Канта Ибрагимов.

Сказка Востока



скачать книгу бесплатно

– Уже поздно, – посмотрел на часы Иван Силантьевич, – Мария Ивановна, небось, ушла.

– Да это даже к лучшему, никто мешать не будет, – решил Олег Кузьмич.

– А ключи, сигнализация?

– Ой, будто мы всего не знаем, – не унывает Олег Кузьмич. – Велика важность – башка злодея. Был бы из золота, нам не достался бы.

– А выпить больше нет? – это я уже разгулялся в преддверии встречи с Тамерланом.

Пока я томился в коридоре возле двери «музей», они оба исчезли в каком-то кабинете, появились со связкой ключей. Зажгли свет. В нос ударил затхлый, спертый, тяжелый воздух, напоминающий могильную жуть. Помещение оказалось небольшим. Мое внимание привлекли многие экспонаты, и я, было, уже прошел мимо.

– Иди сюда, – возвратил меня Иван Силантьевич, – вот он. Опять в Москве.

Оказывается, голова Тамерлана постоянно хранится в Кунсткамере в Санкт-Петербурге, но временно перевезена в Москву на музей-выставку в честь юбилея Российской академии наук.

Я ожидал увидеть нечто необычайное, может, великое, даже страшное. А передо мной обыкновенный бюст, правда, под стеклом, как Ленин в Мавзолее, и так, ничего особенного: старый степной человек, которых я немало встречал при поездке в Среднюю Азию. Только вот, наверное, Герасимов33
  Михаил Герасимов – советский антрополог и скульптор, который по черепу реконструировал лицо Тамерлана.


[Закрыть]
старался сделать его злым, волевым, жестоким, но мне показалось, получилось, наоборот: немного обижен, виновен, растроган, даже просит прощенья, губы поджаты. И если бы не великолепный, действительно ископаемый, бесценный шлем на голове – заурядный, рыжеватый дехканин.

По существу, работа безукоризненна: как живой, словно в музее восковых фигур. Но тут-то подлинный череп, который так покрыт мишурой, что вот-вот заговорит. И неужели этот тиран, этот повелитель мира, или, как он сам себя называл, «полярная звезда» и Властелин, сейчас отдаст приказ или закричит в ярости?! Нет! Выражение его глаз так скорбно, что, наоборот, кажется, он хочет что-то попросить, вымолить.

– О-о! Вы уже здесь, – с шумом появился Олег Кузьмич, весь запыхавшийся и довольный. – Все ушли, я все принес! – в авоськах водка, пиво, уже початая бутылка вина и всякая нехитрая снедь.

– Ой-ой! Только не здесь, только не сюда! – взмолился Иван Силантьевич. – Ведь это музей! Кто узнает – конец!

– Да ладно тебе! – удаль появилась в движениях Олега Кузьмича. – Давненько я мечтал вот так с Тимуром посидеть, – он по-хозяйски, попросив меня помочь, положил на пол какой-то замысловатый экспонат и бесцеремонно, скрипя стертым паркетом, пододвинул стол прямо к Тамерлану, по ходу мне говоря: – Ты знаешь, он запретил вино и всякое спиртное, но сам устраивал такие попойки, во время которых напивался вдрызг до потери памяти.

– Да и умер он от перепоя, – встрял в наш разговор и Иван Силантьевич, стал помогать стол накрывать.

Ветер завыл с новой силой, аж засвистел.

Все уставились в окно.

– Ну и погодка разошлась, – вымолвил тихо Иван Силантьевич.

– Да-а, – поддержал Олег Кузьмич, и, как сейчас принято говорить у молодежи, он высказался в тему, – вот в такую непогоду во время похода на Китай, – ткнул пальцем в сторону бюста, – он попал в пургу, застрял в Отраре, и его историографы говорят: заболел воспалением легких. А на самом деле Тимур в Отраре устроил грандиозный пир с оргиями, как он любил, и от этой попойки скончался.

– Пьянству – бой! – то ли шутя, то ли серьезно постановил Калмыков. – И вообще смешивать спиртное – опасно.

– Ну, здесь холодновато, – это уже моя провокация.

– Да-да, надо по чуть-чуть, – стал разливать Олег Кузьмич.

– Нам надо работать, – не совсем твердо заявил Калмыков, – ведь завтра девятнадцатое, – один день до сдачи сборника в печать.

– Да ладно, никому твой сборник не нужен, а кому нужен, еще подождет, – как и бутылка, бразды правления в руках Олега Кузьмича. – Ну, еще по одной, так сказать, за здоровье… Ой, – вдруг он покосился в сторону Калмыкова, – ты что сказал – девятнадцатое? Вот это мистика! Как раз девятнадцатого января 1405 года Тимур скончался.

– Ровно шестьсот лет, – прошептал Калмыков.

– У-у-у! – завыл ветер за окном.

– Вот судьба, – несколько ниже тон Олега Кузьмича, – как он выставлял отрубленные головы на показ, так и его башку в конце концов выставили… А душа небось мечется, покоя ищет.

– Что это ты о душе, загробной жизни и судьбе заговорил? – еле заметная гнусавость появилась в голосе Ивана Силантьевича. – Ты ведь наш несгибаемый атеист.

– А как не говорить, – задумчив стал Олег Кузьмич, – ведь сказано, будет проклятие, если его откопают. Вот, в июне 1941 года его достали, и сразу – война.

– Брось ты, – небрежен Калмыков, – вторая мировая война уже два года до этого шла и была неизбежна.

– Между прочим, – перебивая, сказал Олег Кузьмич, – я знал человека, кто выкапывал Тимура в мавзолее Гур-Эмира. Говорят, когда раскрыли эбеновый гроб, то пошел такой дурманящий запах, что целые сутки помещение проветривали, а рыжая борода Тимура совсем рассыпалась.

– Интересно, ее ли принесли или что иное? – это вновь я не по делу.

– А что, давайте проверим, – после очередной рюмки воспряли мы духом.

– Не-не, – забеспокоился Калмыков, – лет двадцать ящик не вскрывали, и не дай Бог.

– А вообще, как живой, – не унимался я, – действительно, борода настоящая ли? – я уже встал, ощупывая маленький замочек на стеклянном ящике. – Вот бы пощупать его.

– Да, – Олег Кузьмич тоже встал, – в целях науки пощупать узурпатора, я думаю, будет полезно, а то вдруг надумают, как и Ленина, закопать. А ну, Силантьич, давай-ка ключи.

Я вроде промолчал, но, наверняка, вид у меня был тоже требовательный.

– Да вы что, вы что?! – начал было противиться Иван Силантьевич, но не так, чтобы ретиво.

К замку и вправду давно не прикасались: маленький ключик после долгих усилий едва со скрипом провернулся. И когда мы стали открывать вроде стеклянную дверцу, она оказалась толстой, тяжелой, из какого-то плотного пластика. А петли уже проржавели, не выдержали: дверца рухнула и прямо острым углом в мой сапог, пробив не только кожу сапога, но и мою собственную, чуть не до крови. Во избежание чего-либо мою ссадину обработали последними каплями водки.

– Вот деспот, и сейчас на нашу жизнь покушается, – возмущался Олег Кузьмич и, угрожая пальцем, – смотри мне, Ленина, может, эти дерьмократы и закопают, а ты еще тысячу лет будешь здесь стоять.

Я, видимо, к этому моменту уже изрядно окосел и нос к носу сошелся с башкой Тамерлана.

– Вы поглядите, как живой, – произнес я, – а кожа, кожа настоящая, – и я нажал пальцем на выпирающую азиатскую скулу.

– Ну-ну, не лапай так, не трогай, – хотел меня в это время отстранить Калмыков и тоже, как и я, замер в изумлении: из глаза, оставляя на изборожденной морщинами, якобы обветренной, но еще сохранившей румянец и жизнь коже, медленно скатилась крупная капля и, блестя светом неоновых ламп, застряла на кончике рыжеватых усов.

– Боже! Он плачет, – натужно выдавил Иван Силантьевич.

– А ну, – расталкивая нас руками, приблизился Олег Кузьмич, не как я, а запросто пощупал физиономию, даже бороду дернул. – Да что вы, набожники, физики не знаете? Скопился конденсат в пустотах, нажал пальчиком – капля потекла… А они: плачет тиран! Надо было раньше плакать, когда воздвигал «минареты» из черепов.

– Вот времена были, – прошептал Калмыков.

– А ныне что? А Гитлер? А Сталин? А атомная бомба на Хиросиму? – судил Олег Кузьмич. – Да и сейчас что у нас?!

– А минареты и вправду были? – изумился я.

– А что? Факт: Исфаган, Тус, Дели, Алеппо, Багдад, Магас…

– Магас – наш город, – возмутился я.

– Об этом весь сказ. Ведь вы непокорны, а непокорных он не щадил.

– Да, – подтвердил Калмыков. – Как написано в летописях, при взятии Магаса у всех пленных, от мала до велика, было отрезано по правому уху, люди проданы в рабство в Сирию и Египет, тамошним мамлюкам… А гору ушей пересчитали: более 260 тысяч!

– Ну, не так, – возразил Олег Кузьмич. – Во-первых, Ата-мелик Джувейни писал это с чужих слов и любил зачастую преувеличивать. А во-вторых, это случилось в дотимуровский период во время монгольского хана Аргуна, внука Чингисхана.

– Кстати, могилу Чингисхана так и не нашли, – перебивая, сказал Иван Силантьевич.

– А жаль, – вздохнул Олег Кузьмич, – его башка здесь была бы более уместна.

– Не скажи, не скажи, Кузьмич, это как посмотреть. От монголов мы и пользы немало получили.

– Разве что твою фамилию, хе-хе… Да ладно, не обижайся, – похлопал по плечу Калмыкова Олег Кузьмич. – Давайте лучше выпьем.

– Не-не, – поднял руки Иван Силантьевич. – На коньяк – водку, а теперь еще вино с пивом – хуже ерша, гремучая смесь.

– Да ладно, садись, Силантьич, тряхнем стариной… И ты садись, – это мне.

По музею разлился аромат душистого вина.

– Мне домой надо, жена больная, – уныл голос Калмыкова.

– Вот и выпьем за здоровье дам!.. Стоя! До дна! – командовал Олег Кузьмич.

Мне вино понравилось, а может, жажда мучила. Словом, я еще раз наполнил свой стакан.

– Это правильно, – постановил Олег Кузьмич. – А вот то, что только себе налил – нехорошо… Вот так!.. Ну, что ж, мы ведь не пьяницы, и без тостов не пьем. Силантьич, скажешь пару слов?

– Надо все закрыть, убрать, – Калмыков озабоченно посмотрел на часы. – Поздно. Жена больная.

– Тц, – выдал губами Олег Кузьмич, небрежно махнул рукой, – у тебя всегда жена, – он ткнул меня. – Даже в молодости, в экспедицию поедем, он через день нюни распускает – жена, жена! А как истинно сказал Пророк (мир ему и благословление!): «Все в мире просто, кроме женщин и разговоров о них!». Правильно я говорю, кавказец? – он снова ткнул меня.

– У-гу, – промычал я. На большее не был способен, в отличие от Калмыкова уже и циферблат не различал.

– А я считаю – неправильно, – вновь прорезался голос Ивана Силантьевича. – Ты искажаешь смысл святого писания. Женщина – это величайшее творение Бога! И я…

– Да, начни с Евы, – перебил его Олег Кузьмич.

Как и по другим темам, они и здесь засели надолго дискутировать, часто обращаясь ко мне. Я нить разговора уже потерял, что-то мямлил невпопад. Я устал, был пьян. Действительно, разговор о женщинах был не простой, аж жажда подступила. Меня потянуло к пиву, после которого окончательно развезло, и я уже ничего не слышал. Лишь когда они вновь стали упоминать имя Тимура, слегка очнулся, что-то спросил.

– А что, ты этого разве не знаешь? – не как ранее, а локтем, сильнее ткнул меня Олег Кузьмич, так что я чуть не упал со стула. И это, наверное, привело меня в какое-то чувство.

– Что не знаю? – словно спросонья стал озираться я.

– Вот Тимур, не то что мы, – громко пояснял Олег Кузьмич. – Настоящий мужик! Почти что семьдесят…

– Шестьдесят девять, – уточнил Калмыков.

– В любом случае, старше нас с тобой был. А каждую ночь ему поставляли ровно десять совсем юных девочек.

– И мальчиков, – вновь Калмыков.

– А зачем десять? – это я.

На это вначале среагировали молчанием, тоже глотнули пивка.

– Ну, значит был такой мужчина, настоящий хан. Ты посмотри на него, – мы все вновь уставились на бюст.

И мне показалось, что Тимур моргнул, мол, вот такой я был молодец! Что, завидуете? Но я об этом видении умолчал, – значит, кое-как соображал.

– Вот гигант! Вот мужчина! – воскликнул Олек Кузьмич.

– Надо и ему налить пивка!

– Конечно надо! – расщедрился и я.

Вот тут я уже не помню, угостили ли мы его или нет. Помню, что Калмыков нас осаждал, а потом сделал пояснение.

– Вы-то говорите об одной стороне. А что он делал наутро?

– И утром? – это тоже я.

– Утром, – стал говорить Калмыков, – если ночь его прошла хорошо, то одаривал он юнцов подарками. Но если настроение бывало плохим, иль сон под утро привидится плохой, а это к старости у него было чаще, то делал так знак, – он наискось махнул рукой, – и детей умерщвляли.

– Вот изверг! – это я, и следующее предложение. – Кильку ему в рот и пирожным по харе.

– Ну-ну, это ведь экспонат, музей, – успокаивал меня Калмыков, – академическое достояние, историческая ценность.

– Какая ценность?! – возмутился я и уже чувствовал, как стали действовать бессонная накануне ночь, алкоголь, гнев, провалы в памяти, пьяный бесконтроль.

– Да это что, его отпрыски и приспешники были еще наглее, – за столом продолжался разговор. – Вот Силантьич утверждает, что Тимуру под Москвой приснился вещий сон, и он ушел на Кавказ. А на самом деле, внук Тимура, оставленный наместником в Магасе, увидел свадьбу и потребовал к себе невесту-красавицу, будто мало ему было наложниц-рабынь. А у кавказцев вопрос с женщинами сугубо щепетильный, вот и посадили наместника на кол, и всех тюркитов истребили. Вот тогда-то и вернулся Тимур на Кавказ, все сровнял с землей, почти всех истребил, в рабство загнал, лишь немногие в недоступных горах укрылись.

– Вот гад! – зарычал я. – И вы его за это на постамент, бюст из мрамора, шлем с рубинами и на самый пик Москвы, выше лишь «лабиринт» ваш золотой из надуманной истории.

Скорее всего, я еще какую-то несуразицу плел, может, и лично в адрес коллег. Если честно, не помню или не хочу вспоминать. Вот только четко помню, что как-то умудрился я раскрыть окно, вьюга в музее, а я кричу:

– В землю его, растоптать!.. А лучше – в Москву-реку, пусть килька сожрет!..

…Очнулся я на диване, в гостинице, в одежде, даже обувь не снял. Я еще сквозь острую головную боль подумал, может, мне все это приснилось, и, лишь увидев мой пробитый сапог, я, что мог, вспомнил. Стало стыдно, позорно, и главное, я многое вовсе не помню, даже как попал в гостиницу.

Все ныло, жалкие остатки совести съедали нутро. Дабы забыться, вновь уткнулся в спинку дивана и, видимо, уснул. Проснулся от кошмарного сна: по-моему, и мою голову пытались оторвать, в милицию сдать, болит. Жажда заставила доползти до холодильника.

В следующий раз я пробудился от длинных телефонных звонков.

– Пришел в себя? Хе-хе, ну ты даешь, – голос Калмыкова совсем без уныния. – Все замяли… Ну, ты хоть завтра с утра объявись: сборник сдать надо. А Кузьмичу мы поделом наваляли, меньше трепаться будет. Ха-ха, он рядом, тебе привет передает… Пивко хоть есть у тебя?

Не знаю, как Тимур, а я позвонил родственнику, попросил денег и бежал от Москвы гораздо быстрее. Почти все сорок часов до Грозного я, мучаясь, пролежал на верхней полке, боясь кому-либо в глаза посмотреть. А когда ненадолго под стук колес засыпал, все снилась мне голова Тамерлана, и кажется мне порой, что он смеется, зло твердит: «Смог бы, и ты так же пожить захотел бы. А то живешь, как букашка-таракашка, так и сдохнешь, как тварь, без памяти». А то вижу совсем иное: плачет он, просит простить, захоронить, а еще лучше в Москву-реку, и вправду, бросить.

К психиатру я, конечно же, не обращался, да немало времени провел в каком-то кошмаре: ночью те же сны, не дай Бог, вещие, а днем – непреходящее чувство вины. И это длилось до тех пор, пока случайно, среди записок нагрудного кармана, не обнаружил визитку: Новопалов Олег Кузьмич, академик, доктор исторических наук, и телефоны, в том числе и от руки написанные, – мобильный и домашний.

Еще пару дней я не решался позвонить, а когда услышал этот знакомый неунывающий голос, словно гора с плеч, вновь ожил.

– Ты что пропал?! – как всегда громко и непрерывно говорил Олег Кузьмич, так что и извиниться не дал, и сразу видно – исследователь, во всем причинно-следственную связь ищет. – Я той встрече очень рад. Если не в Бога, то в судьбу точно верить стал. Ты видел, как башка Тимура слезу пустила? Никто не верит. А он хитрый и коварный: нас, старых, хладнокровных северян чувствами не возьмешь, а перед тобой, наивным горцем, расчувствовался: милосердие или гнев хотел вызвать, добился своего – чуть не захоронили. Хорошо, сигнализация сработала, охрана примчалась… Да Бог с ним, с этим шлемом, я думаю, сама же охрана и украла, а там все стекло – подделка. Мы новый напялили – еще краше стал.

Я хотел было что-то спросить, но голос совсем пропал, а Олег Кузьмич продолжал:

– Ты-то ладно, молодой. А мы, два старых олуха, пошли тебя в гостиницу провожать, а ты нас в ресторан. Хорошо, что в наш, академический. Все спустили, даже часы. Я лет двадцать так не гулял. А ты – джигит, до утра – лезгинка! Ну, давай, я тороплюсь. Не пропадай, звони.

Еще через пару дней я не стерпел и позвонил вновь на мобильный.

– Что у тебя? – видно, что Олег Кузьмич занят. – Погоди, – слышен стук шагов. – Говори.

– Я хочу писать, … о Тимуре.

– Гм… Тебе нужны материалы? – его голос был очень серьезен. – Приезжай… Еще раз вглядись в лицо Тимура, может, напоследок. Я теперь думаю, надо Москву избавить от духов ига ордынского и коммунистического – Тимура и Ленина… А тебе я помогу: дело ученого – искать, писателя – писать, а читателя, если хочет – читать, дабы знать историю, чтобы жить…


Если чего-либо не знаешь, либо позабыл, пройдись по следу Пера, ведь роспись – дар Божий.

(древнее изречение)

Часть I

Не века, а целые тысячелетия на бескрайних просторах срединной Азии каким-то невероятным образом плодились несметные орды степных кочевников, которые вначале перемещались на запад, вслед за своими стадами в поисках все новых и новых пастбищ. А потом, вплотную столкнувшись и познакомившись с плодами древних цивилизаций Передней Азии и Европы, сквозь узкий прищур глаз, приревновав роскошь и благополучие огромных городов, собирались в бесчисленные полчища полудиких, презирающих оседлость, дом, очаг и сад; выносливых, неприхотливых, безжалостных людей, которые не раз, а почти каждые полвека, с глубокой древности, вплоть до 1683 года, осады Вены, где явно обозначился технический прогресс и превосходство стрелкового оружия, а не личное мужество в контактном бою, – эти варвары, как их извечно называли европейцы, с неукротимой яростью захватывали почти весь евроазиатский континент – от Тихого до Атлантического океана, обездоливая целые страны, уничтожая цивилизации.

Как утверждают историки, кочевое рабовладельческое хозяйство срединной Азии, питающее войну и питающееся войной, одетое в сверкающую металлом военную оболочку, – главный тонус той эпохи. И та эпоха, эпоха средневековой таинственности, загадочности и жестокости, породила не одного покорителя и владыку мира. И среди них, конечно же, самый великий – Чингисхан. Но не менее одаренной и грандиозной была и личность Тимура, или, как его называли европейцы, Тамерлана.

Разумеется, как удачливый разбойник-авантюрист с большой дороги, Тамерлан в начале своего жизненного пути умело воспользовался плодами своего величайшего предшественника, своего пожизненного кумира. Однако, если оценивать Тамерлана в зрелом возрасте уже как полководца, правителя, политика, администратора и лидера народа и семьи, то равных ему мало. Быть может, таких, кто превосходил бы его, не существует вообще. Он из когорты Македонских, Дариев, Цезарей, Чингисханов и Бонапартов. Этот прирожденный кочевник из мальчишки-пастуха вырос до одной из величайших фигур прошлого, благодаря которому круто изменилась история не одного народа, а, может, целого континента…

* * *

Чингисхан, о славе которого Тимур еще с детства мечтал, до этого даже не додумался. И как был кочевником-степняком, так им и остался, и город свой не возвел, и мавзолей после себя не оставил, лишь память, для кого – зверства, для кого – идола. А вот Тимур, вроде потомок Чингисхана, уже по-новому смотрел на мир, да это не в военном деле, где он по жестокости ничуть не уступал чингисидам. Дело в ином: он не только думал о будущем, он его неустанно возводил. И захватывая любой город, любую страну, он заранее выяснял, кто там умелый ремесленник, ученый, врач, поэт, музыкант, строитель, архитектор и кого оставлял при себе, а кого лаской, посулом или угрозой отправлял в свою столицу Самарканд. Так он построил один из прекраснейших городов мира, разрушая такие же города.

Для Тимура – кочевника-завоевателя, как и для его воинства, снести голову, поджечь и сровнять с землей город, изнасиловать женщину и по прихоти, может, ребенка – удаль, и зачастую дело обыденное. Ведь главная цель – грабеж. Но, вместе с тем, к своей семье, особенно к сестрам, детям и внукам Тимур относился с сердечной любовью, с непонятной для этого тирана трепетностью и вниманием.

В молодости этого не было. Молодой Тимур любил преодолевать трудности и препятствия даже зимой, обескураживая противников, стремительно пересекая бескрайние пустыни и высокогорные перевалы. А с возрастом, когда в руках оказалась огромная власть, империя, несметные богатства и судьбы целых народов, он стал внимательней к своему личному здоровью и своей личной безопасности, к возвышению и увековечению своей персоны.

Чингисхан до этого не додумался. А Тимур – тоже житель бескрайних степей, пустынь и полупустынь – очень хорошо знал, что вода – это все, источник жизни, и ввел в структуру своего административного управления специальную должность – визирь воды.

Такое название малопонятно, даже смешно, а в те времена визирь воды – один из главных в свите Тимура. По сути, визирь воды отвечает не только за воду, а за здоровье и настроение джехангира44
  Джехангир (тюркс.) – властелин мира.


[Закрыть]
. А для этого по пути предполагаемого военного похода, а точнее, во все стороны света, направляется огромная армия разведчиков, как военных, так и дипломатов, а также под видом купцов и странствующих факиров55
  Факир (арабск.) – бедняк, в более широком смысле – побирушка, аскет и служитель культа.


[Закрыть]
, дервишей66
  Дервиш (персидск.) – мусульманский странствующий монах.


[Закрыть]
и монахов.

Информация от разведки поступала самая разнообразная, но визирь воды выбирал ту, что необходима ему. Для властелина мира во время похода надо выбрать самое изумительное место стоянки. И если Тимур пожелает жить вне города (а кочевники в основном только так и хотят жить – на природе, в роскошной юрте), то заранее подыскивают место, и не одно, а и запасное, – недалече, чтобы вид был сказочный, источник воды – целебный, поселений – нет (если есть, сносят), климат – благоприятный; и не было бы в обозримом прошлом эпидемий и всяких гадов: змей, крыс, комаров.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15