общине. Термин «ислам», тем самым, на практике стал связанным с политикой – как для находящихся вне исламской общины, так и для тех, кто принадлежит к ней и хочет отграничить своих от чужих.

Исторически для обозначения религии последователей Пророка Мухаммада[28]28
  Да благословит Аллах его и его семейство (прим. ред.).


[Закрыть]
европейцы использовали термин «магометанство» – хотя сами мусульмане считают это название неприемлемым. Понятие «ислам» вошло в европейские языки в начале XIX века благодаря таким востоковедам, как Эдвард Лейн, служа явной аналогией с современной христианской концепцией религии; в этом смысле «ислам» был новоизобретенным европейским термином – таким же, как «индуизм» и «буддизм»[29]29
  Похоже, Эдвард Лэйн был первым европейским автором, использовавшим термин «ислам», обозначая им религию, – как об этом свидетельствуют строки, оставленные им в 1836 году: «Магометанскую религию сами арабы обыкновенно называют эль-ислам („Манеры и обычаи современных египтян“ [Лондон, 1836], 1:7). Это было с его стороны пробным шагом, ибо Лэйн оставил определенный артикль „эль“ („ал“), аналогичный английскому артиклю „the“, тем самым, подчеркивая, что слово „ислам“ имеет отчетливо иностранное происхождение. Похоже, что Лэйн очень щепетильно относился к тому, чтобы избегать слова „магометанство“, ибо в пятом издании своей работы, увидевшем свет в 1860 году, то же самое предложение звучит иначе: „Религию, которой учил Мухаммад, арабы обыкновенно называют эль-ислам“ (стр. 65). Я очень признателен Джейсону Томпсону из Американского университета в Каире за предоставленные мне цитаты (прим. автора).


[Закрыть]
. Начало использования термина «ислам» немусульманскими учеными совпадает с ростом частоты его употребления в рамках религиозного дискурса теми, кого мы сегодня называем мусульманами. Тем самым, термин «ислам» вышел на первый план в реформистских и протофундаменталистских кругах примерно в то же время, когда он стал популярен у европейских востоковедов. Поэтому в каком-то смысле концепция ислама как учения, противостоящего Западу, в значительной мере является продуктом европейского колониализма и ответом мусульман на европейский экспансионизм. Несмотря на апелляцию к средневековой истории, в действительности именно за последние два столетия сложились условия, в которых стали возможны сегодняшние дебаты по поводу ислама. Понимание логики того процесса, который сегодня привел к использованию языка конфронтации, является важной задачей в деле осознания того, в каком именно мире все мы сегодня живем.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22