Канта Ибрагимов.

Учитель истории



скачать книгу бесплатно

В понуром состоянии Шамсадов покидал столицу. Да чем ближе он был к горам, тем его настроение становилось лучше и лучше: он не поддался соблазну влиятельных людей, все они остались в своих дворцах, а он будет жить в своей уютной комнатенке, и впредь будет так же упиваться размеренной жизнью в горах, наслаждаясь улыбкой красавицы с картины.

Однако заставить ее вновь улыбаться оказалось не так уж просто; слезы «утер», а насупленность не уходит, от его переусердствования исчез овал лица и появилась какая-то топорная прямолинейность, и что непонятно – та же гамма красок давала иной тон, иные тени, так что женщина выглядела старой, чопорной, словом, не той.

В конец вымотавшись, на третьи сутки Малхаз свалился на нары и заснул, как убитый. Проснулся – в окно глядит темная ночь. Он зажег керосиновую лампу, встал перед картиной: в мерцающем свете огня она все еще была обезображенной, чужой, не живой.

– Что ты хочешь, что? – в отчаяннии закричал он.

– Оставь меня здесь, рядом с собой, а у соседей мне неуютно, неудобно.

– Что?! – вскрикнул Малхаз, с испугом на голос обернулся.

Лампа выпала из рук, змейкой матовый огонь побежал рукавами по полу, озарил комнату. В доли секунды он увидел на нарах укутанную в плед бабушку, тут же заметил, как огнедышащий язык уже подбирался к картине. Он чувствовал всем телом встревоженность лиц обеих женщин, паникуя, стал бороться с пожаром, и все вновь погрузилось во мрак. Он сел рядом с бабушкой, погладил ее холодные руки.

– Спи, дорогая, ты теперь всегда будешь здесь, рядом со мной, я больше никуда не уеду… Спи. – И когда услышал ее мерное сопение, в темноте подошел к картине. В напряжении видя или представляя, что видит ее глаза, уже жгучим, завораживающим шепотом. – Я и тебя никому никогда не отдам! Поняла? Не отдам! Будешь только моей… здесь, рядом! А теперь тоже спи, утром нам надо как следует поработать… Помоги мне, просто все, улыбнись, мир не такой уж мерзкий и продажный, не все на свете выменивается и выгадывается. Улыбнись, прошу тебя, улыбнись; я знаю, что это не в моих руках, а в твоих. Я только вожу кистью… Прости! Помоги! Улыбайся всегда! И все у нас будет прекрасно!

Лучи ласкового восходящего солнца шаловливо запутались в ресницах Малхаза, он раскрыл веки – костлявые бабушкины пальцы нежно погладили его густые, курчавые волосы, на ее испещренном морщинами старом лице он увидел такую родную, добрую улыбку, такой теплый тон и нежный овал лица, что в озарении все понял… Жадно бросился к мольберту – и буквально несколько мазков, даже еле видимых штрихов, придали картине грациозное изящество, трепетный дух.

– Вот такую бы нам невесту! – размечталась бабушка.

В это время Малхаз легонько подвел последнюю тень, отошел глянуть на творение и удивился: женщина с картины вновь улыбалась, но не как прежде, а с какой-то смущенностью.

– Фу ты, господи, – прошепелявила бабушка, – ну, точно живая, и даже стыдится, будто невеста.

– Вот видишь, бабушка, послушался я тебя, привел в дом невесту.

– Да-а, красавица! Я тоже такой была, в молодости.

– Не такой, ты еще краше была, и сейчас красивее всех.

Ты ведь видела, я с тебя ее только что рисовал.

– Ой, брось… Мне бы чуть-чуть здоровья, а то, не дай Бог, окончательно слягу… Женись, Малхаз, может, еще и с правнуками побалуюсь.

– Даже с праправнуками! – сиял Малхаз, он был предельно счастлив.

Вытирая руки разноцветной от красок тряпкой, он с восхищением и гордостью любовался творением; уже начал прибираться, и вдруг померкло в комнате: солнце скрылось за облаками. Он посмотрел на картину – и там чудное: вместо улыбки жизни – тревога застыла.

– Да что случилось? – заныло сердце Малхаза.

Вновь он взял кисточку, застыл перед картиной, и даже не знает, где и что ему исправить, что делать, может, все вымарывать, отчего же такое превращение?

– Малхаз, это, по-моему, к нам, – отвлекла его от гнетущих мыслей бабушка.

Действительно, гул моторов, голоса, уже в сенях, по-хозяйски, настежь раскрылась дверь: молодой человек в камуфляжной форме, увешанный оружием всех мастей, за его спиной – Безингер.

– О-о! Мой юный друг! – воскликнул иностранец, отстраняя военного, склоняясь в дверном проеме; наполнил комнату приятными запахами, замахал большими руками. – Ты почему не приехал? О, здравствуйте, бабушка. Я столько дней жду тебя, ведь договор… – тут он застыл с раскрытым ртом, явно оторопел, даже лицо его побледнело; медленно подошел картине, провел пальцами по полотну, тронул раму. – Откуда она здесь? – наждачными нотками прошипел он. – Я спрашиваю, откуда?..

– Нарисовал, – боясь за картину, приблизился Малхаз.

– Сам нарисовал? – стал мягче голос Безингера. Он осмотрел заднюю сторону холста, потом, надев очки, в упор и на ощупь стал исследовать картину. – Какие линии… а тона, тени… Ты где учился? Я спрашиваю – рисовать? Нигде… Правильно, такому не научат, этот дар только от Бога… А с кого или с чего ты ее рисовал?

– Рисовал по рассказам деда. А образом служила одна девушка, но в процессе работы вот так у меня само собой получилось.

– Это не «само собой», – перебил его Бензингер. – Это знак свыше мне. Это она, моя прародительница! Это судьба! Я на верном пути! – воскликнул он, потом еще что-то стал шептать на непонятном языке, дрожащими руками сильно обхватив раму картину.

– О чем Вы говорите, какая прародительница? – привычная улыбка сияла на лице Малхаза.

– Это Ана!

– Что? Откуда Вы узнали? – теперь уже глаза Шамсадова изумленно смотрели на гостя.

– Все знаю, и гораздо больше тебя. Точно такой портрет, написанный более тысячи лет назад с натуры, с моей прародительницы, находится в моем родовом замке.

– Эта Ана не может быть Вашей прародительницей, – возмутился учитель истории. – Ана1111
  Ана (чеч.) – рассвет, Богиня утренней зари у древних чеченцев в язычестве


[Закрыть]
 – наша Богиня.

– Хе-хе-хе, – подобрел Безингер. – Что ты знаешь, мой юный друг? – теперь хлопал он по плечу Шамсадова. – Это, действительно, божество, но существовавшее на этой грешной земле. Она дочь князя, большого военачальника, родилась на рассвете – оттого Ана, в том месте, где начинается Алания1212
  Ал-Ани (чеч.) – вся равнинная территория севернее Кавказских гор у древних вайнахов называется Алания


[Закрыть]
, и впервые омыта в водах Аргуна, там, где река вырывается из теснины гор на равнину. Потом, когда Ана по воле судьбы стала принцессой Византийской империи и первой красавицей Константинополя, она в честь того, как ее ласкал в детстве отец, назвала себя – Ана Аланская-Аргунская.

– Откуда Вы все это знаете? – спросил потрясенный учитель истории.

– Знаю я многое, мой юный друг, но не знаю главного… Однако мне кажется, что наконец-то я у цели.

– У какой цели?

– Пойдем погуляем по горам, – и склонившись к уху Малхаза, – здесь ушей много.

Далеко уйти не смогли, на первом же небольшом подъеме у Безингера появилась сильная одышка, и тем не менее, чуть отдохнув, он, попивая виски из фляжки, закурил толстую сигару, долго любовался Кавказом.

– Не поверишь, мой юный друг, – с неким пафосом стоя на вершине горы, жестикулировал он, – я объездил почти весь мир, но красивее места не видел! Здесь первозданная дикость природы!

– Да, – гордился за свой край учитель истории, однако, выпить за него наотрез отказался.

– Ведь недаром считают Кавказ колыбелью арийской расы.

– Это легенда порождала расизм, – то ли с иронией, то ли всерьез сказал Шамсадов.

– При чем тут расизм? Мы говорим о науках, о бесспорных доказательствах лингвистики, истории, этнографии. А все легенды не беспочвенны. Ведь известно, что Ясон добыл Золотое Руно с помощью чародейки Медеи, греки отняли это сокровище у народов Кавказа и создали бессмертную цивилизацию.

– Да, – поддержал иностранца Малхаз, – с этими горами связано много легенд. Ведь, по преданию, Прометей, виновный в том, что похитил Небесный Огонь с целью передать его людям, был прикован к скале в горах Кавказа. И мой дед, неграмотный горец, точь-в-точь как описано в древнегреческой мифологии, рассказал эту легенду и даже показал эту скалу. Вон она, за тремя перевалами.

– Мы должны туда пойти! – аж вскочил возбужденный Безингер.

– Сегодня не успеем, – охладил пыл иностранца Малхаз. – Это на глаз все рядом, а идти в горах тяжело, многое здесь неприступною

– Какая завораживающая панорама!

Вид, действительно, был потрясающим. И хотя небо местами заволокло как будто взбитыми белогривыми облаками, воздух был настолько чист и прозрачен, что гряда снежных гор была как на ладони, и от нее веяло такой свежестью, легкостью и прохладой, что с веселым щекотанием ноздрей организм людей глубоко насыщался целебным кислородом, хотелось просто расправить руки и лететь, как пара грациозных орлов, изящно парящих над бездонным ущельем ревущего Аргуна.

Опьяненные природой, и не только, они, в основном Безингер, очень много говорили обо всем, но не о главном, и только, как говорится, найдя кое-какие общие знаменатели в историческом аспекте, стали на ощупь выдвигать свои идеи и гипотезы, более оперируя легендами и домыслами, нежели фактами: посему возник спор.

– Да что ты говоришь? – раскрасневшись от непонимания, а может и от спиртного, кричал Безингер. – Золотой Ковчег – это не тот библейский Ковчег Ноя. Это, теперь мне, да и не только мне, доподлинно известно – обитый золотом сундук, в котором хранится каменная плита, на которой выбит общий физический Закон, которому подчиняется вся Вселенная. Конечно, абсурдным выглядит предположение, что человек с его слабым умишком сможет объять Закон во всей полноте, но столь же абсурдно утверждение, будто все ведущие к Закону пути абсолютно недостижимы для людей. Совершенно очевидно, что одаренные особым умом, инстинктом или интуицией, а может быть и явившиеся из «другого мира» люди находили эти пути, продвигаясь порой чрезвычайно далеко в постижении Закона Вселенной, но эти знания, как я ответил, не могли быть в полном объеме, и человечество, будто бы идя к прогрессу и расцвету, самоуничтожало себя. Ведь мы свидетели краха многих цивилизаций! А сколько мы не знаем? И я боюсь, что человечество сейчас находится на очередной грани водораздела или полного коллапса, ибо вот-вот появится создание из «другого мира» – человек-клон, без души, но с разумом, и тогда что он натворит – неизвестно.

– Я думаю, Вы сгущаете краски, – улыбался Шамсадов.

– О чем ты говоришь? Ты-то ведь историк?!

– Да, историк, и историческая наука давно уже выявила закономерность зарождения, расцвета и краха цивилизаций. И все это объясняется не знанием каких-то небесных законов, а простыми законами общественного развития – откройте любой учебник философии, и Вы многое поймете.

– О, мой юный друг! – с некоторой язвительностью произнес Безингер. – Ты говоришь о советском диамате?! Ты еще и учебники по воинствующему атеизму мне посоветуй прочитать!

– Атеизм тоже не читал, хотя «зачет» получил, но во всякие Золотые Ковчеги и Законы, хранящиеся в них, – не верю.

– Мой юный друг! – перебил Малхаза Безингер. – Сколько чудес на свете, сотворенных людьми, и уже тысячелетие все умы мира не могут разгадать загадку их созидания! Возьми, к примеру, египетские пирамиды.

– Прекрасно! – не в пример иностранцу улыбался Шамсадов. – Так ведь пирамиды есть не только в Египте, но и по всему свету, даже в Америке, куда знающий Законы доплыть не мог.

– Мог, и Хейердал, преодолев Атлантику на папирусной лодке, это доказал.

– Все это ерунда, – был невозмутим учитель истории, – и человечество не с помощью тайны какого-то сундука развивается и живет, а с помощью эмпирического наблюдения за самой природой.

– Вот именно, именно так, ведь Всевышний сказал: «Создал Я мир мерою, числом и весом», что означает существование общего физического закона, которому подчиняется вся Вселенная.

– И этот Закон в сундуке, а сундук в яйце, яйцо в игле…

– Не богохульствуй, господин Шамсадов, – перешел на официальный тон Безингер.

– Я не богохульствую, в Бога верю, – тоже стал серьезным Малхаз, – и соблюдаю все религиозные каноны, которые привил мне дед. Однако всякой ереси не приемлю. И тем не менее, хоть я и не разделяю их, но Ваши взгляды впредь буду уважать.

– Ну-ну-ну! Мой юный друг! – со светской манерностью произнес Безингер. – Не будем из-за вечных проблем бытия спорить. Не для этого я здесь, – и подойдя вплотную, взяв невысокого Малхаза за локоть. – Ты мне должен помочь, чуть ли не прошептал он, будто их кто-то мог услышать. – Я у истины. Все об этом говорит, в том числе и твоя картина.

В этот момент мощный порыв ветра так внезапно качнул их, что они ухватились друг за друга. Новый порыв был еще сильнее, до земли выстелил траву, заскрипел в лощине кустарник. Солнце скрылось за свинцово-тяжелой тучей, вмиг стало холодно и сумрачно.

– Пойдемте, – предложил Малхаз, – в горах погода быстро меняется.

– Погоди, – удерживал его Безингер, он надолго присосался к фляжке. – Погоди… Ты что думаешь, я просто так здесь мотаюсь? Ты должен помочь мне. Только ты это можешь.

– Что? В чем могу я Вам помочь? Я ведь нищий учитель!

– Ха-ха-ха! Это смешно Теперь ты не нищий. По крайней мере скоро им не будешь… Вот для начала тысяча долларов.

– Уберите, – отстранил руку гостя Шамсадов, – непогодой пахнет, пойдемте скорей.

– Подожди, мне надо с тобой поговорить, – настаивал Безингер.

Шамсадов не слушал, пошел вниз. Иностранец допил последние капли, бросил, как и все туристы, наугад пустую тару, испуганно глянул на резко нахмурившееся небо, заторопился; однако спуск не легче, чем подъем, не совсем трезвый Безингер упал, закричав «ой», к счастью на пологий спуск, а то покатился бы вниз до самого села.

– Стой, стой, дай договорить, – удерживал иностранец подоспевшего на помощь учителя истории. – Это очень важно.

– В горах с непогодой шутки плохи, – беспокоился Шамсадов.

– Погоди, это очень важно. Тебе интересно будет. Это касается темы твоего исследования, Хазарии.

– Я этим уже давно не занимаюсь, отбили охоту.

– А судьба Аны… интересна?

Как вкопанный встал учитель истории.

– Слушай, – догнав его, чуть ли не на ухо, стремясь перекричать усиливавшийся ветер, говорил Безингер. – Я буду краток, тезисами. Это чисто моя хроника, но над ее составлением мучился не только я, но и мои предки. Начнем по порядку. Вероятно, Моисей перед исходом из Египта похитил Золотой Ковчег.

– Сундук? – съязвил Малхаз.

– Пусть будет сундук… Только не перебивай больше… Так вот, лишь из-за этого, а не из-за чего-либо другого, фараон яростно преследовал евреев, не желая выпускать их из Египта. Вероятней всего, Ковчег попал в Иерусалим, и царь Соломон, как гласит предание, «обладал всей мудростью египетской», и тем не менее он мало что извлек из нее, а потом вокруг Иерусалима были жесточайшие битвы, и происходит расцвет исламской цивилизации после обретения Иерусалима, и тот же расцвет западной цивилизации, когда, позже, Иерусалим захватили христиане.

– Так Иерусалим и сегодня поделить не могут, – усмехался Шамсадов. – Все сундук ищут?

– Не смейся над чужим недомыслием. А «сундук», как ты его называешь, хранился всегда у потомков Моисея, но разгадать его тайну не просто, и они его не поделили, переругались и разбежались: одни ушли на Запад, в Европу, другие на север, и с ними, по всей вероятности, этот «сундук» попал в Переднюю Азию и хранился где-то в горах. Обладая мизером знаний Золотого Ковчега, евреи на любом новом месте быстро обогащались. Это не нравилось, и сасанидская Персия их стала преследовать, отчего евреи частично перебрались в соседний Константинополь и, спровоцировав конфликт, потеснили Персию, да так, что гора, где хранился Ковчег, оказалась на территории Византийской империи. Но и эта идиллия длилась недолго, всего два-три века, и в начале десятого века началось преследование евреев императором Лекапином, который ими же самими был взращен и посажен на трон с помощью интриг и очередного переворота.

– И после этого нашли новое пристанище у своих северных единоверцев в Хазарии, – не выдержал Шамсадов.

– Да, это известный факт.

– А сундук? – выдал Шамсадов свою заинтригованность.

– Вот тут как раз и скрывается самое интересное. Доподлинно известно, что этот «сундук»… гм, кстати, спасибо, мой юный друг, что ты его так окрестил, это удобно для конспирации…

– У нас, мусульман, не крестят, – улыбнулся Малхаз.

– Ну, это к слову. А вообще-то Бог един, и с этой истины надо рассматривать всякую веру, но не религию…

– И все-таки вернемся к сундуку, погода резко портится.

– Да… Так вот, – Безингер достал из огромного футляра сигару, – этот сундук, как теперь мне окончательно стало известно, находится здесь, в горах. В письме-завещании, которое многие поколения моих предков хранили как святыню, написано: «…в пяти форсатах ночью на восток от Ворот Азии». Форсат – это по древнему измерению день пути. А вот Ворота Азии не могли понять, все искали от Тамани и Босфора до Бейрута и Суэца, пока я, совершенно случайно, когда о вас, чеченцах, стали во всем мире говорить, стал присматриваться к вашему языку. И тут все ясно: Ворота Азии – на чеченском Кавказ, а эти ворота не что иное, как Дарьяльское ущелье, Терек, три дня пути и Аргун.

– От Терека до Аргуна можно и за день дойти.

– Ты пробовал? А я знаю, что нет. Это по карте да по равнине просто так можно пройтись, а по горам, тем более с сундуком, и еще, сказано, ночью, скрыто от всех. Понял?

– Понял, что все это брехня.

– Хе-хе, «брехня». Что это за слово?

– Неправда. – отчего-то, скорее всего от стремительно надвигающейся непогоды, стал раздраженным Малхаз, но Безингер будто бы этого не замечал, был по-прежнему любезен.

– Все это, мой юный друг, и было бы «брехня», если бы во многих письмах-отчетах о походах не говорилось об Аргунском ущелье и о тех поселениях, названных в твоих публикациях, – Варанз-Кхелли и Хазар-Кхелли.

– Да… Как рассказывал дед, Варанз-Кхелли – целый город в горах, со всей инфраструктурой и армией, и этот город за одну ночь захватили евреи, всех вырезали, оставив в живых только одну женщину и ее мужа.

– Верно. А знаешь, кто была эта женщина? Я теперь догадываюсь: ее звали Аза – младшая сестра Аны.

– Вы хотите сказать, что Ана имела отношение к сундуку?

– Да, именно так, и она и сундук бесследно исчезли. И не одна экспедиция, не один поход в течение нескольких веков были совершены в горы Кавказа – но все бесполезно, сундук бесследно исчез.

– Правильно, исчез, потому что его и не было. Все это фантасмагория, плод больного воображения и желание быть «избранным Богом», то есть всеми повелевать.

– Шамсадов, – перешел на официальный тон иностранец, изменяясь в лице, – твои слова – слова антисемита.

– Извините, я не хотел Вас оскорбить, тем более, я не знал, что Вы еврей.

– Нет, я не еврей. Я говорил, что я потомок Аны, хотя мои далекие предки воспитывались в еврейской среде… И мне известно, мой пращур был вывезен с Кавказа в Европу, видимо, как заложник Тайны.

– Тогда, по-Вашему, получается, что мы чуть ли не одних кровей, – нотки восторга прозвучали в голосе учителя истории.

– Получается так. Хотя все мы дети Адама и Евы. А если честно, у нас в роду было столько смешения крови, что теперь понять, кто я – весьма затруднительно, и я просто стал гражданином Америки, потому что там родился.

Между тем, пока собеседники очень медленно спускались, день совсем померк, стал неласковым. И не только дальние горы, но и село, что под ногами, будто в тумане. Ветер был не такой свирепый, как на вершине, но все же порывистый.

– Поторапливайтесь, – умолял Малхаз, оглядываясь с тревогой, – а то непогода застанет в горах, скажете – мы не гостеприимны.

– Кстати, о гостеприимстве, – бесшабашно вел себя Безингер, – вы ведь славитесь этим! Подари мне картину, я в долгу не останусь.

Учитель истории призадумался: есть традиция; и в это время, совсем рядом, как шарахнула молния, Безингер, будто срубленный столб, свалился, на каком-то языке крича, покатился вниз. Еще молоденький граб, что тянулся ввысь у тропинки, словно клин всадили, раскололся, зарделся пламенем.

У подножия, на околице села, навстречу бежали обеспокоенные сопровождающие Безингера, сюда же по рации вызвали джипы. Однако иностранец уезжать не желал, отведя в сторону Малхаза, он сунул ему пачку денег.

– Десять тысяч за картину, – страстно шептал он на ухо.

– Нет, – отпрянул учитель истории.

– Сто! – крикнул приезжий; в оглушительном громе ответ растворился, но по глазам учителя Безингер понял. – Да что ты, Ван Дейк или Рафаэль? – стал трясти он маленького Малхаза.

Шквалистый ветер, и принесенный им косой, колючий ливень хлынул с небес. Даже на расстоянии протянутой руки ничего не видно. Безингера еле затолкали в машину, он заставил рядом сесть и Шамсадова, подъехали к дому, и иностранец, словно к себе, оставляя шматки грязи и мокрый след, ввалился в дом; с обвисшими плечами, весь мокрый, с прилипшими ко лбу волосами, страшный, встал перед картиной.

– Так сколько ты хочешь? – кричал он то ли учителю, то ли самой картине.

Молнией озарилась комната, грохочущий гром, будто гора свалилась, сотряс хилую хибару, гулом прокатился по крыше, настежь раскрыл все окна и двери, жалко зазвенело стекло.

– Я не торгую ею! – перекрикивая стихию, чуть ли не фальцетом от напряжения, закричал Малхаз.

Но Безингер, уже никому не внимая, ошарашенный то ли стихией, то ли картиной, гладил пальцами изображение руки женщины.

– Она живая, живая! – как сумасшедший, шептал он, пока охранники буквально на руках не вынесли его на улицу, и оттуда он что-то кричал, но все померкло перед бурей.

Наутро всем селом подсчитывали причиненный урон, почти на всех старых домах крыши словно сдуло, и только крыша дома Шамсадова цела – ни единый черепок с места не сдвинулся. И что еще удивительно – смерч облизал местность узким «языком», и почему-то их село оказалось в эпицентре. В тот же день пришла весть – вчерашние гости где-то недалече, между Гучум-кале и Борзой, попали под придорожный камнепад, есть покалеченные, иностранец не пострадал, но, говорят, божился, что больше в эти места не сунется.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13