Карел Коваль.

Моцарт в Праге. Том 1. Перевод Лидии Гончаровой



скачать книгу бесплатно

Моцарт воскликнул:

«Сеньор аббат Да Понте, боже, собственной персоной! Это вы или ваш дух?»

Аббат Да Понте:

«Вы не заблуждаетесь, Моцарт, это я и есть в полном своём телесном воплощении, в чём можете немедленно убедиться, пожав мне руку».

Последовало театральное рукопожатие, и вокруг всё зашептало, зашушукало. Слышались обрывки имён " – царт», " – понте», что означает «нежный» и «мост». Да Понте явно прислушивался к этому льстивому шёпоту, обнаруживая особое уважительное внимание к своей особе, и с актёрским пафосом он произнёс:

«Прага покорила меня сразу, прямо от ворот. Это настоящее королевское величие, достойное поэтического пера, и, надеюсь, оно мне ещё пригодиться, как и вам, Моцарт, недаром всюду я слышу о вашем «Фигаро».

Моцарт:

«Как это о моём „Фигаро“? Он создан в первую очередь вами, аббат, ваша заслуга главная, это, собственно, ваш „Фигаро“, а я лишь написал к нему музыку. А уж это мы с вами вместе что-то зачеркнули, кое-что вычеркнули и переделали. Не будь ваших слов, не было бы и музыки. И должен признаться, ваши слова так напевны, что я лишь читал либретто, а они сразу ложились в партитуру».

Польщённый Да Понте приложил руку к сердцу и опустил глаза:

«Напротив, Моцарт, когда я послушал вашего „Фигаро“, сказал себе: „Чем бы был мой „Фигаро“ без вашей музыки?“ Но Вена хоть и приняла его сначала от всей души с аплодисментами, да не поняла его так, как Прага, как я увидел сегодня. Скажите, пожалуйста, у какого композитора получилось так сразу, что мелодии из его оперы поют и насвистывают люди во всём городе, как вот здесь?»

Гвардасони почувствовал, что пришёл его час. Какому ещё театральному руководителю так могло повезти, чтобы заполучить одновременно двух таких знаменитых личностей, какими были Моцарт и Да Понте! Этот момент нельзя выпускать из рук. И вот, королевским жестом он в очередной раз вынимает из багрового сюртука золотую табакерку, усыпанную алмазами, и с глубоким поклоном протягивает её Да Понте и Моцарту:

«Когда же вы нас снова осчастливите какой-либо новой оперой a la Figaro, глубокоуважаемые господа?»

Так как Да Понте забивал свой орлиный нос благовонным табаком, ответил Моцарт:

«За мной дело не станет, слово прежде всего за Да Понте».

Да Понте элегантно чихнул, и как только морщинки на его пергаментных щеках разгладились, он с загадочным выражением лица сказал:

«Есть у меня в голове несколько мотивов, но ещё не знаю, над которым из них стану работать. Не в моих правилах говорить о деле прежде, чем начну его. А из тех трёх сюжетов я не начал пока ни одного и поэтому, ни с кем ещё о них не разговаривал…»

После значительной паузы, бросив взгляд через голову Моцарта на водоворот танцующих в смежной комнате, Да Понте продолжил:

«Особенно меня занимает один герой, называть которого пока не стану, но могу про него выдать сейчас только то, что он настоящий губитель женских сердец, ни одна не устояла перед ним, а сам он в конце будет сражён адским пламенем.

Это будет демонический персонаж, потому и погибнет он от руки дьявола».

Моцарт заволновался:

«Этот сюжет, аббат, мог бы меня заинтересовать», – Да Понте почувствовал, что золотая рыбка заглотнула наживку, но ещё не время её дёргать. С безразличным видом он продолжал:

«Как я уже сказал, это ещё не созрело, у меня сейчас много работы с кое-каким либретто, дойдёт время и до той демонической темы, а там увидим».

Гвардасони напрягся. Не мог он допустить, чтобы при его директорской репутации и театральной славе о нём заговорили потом, что он так халатно упустил из рук двух сказочных знаменитостей, Моцарта и Да Понте. Гвардасони со сладостными словами закружил вокруг аббата:

«Я надеюсь, что как только яблоко того демона созреет, вы вспомните о нас, аббат?»


– 4 —


Тут между ними оказался высокий красивый юноша, типичный итальянец, и немедленно всё общество заинтересовалось им, его элегантная походка и сверкающие глаза поглотили всеобщее внимание. Гвардасони поднял голос октавой выше и исполнил цветистую баритоновою каденцию:

«Аах, это наш дорогой Луиджи Басси, наш славный граф Альмавива. Иди сюда, милый, я представлю тебя знаменитым господам, которых ты сам поблагодаришь за свой успех. Если бы не они, не было бы твоего успеха, не было бы твоего Альмавивы, и не имел бы ты столько поклонниц со всей Праги, это всё только благодаря Моцартовой музыке и дапонтовой поэзии».

Луиджи Басси сложил обе руки на груди и поклонился как Цезарь перед сенатом. Он был всё-таки первым певцом, пленил своим голосом всю Прагу как Альмавива, более чем Фигаро, и ему не хотелось бы чувствовать себя затенённым этими двумя знаменитыми господами. Всё это так и светилось в глазах высокомерного красавца, который всё же звёздность свою поменял на покорный тон:

«Прекраснейший момент моей жизни, я счастлив, что могу пожать руки двум гениям, имена которых горят во всём музыкальном мире, как звёзды первой величины».

Маэстро Басси низко поклонился и пожал дружески протянутую Моцартом руку, затем повернулся к Да Понте, смотрящего на певца горделивым взглядом, – они были всё же земляками, итальянцы, оба известные в театральном свете, – и сказал:

«Слава о вашей поэзии уходит к звёздным высотам, сеньор аббат, я счастлив, что пожимаю руку того, кто каждое слово отшлифовывает как бриллиант, а вы, маэстро Моцарт, освещаете мир своей музыкой, как солнечными лучами, потому что вкладываете в неё свою душу».

Луиджи Басси, вполне довольный собой, оглядел всё общество, как бы ожидая аплодисментов, к чему привык на сцене, и был несколько разочарован: такая прекрасная ария не произвела должного впечатления. А Гвардасони дипломатически быстро начал снова плести шёлковые нити деликатного разговора, который был только что прерван:

«Такие певцы, как Луиджи Басси, Катерина Бондинёва, Катерина Мицелёва, Тереза Сапоритиова, Понциани – посланы Вам самим небом, в чём надеемся убедить вас послезавтра, когда с вашего позволения будем играть в вашу честь с ансамблем наших виртуозных певцов „Свадьбу Фигаро“ в Ностицовом театре. Почту за честь приветствовать вас обоих, аббат».

Столько раз уже предлагал Гвардасони свою пресловутую золотую табакерку, чем, конечно, замечательно украшал прозрачные разговоры, что Моцарту пришлось взять понюшку, чтобы не портить непрерывного потока куртуазной, театрально-ведённой беседы, сопровождаемой весёлой танцевальной музыкой и прерываемой изредка выкриками соседей-игроков и взрывами смеха кокетливых красоток. Гвардасони продолжал:

«Сеньор Да Понте, вы сегодня занимаете самое ведущее положение в европейской опере в качестве либреттиста. Метастазио уже устарел, Кальцабиджи слишком скучный. Вы своим „Фигаро“ всех обошли, держите первенство. Вы сумели выхватить из современной жизни персонажи, которые сразу покорили сердца публики, и я предчувствую, что мы можем ожидать от вас много удивительного».

Но тут Гвардасони внезапно бросился с распростёртыми объятиями навстречу к сладко-улыбающемуся господину в синем парчовом камзоле:

«Наконец-то! Мой дорогой, здесь маэстро Вольфганг Амадей Моцарт, а это наш директор Паскуале Бондини, душа итальянской оперы в Праге».

Бондини с истинной сердечностью потряс руки Моцарта и уверил его, что эта минута принадлежит к лучшим мгновениям его жизни. Затем к избранному обществу присоединился Феличе Понциани, бас, прославившийся на всю Прагу как Фигаро, и опять – приветствия, пожатия рук, взаимные поклоны, всё в танцевальном ритме. Вот директор Бондини вынимает из кармана с таинственным видом розовый листок, будто некий талисман, помахал им вокруг и сказал:

«Ещё одно доказательство того, как ваш „Фигаро“ покорил сердца публики. Сотни вот этих листков вместе с дождём из роз слетели с балкона к ногам моей супруги вместе с аплодисментами за её Сюзанку».

Моцарт с интересом взял листок из рук Бондини и стал читать его вслух:


«Бондинин глас

Утешит нас

И в тягостной печали,

И в горе, и в отчаянии.

Пробудит нас,

Погубит нас

Красой и ласковым звучанием».


Моцарт склонился к рукописному листку, зачитанному и изрядно затёртому, читал внимательно, будучи близоруким, а когда закончил чтение, поднял высоко голову и сказал:

«Браво, говорю я публике, которая, безусловно, права, когда воспевает стихами знаменитую певицу».

Директор Бондини порозовел от похвалы, тем более что в этот момент как раз подошла его жена Катерина Бондинёва с госпожой Мицелёвой. История с представлениями и благодарностями снова повторилась, бесчисленные поклоны, учтивые и чистосердечные улыбки, просвещённые разговоры про поднятого до небес «Фигаро», растанцованного во дворце Бретфельда и завладевшего в этот вечер совершенно и этим домом и этим обществом. Катерина Бондинёва вознаградила Моцартов поклон утончённо-скромной улыбкой:

«Что я такое, скромная Сюзанка, против музыкального гения, которого вдохновляют музы так, что пражские поэты готовы писать оды, вроде той, что вы, маэстро, читали – мы посылали её вам в Вену».

Моцарт:

«О, у меня нет слов, чтобы выразить свою признательность».


– 5 —


Бондини прошептал что-то на ухо Гвардасони, и тот с важностью папского легата произнёс:

«Маэстро, имеете ли вы определённую программу вашего пребывания в Праге?»

Моцарт завертел головой:

«Никакой. Я прибыл, прежде всего, послушать «Фигаро» и познакомиться в целом с музыкальной жизнью Праги. Так что я полностью к вашим услугам, и надеюсь, что мы вместе помузицируем, это само собой разумеется. Для меня будет большой честью пообщаться с такими прославленными мастерами.

Я надеюсь узнать новые музыкальные шедевры Праги, о них столько наслышан, сюда мечтают приехать многие великие мастера. Слышал, здесь такая строгая критика, кто через неё прошёл, тот, можно считать, выдержал экзамен под огнём».

Гвардасони к концу Моцартовой речи откашлялся и тихонько проверил свой бархатный голос звуками «пим-пим-йо», затем заговорил, как запел:

«Маэстро! Имею честь пригласить вас в театр графа Ностица на Каролинской площади, где мы будем играть „Фигаро“ в вашу честь. Эта честь относится, разумеется, и к вашему соратнику аббату Да Понте, которого мы будем рады принимать вместе с вами в нашем театре. Мы сделаем всё, чтобы такие дорогие гости были довольны».

Гвардасони закончил, а Бондини продолжал:

«Пожалуйста, маэстро, не забудьте в вашем расписании про нас. Может быть, мы могли бы в нашем театре изменить порядок музыкальных вечеров, так, чтобы в репертуаре были ваши новые произведения, и может быть, мы могли бы надеяться, что вы милостиво согласитесь для нашей публики, которая вас так любит, в чём вы сами убедились за сегодняшний день, сыграть концерт на клавире».

Все смотрят на Моцарта. Он побледнел, голос его дрожит:

«Я не могу дождаться этого девятнадцатого января. Буду очень рад представить вам свои произведения. Я привёз новую симфонию, которую написал в честь Праги. Это будет премьера, и если позволите, господа,» – Моцарт посмотрел на капельников Стробаха и Кухаржа, – «я сам бы хотел эту симфонию продирижировать. Конечно, я сыграю также и на клавире».

Все присутствующие заговорили воодушевлённо, как говорится, в один голос:

«Браво, маэстро, это будет необыкновенно, прекрасно», – и немедленно разлетелось по всему дворцу, и через минуту все в доме знали, что Моцарт через несколько дней будет дирижировать свою новую симфонию, а также сыграет для Пражан на клавире.

Да Понте несколько нахмурился, так как внимание от него совсем ушло к Моцарту, который сейчас был всеобщим любимцем. Чаши с красным и белым вином звенели, напитки шипели и пенились, глаза сверкали в честь автора «Фигаро».

Было далеко за полночь, когда Моцарт распрощался с бароном Бретфельдом и со всеми прочими гостями. Имена их в большинстве он забыл, но их лица сохранил в душе под общим именем «Пражане». Сели в сани, рядом граф Пахта, напротив Канал и Кухарж. Кучер зацокал, и кони проворно выскочили из тёмного проезда, слабо освещённого тлеющим пламенем большого чугунного фонаря.

Вылетели на Остругову улицу, где не было ни души. Дома спали в белом одеянии. Даже весёлый звон колокольчика их не пробудил. Моцарт наслаждался этой сказочной красотой и чувствовал себя как в детстве, когда он, въезжая в чужестранный город, был полон ожидания и очарования его красотой. Граф Пахта дотронулся до Моцартова колена:

«Маэстро, не хотели бы вы также посетить и мой дом, я бы мог познакомить вас с моей капеллой. Вы сегодня видели, как Пражане любят танцевать под вашу музыку. Можете себе представить, как бы им танцевалось, если бы вы для моей капеллы написали новые танцы?»

Моцарт оживился и радостно воскликнул:

«Непременно напишу, и быстро! Посмотрю на вашу капеллу, обдумаю кое-что и сразу для вас это сделаю, пан граф, считайте, что уже всё готово».

Последний поворот на Тунову улицу, и кучер остановил разгорячённых коней. Вот и дворец Туна «У железных дверей». Здесь Моцарт попрощался с друзьями.

Старший привратник проводил его к парадной лестнице, где уже поджидал слуга, флейтист Мартин. Поднялись наверх. При входе в комнату Моцарта охватило тёплое дыхание пылающего камина, который не давал остыть ужину в серебряной кастрюльке, на столе ожидающему господина.

Заглянул в комнату Констанции, увидел жену, отдыхавшую под мягким пологом, ротик приоткрыт, рука под щёчкой. Её чёрные волосы разметались по белоснежной подушке, как грива вороного коня, уносящегося вдаль. Моцарт отпустил Мартина и остался один.

Усталость охватила его так сильно, что он двигался, как во сне. Но сдался не сразу, стал продвигаться с небес на землю, сделав несколько поклонов, затем покружил менуэтовым шагом, а уж потом свалился в перины, как сонный младенец, и тут же блаженно уснул. Всё прошло сегодня под знаменем пражского «Фигаро».

Тихо стало в комнате, только огонёк в камине ещё немного пошевелился и тоже угас.

Глава4. Клавирный день в доме «У железных дверей»

– 1 —


Моцарт проснулся. Не знает, где он, который час, только чувствует ещё сладкую сонливость. Через шторы на окнах виднеется заснеженный город. Боже, да я ведь в Праге! Вскочил, как парнишка, бросился к окну и ахнул от этой белой красоты. Яркий солнечный день, сотня башен поднимается к серо-голубому небу, величественная тишина.

Скрипнула дверь. Моцарт обернулся, увидел флейтиста Мартина, несущего на подносе завтрак. Бросился к дверям комнаты Констанции, но Мартин остановил его:

«Милостивая пани просила передать вам привет, она давно уже ушла с паном Хофером посмотреть город. Обещала вернуться к обеду».

Моцарт сел завтракать с аппетитом. Его внимание привлекла газета, лежавшая на другом серебряном подносе. Красным цветом обведена заметка «PRAGER OBERPOSTAMTZEITUNG»:


«Вчера, 11 января, сюда приехал наш великий и любимый музыкант пан Моцарт из Вены. Без сомнения, пан Бондини воспользуется случаем и проведёт в честь этого славного господина «Свадьбу Фигаро», любимое нами произведение этого музыкального гения, а наш замечательный оркестр сумеет продемонстрировать своё мастерство.

Разумеется, жители Праги, имеющие вкус к искусству, все прибудут в театр, несмотря на то, что это произведение слышали не раз. Хотелось бы также получить удовольствие от игры самого пана Моцарта».


Моцарт радостно посмотрел на Мартина, а тот пояснил:

«Это послала вам милостивая пани графиня».

Моцарт был восхищён такой оперативностью журналистов: вчера приехал, а сегодня уже в газетах чёрным по белому. А пожелание услышать его игру идёт, безусловно, от всего сердца.

Моцарт рассеянно заканчивал завтрак, он стал обдумывать, как дать почувствовать пражанам свою к ним симпатию, особенно после того прекрасного приёма, что оказали ему в первый же день.

Мартин растворил настежь двери, ведущие из спальни в салон. Моцарт, увидев клавир, вскочил, не допив кофе. В один прыжок был уже возле него и сразу погрузился в клавиши с такой страстью, как если бы мальчишка бросился в воду и стал бороться с волнами, плыть против течения. Клавир распевал, а Мартин сиял от удовольствия. Весь салон с его картинами и фарфоровыми статуэтками будто ожил. Всё вокруг засветилось и заулыбалось.

Тонкие пальцы Моцарта летали над клавишами, а из клавира понеслись чарующие мелодии – истинная музыкальная радость. Моцарт заметил огонь в глазах лакея, и ему этого было достаточно, чтобы играть с вдохновением, подходящим для большого концертного зала. Когда он закончил, повернулся к Мартину и по-дружески сказал:

«Сегодня я играл только для вас, это за то, что вы вчера после обеда меня так мило удивляли».

Мартин с уважением поклонился. В комнате еще не отзвучали радостные звуки клавира, когда чисто и ясно долетел сюда с высоты глубокий звук часов. Моцарт вздрогнул и воскликнул:

«Да это чистое до!» – и быстро начал играть в тональности До мажор с каждым ударом новые гармонии. Они переливались серебром и золотом вместе со звонами и звоночками часов, а Моцарт при этом еще и считал удары: «один, два, три, четыре, пять, шесть…» После десятого его лицо стало выражать удивление, а глаза пришли в ужас: «…одиннадцать, двенадцать!»

Обе руки Моцарта перебрали уже все звоны и звоночки сказочного клавира, который вёл такую доверительную полуденную беседу с часами святого Витта, а сверху к нему летели великолепные, захватывающие сердце, глубокие тоны обеденных колоколов с катедралей, им отвечали остальные башни белого города, до сих пор молчавшего, таинственного, словно немого.

Моцарт притих, он был растроган. Подошёл к окну, отворил его. Свежий морозный воздух ворвался внутрь, наполнил салон новыми звуками. Холодно, закрыл, после чего прошептал восхищённо:

«Музыка века!»

И смотрел, и смотрел на эту бесконечную красоту, проникающую в сердце столетними колоколами, говорящую от имени минувших поколений, которые этот город с любовью строили. Когда звоны прекратились, Моцарт спросил у Мартина:

«Как называется тот костел, напротив, с огромным зелёным куполом?»

И Мартин стал показывать и объяснять:

«Вот это Святой Микулаш, а там прямо напротив нас Святой Томаш, за ним Святой Кайетан. А там, видите, Каменный мост, по которому вы сюда приехали, за ним две башни и еще башня Старомнестской ратуши, а недалеко и театр, где играют вашего «Фигаро».


– 2 —


Растворились двери, слышны весёлые голоса. Это вошли Констанция и Хофер. В руках полно сумок, и сразу к Моцарту:

«Вижу, вижу! Что бы вам так не жить, господин мой. Как чудесно – спать до полудня и ни о чём не заботиться».

Моцарт надулся:

«Пани Шабла Пумфа так об этом говорит, будто сама так никогда не делала, хотя мой жизненный опыт говорит другое. В Вене, например, она могла проспать и полдня, и целый день, что может подтвердить присутствующий здесь глубокоуважаемый господин Розка Пумпа».

Хофер подтвердил, так весёлое трио и вышло к обеду, время которого как раз подошло.

И после обеда снова концерт, а после концерта – сладкое безделье. Моцарт не знал, что с ним делать. Давно с ним такого не бывало. В Вене он был занят с утра до ночи, с одной работы на другую, почти без отдыха. Ученики, ученицы, и при том один жил здесь, а тот десятью километрами дальше, и так бегал постоянно, как гончий пёс.

Констанция напомнила Моцарту, что перед отъездом он обещал написать из Праги четыре письма. Сейчас как раз подходящая минута, пусть он займётся этим делом. Моцарту не хочется, но ведь он дал слово… Начал писать, прежде всего, Констанциевой матери, своей тёще пани Вебер. Дописать письмо терпения не хватило. Отложил перо и заявил:

«Я написал половину, с меня хватит, остальное допишете вы, а я вам за это что-нибудь поиграю».

И тут же оказался за клавиром, от которого полетели новые мелодии, и это была его настоящая жизнь, прирождённого петь и петь. Констанция с Хофером дописали, письмо было положено на клавир с категоричным заявлением:

«Пункититити, неси немедленно на почту, не то лишишься головы, а это будет очень некстати, так как от неё ещё можно ожидать много хорошего».

Таким образом, это дело досталось Моцарту. Детские шутки, в которых он был то маэстро, то изобретательным учителем, теперь сделали своё дело. Пришлось перестать музицировать, взял письмо, прижал его к своему сердцу и театрально-патетически произнёс:

«Ваша царская милость, сию минуту отнесу письмо, куда следует и, Бог даст, немедленно вернусь».

Низко поклонился, элегантной кружащейся походкой вышел с запечатанным письмом из дверей и по лестнице засеменил вниз к привратнику. Навстречу ему послышались звуки ученической скрипки. Улыбнулся, вспомнил слово «пилить». Играет довольно чисто, кто-то отбивает такт.

Моцарт вошёл в комнату и увидел привратника с половником в руке, стучащего по пульту. Возле него стоял прелестный мальчуган со скрипочкой у подбородка и «пилил» гамму До мажор, стараясь совпасть с половником родителя.

Моцарт притаился и послушал. Вспомнил себя в Зальцбурге, в своём доме, где отец Леопольд учил какого-то парнишку играть на скрипке и точно так же отбивал ему такт. Привратник в пылу работы не сразу заметил вошедшего, но во время паузы обрадовался, увидев Моцарта:

«Какая честь, маэстро», – малыш даже вздрогнул и опустил скрипочку. Моцарт погладил его по голове:

«Нравится учиться?»

Мальчик молчит, отец отвечает за него:

«Нравится, не нравится – должен. Музыка необходима в жизни как дыхание. Какой это был бы Чех, если он не музыкант. С музыкой любая жизнь всегда прекраснее, чем без музыки».

Моцарт:

«Святая правда. Мой отец говорил то же самое. Ты запомни это, малыш. А главная вещь – держи точный ритм».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10