Канта Ибрагимов.

Седой Кавказ. Книга 1



скачать книгу бесплатно

Известие о гибели моего брата – Лечи,

сразило мою сестру – Тамару.

Им посвящаю.


© Канта Хамзатович Ибрагимов, 2017


ISBN 978-5-4485-9624-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

По грейдерной, разбитой по весне дороге, ведущей в небольшое предгорное чеченское село Ники-Хита, шел хромой походкой невысокий худой человек. Ровно двадцать лет прошло с тех пор, как этой же дорогой в сопровождении отца уходил он в город Грозный по повестке призыва в Красную Армию. Как бесконечно кошмарный сон пролетели эти два десятилетия для Денсухара Самбиева. Самые прекрасные годы жизни, молодости прошли мимо, оставив в карих глазах тоску и печаль…

Самбиев остановился, рукавом вытер скупой пот, выступивший на изборожденном глубокими морщинами лбу. Встав на левую, здоровую ногу, он выпрямился, стал выше, с восторгом огляделся; устав стоять на одной ноге, оперся на вторую, хромую, короткую, и сразу стал каким-то кособоким, старым, придавленным. А взгляд из прямого, открытого стал исподлобья острым, недоверчиво-подозрительным.

Он устало скинул с плеча выцветший протертый рюкзак, небрежно бросил его на не по весне рано запылившуюся дорогу, полез в карман кителя за папиросой. Медленно закурив, не поднимая рюкзака, сошел с дороги, сел на небольшой бугорок, грубой рукой нежно, с любовью погладил раз-другой молодую травку; от прикосновения к зелени лицо его сразу подобрело, разгладилось, просветлело, глаза уперлись в одну точку, заволоклись пеленой воспоминаний. Неторопливо докурив, он с удовольствием потянулся и лег на сырую, пахнущую молодостью землю. Лучи утреннего яркого солнца озорно заиграли в редких темных, подпаленных спичками ресницах, заставили веки медленно, в блаженстве, сомкнуться. Даже с закрытыми глазами он чувствовал ослепительную красочность и праздничность цветущего Кавказа. Он хотел все забыть и думать только о будущем, только о хорошем, но сознание предательски подсказывало ему, что он не здоров, что праздной молодости жизни не было и не будет, и он невольно, как нередко случалось с ним в последние дни после освобождения, вспомнил все, что было. И почему-то особенно четко, во всех подробностях ему вспомнился его первый день вне дома, вне своей воли, под постоянным наблюдением, под приказом.

Весной 1939 года Самбиева призвали в армию. В полдень, под палящими лучами солнца, шла первая дневная поверка. Самбиев русского языка не знал, но услышав свое имя и фамилию, как и все, уверенно крикнул незнакомое «я». Офицер внимательно оглядел тощего смуглого паренька в дрянной одежонке, беззлобно ухмыльнулся и бросил:

– Действительно, сухарь.

Строй разразился хохотом. Самбиев понял, что смеются над ним. Он плотно сжал губы, заскрежетали зубы, волнами забегали желваки под тонкой кожей обветренного лица, низко опустил голову и так стоял все время, до боли сжимая кисти рук за спиной.

– Эй, Сухарь, – крикнул офицер. – А ну, руки по швам!

Самбиев не знал, что это обращаются к нему.

Только после толчка соседей и объяснения он понял, в чем дело. Бросив исподлобья искрометный, волчий взгляд в сторону офицера, Денсухар встал по стойке «смирно».

После построения Самбиев нашел грамотного призывника-чеченца. Тот, улыбаясь стал объяснять, в чем дело, но когда увидел, как по мере разговора меняется взгляд Денсухара, стал сдержанно-озабоченным.

– А ну веди меня к этому офицеру, – жестко выговорил Самбиев. – Будешь переводчиком.

– Ты что, с ума сошел? – аж отскочил городской чеченец.

Однако Самбиев резким движением схватил его руку выше локтя, тонкими пальцами жестко впился в нее, тряхнул с силой и злобой:

– Веди и переведи все – слово в слово, – прошипел он в ухо оторопевшему юноше.

Май был в разгаре. Группа офицеров пряталась в тени здания; курили, о чем-то весело болтали, когда к ним подошли Самбиев и его съежившийся от страха переводчик.

– Переводи, – сухо шепнул Денсухар, толкая напарника в бок, сделал шаг вперед и негромко, но четко сказал на чеченском: – Товарищ офицер, слушайте.

Командиры расступились, удивленно взглянули на призывников.

– Мой отец дал мне имя Денсухар, – от волнения он сделал небольшую паузу и громче продолжил, – и я требую, чтобы только так меня называли. – Он обернулся к напарнику: – Переводи.

Тот стал что-то мямлить.

– А ну, постой, – вдруг заговорил один из офицеров по-чеченски. – Ты что это несешь? – сделал он шаг в сторону Самбиева, угрожающе выпячивая грудь.

Денсухар не шелохнулся, только сильнее сжал кулаки, и губы его еще плотнее сузились, посинели.

– Отставить. В чем дело? – вдруг раздался красивый бас старшего офицера.

Далее произошел непонятный для Самбиева короткий диалог между офицерами, после которого старший офицер просиял широкой улыбкой.

– Так ведь он не просит, а требует, – воскликнул офицер, знающий чеченский.

На что старший мотнул головой, неожиданно засмеялся и даже хлопнул в ладони.

– Ну волчонок, ну молодец, – вытер большими ручищами старший офицер вспотевшее лицо, а потом, сдерживая смех, махнул рукой. – Возвращайтесь в подразделение.

Напарник Денсухара осторожно тронул его.

– Пошли, – прошептал он слабым голосом.

– Подожди, – отстранился Самбиев. – Что он сказал?

– Сказал, что ты сын волка.

– Это можно, – важно выговорил Самбиев, и лицо его неожиданно стало капризно-детским.

Вечером того же дня офицер, знающий чеченский язык, озабоченно объяснял Самбиеву, что с такой дерзостью ему очень тяжело будет служить, на что новобранец утвердительно кивал головой и все время благодарил за заботу.

А на вечерней поверке дежурный офицер, особо акцентируя, правильно прочитал имя и фамилию новобранца Самбиева. И началась новая жизнь, жизнь в борьбе, или точнее борьба за жизнь… За любую жизнь, даже самую отвратительную.

Служил Самбиев на Смоленщине. Через полгода свободно владел русским языком, получил звание сержанта. К началу войны Денсухар старшина роты. В первом же бою их часть основательно разбита. Остатки боевого соединения дважды выходят из вражеского окружения. При этом Самбиев проявляет отчаянную дерзость и храбрость. В начале сентября ранен в ногу. Сослуживцы более двадцати километров тащат его на себе до полевой санчасти. Потом эвакуация в cаратовский госпиталь, правая нога неполноценна, военная комиссия выносит решение – не годен к строевой, демобилизация и отправка домой.

В феврале 1942 года Самбиев вышел из поезда на вокзале в Грозном, и когда казалось, что до дома всего полдня пути, его задержали и отправили на тот же призывной пункт: приказом военного коменданта все мужское население тыла мобилизуется на две недели для рытья противотанковых траншей под Моздоком. Справки и возмущение Самбиева впрок не пошли.

В пустынных степях Затеречья мобилизованные работали по двенадцать часов в сутки. Дул свирепый ветер, грунт промерз, кормили – одна буханка хлеба в день и жидкая похлебка в обед. Прошло две недели, у Самбиева воспалилась рана, но это не освобождало от труда. Кормить стали еще хуже, теперь давали только по полбуханки черствого хлеба. Тогда раненый фронтовик в отчаянии закричал:

– Раз кормить стали вдвое меньше, то и работать будем так же.

С этими словами он в знак протеста и бахвальства переломил свою лопату пополам.

Все мобилизованные смеялись над проделкой Самбиева, кое-кто даже пытался повторить его шутку. Однако через час хромого фронтовика увели два особиста, взяв «под руки», и буквально день спустя военно-полевой суд города Моздока приговорил его к пяти годам лишения свободы «за саботаж и дискредитацию советского строя».

Видимо, не суждено было Самбиеву попасть домой. Вновь вонючий товарняк вез его на фронт, только теперь на трудовой, и не на запад, как вначале, а на восток. Родине нужна была бесплатная рабочая сила. Закинули Самбиева в Карагандинские угольные шахты. Участие в войне и боевое ранение сыграли здесь свою положительную роль: не пустили калеку-фронтовика в шахты, назначили в бригаду электриков. По какому принципу горит «лампочка Ильича» он не знал, но подчинить себе небольшой коллектив смог быстро. Через полгода-год его влияние распространилось на всю колонию. Однако от этого жизнь Самбиева краше и свободней не стала. Раз в полгода разрешали писать домой, так же редко, по утвержденному Родиной Советов графику, приходила и обратная корреспонденция. Грамотных в семье Самбиевых не было, и все письма писались разными почерками, но строго под диктовку отца семейства. Из сухих и скупых строк Денсухар понимал, что живется невесело, что нужда тяготеет над домом отца.

А в начале 1944 года Денсухар почему-то не получил ожидаемого письма. Опечалился он, совсем угрюмым стал. И вдруг неожиданно, в конце марта, заключенные сообщили, что Самбиева зовет в прачечную старый казах из вольноработающих в зоне.

– Знаешь, шешен, – без вступления начал казах, – к нам в пустыню всех твоих земляков привезли. Говорят, что они бандиты и их поэтому всех выселили с Кавказа… Ты понимаешь, прямо в голой степи высадили из вагонов. А сейчас самое время вьюг и морозов… Я не знаю, как могут быть бандитами дети, старики и женщины…

Самбиев ничего не понимал, не знал, что сказать, он не мог в это поверить.

– Неужели весь народ выселили? – вскричал он.

– Говорят, да, – печально выдохнул казах, крупные слезы заблестели на его увядших щеках, и чуть тише он добавил: – Мрут они… Даже не знаю, что делать.

Денсухар весь затрясся, повернулся и, еще больше хромая, поплелся в свой барак. Два дня он болел, стонал, не ел. На третий – до зари вскочил, поднял всех блатных зоны и потребовал скинуться для помощи землякам. Сбор был невелик, но все-таки кое-что составлял.

В тот же день он отдал деньги казаху для покупки муки спецпереселенцам.

– Мы тоже помогаем чем можем, – жалобно говорил старик, – многих у себя приютили, потеснились маленько, последним делимся. Только вот и сами еле-еле живем… Да что поделаешь?!. Люди как люди… Что-то не так в этом мире… А за это, сынок, не волнуйся, – казах говорил о деньгах. – Куплю муки и раздам, как положено.

А через три года этот старик-казах теперь уже Самбиеву принес огромную посылку.

– Вот, Денсухар, твои земляки гостинцы передали, – говорил он, весело улыбаясь. – Полегло ваших здесь более половины, но те, что выжили, теперь все вынесут. Странный вы, шешены, и сильный народ. Порой даже тяжело вас понять. Однако вы надежны, крепкая дружба у вас.

Из заключения Самбиев освободился в начале 1947 года. До этого из переписки он узнал, что его близкие родственники умерли.

На относительной воле, в Кустанайской области Казахстана, в кругу земляков пришлось ему прожить чуть более полутора лет. Все это время он работал электриком в районном Доме культуры. Все было бы ничего, так вновь подвел его дерзкий язык.

Однажды устанавливал он радиоточку на местной автостанции. В песчаный грунт с трудом врыли шестиметровый деревянный столб, и Самбиев на скобах влез наверх и укреплял рупор. От движений электрика столб слегка покачивался.

– Слушай, мастер! – крикнул кто-то из толпы зевак, наблюдающих за неординарным событием, – а твой столб случайно не завалится?

– Нет, – не задумываясь, ответил Самбиев, – прежде рухнет Советская власть, чем этот столб.

На следующее утро его арестовали, более полугода вели следствие, потом за «антисоветскую агитацию», «подрыв советского строя и шпионаж» осудили Самбиева на десять лет. Все эти годы он строил железную дорогу до Воркуты.

И теперь, после всех скитаний, спустя ровно двадцать лет, он возвращался в родное село Ники-Хита, в родной дом. Год назад из Казахстана и Сибири вернулись из ссылки все чеченцы. Как они живут? Что нового в селе? Как его дом? Эти мысли одолевали теперь лежащего на молодой траве Денсухара Самбиева.

Опьяненный ароматом цветущей зелени, он дремал, полностью расслабившись, чувствуя под собой силу родной земли, вслушиваясь в дурманящий перезвон птиц. Солнце, слегка обжигая, грело не по годам состарившееся лицо. Рядом, в неглубокой глухой лощине легкий, освежающий ветерок с озорством играл молодыми листьями цветущей акации. На нарядном светло-зеленом дереве многочисленными гирляндами вылуплялись бело-розовые мотылькообразные созвездия цветов, наполняя всю округу запахом свежего меда и кислого козьего молока.

Не раз Самбиев мечтал об этом дне, представлял, как он будет бежать к родному дому. Однако теперь чем ближе он подходил к родовому очагу, тем тягостнее и тревожнее становилось на душе, непонятное беспокойство охватило его на самом последнем участке этого долгого, выстраданного пути домой. Он знал, что его никто не ждет, что все остались лежать в пустыне Казахстана. А что же с домом? Ведь у Самбиевых был самый красивый дом во всей округе. Красив он был не чем-то особенным, оригинальным. Типичный саманный дом, состоящий из трех комнат и длинной открытой веранды, смотрящей на восток. Прямо перед домом протекала небольшая, звонко журчащая, прозрачная речка Хумс.

Дом родители Самбиева построили так близко к пойме, что ступеньки веранды, выложенные из огромных валунов, спускались прямо к реке, из которой летом в детстве, вспоминал Денсухар, он сутками не вылезал.

А главным было то, что рядом с домом с северной стороны рос старый бук в несколько обхватов. Точнее и правильнее было бы сказать, что дом построили рядом с этим деревом. Крона у бука была широкой, куполообразной; многочисленные толстые ветви веером разбегались в разные стороны, в естественной борьбе пытаясь отвоевать место под солнцем для своих побегов. У основания могучие, илисто-зеленые корневища щупальцами разошлись по окружности ствола и многовековой хваткой вонзались в грунт благодатной почвы. Тот, кто мог самостоятельно залезть на древний бук, считался настоящим мужчиной.

«Неужели всего этого уже нет? – подумал Денсухар. – Неужели этот райский уголок, как и моя юная жизнь в кругу семьи, исчез в небытие? Неужели и его смогли уничтожить большевики?»

Эта мысль током прошибла тело Денсухара. Больше мучить себя он не мог. Впереди небольшой подъем по косогору – и перед ним должна раскрыться вся панорама родного села. Самбиев торопливо вскочил, подобрал брошенный рюкзак и резкой, кривой от хромоты походкой двинулся вверх. Взбираясь на вершину холма, он все больше и больше вытягивал шею. Когда он ступал на левую здоровую ногу, то становился чуть ли не на цыпочки, пытаясь разглядеть, что творится за гребнем хребта. И вдруг он краешком глаза увидел знакомую крону могучего бука. Вот она из-за хромоты исчезла и со следующим шагом появилась вновь, уже явственнее и величавее. Самбиев закричал в бешеном восторге и бросился, задыхаясь, вверх. Он был так возбужден, что не увидел, как навстречу ему из-за гребня показалась лошадиная морда, а за ней рессорная бричка.

– О, Денсухар! Салам аллейкум, – омрачил радость Самбиева гнусаво-тонкий голосок. – Ты откуда взялся и что орешь как резаный?

Самбиев застыл на месте. Вначале он стоял на здоровой ноге и радость возвращения не сходила с его лица, но как только он опустился на хромую ногу, лицо его исказилось, помрачнело.

– Во-аллейкум салам, – угрюмо ответил он, – не к добру, что я тебя первого встретил, Домба.

– Почему не к добру? – расплылись в улыбке губы Домбы Докуева. – Марша вогIийла11
  Марша вогIийла (чеч.) – приходи свободным


[Закрыть]
, дорогой Денсухар. А мы тебя только на днях вспоминали.

Докуев проворно соскочил с брички и, не отпуская вожжей, двинулся к односельчанину. Они торжественно, даже несколько важно обнялись. Домба, оглядывая поношенный вид Самбиева, о чем-то еще расспрашивал, но пришелец не слушал, а все вглядывался в игрушечные строения раскинувшего вдоль поймы реки села, прижатого к густому горному лесу.

– Слушай, Домба, а что это за флаг над моим домом? – удивленно спросил Самбиев.

– Какой флаг? – переспросил Докуев, также оборачиваясь в сторону села. – А-а, ты ведь ничего не знаешь. В твоем доме теперь сельсовет, а флаг – знак власти.

– Какой сельсовет?! Какая власть?! – вскричал Самбиев.

– Не кричи, не кричи, Денсухар, – еще тоньше стал голос Докуева, – ты и так постоянно страдаешь из-за своего языка.

– Ты мой язык не трожь, – злобно перебил Самбиев, и, отстранив его, он кривой походкой поспешил в село.

– Стой, ненормальный, стой, – вскричал Домба, вскакивая на свою бричку и разворачивая коня. – Давай я хоть тебя подвезу, а то негоже такому как ты человеку после стольких лет разлуки пешком входить в село, – то ли с иронией, то ли всерьез говорил он.

– Отвяжись, – огрызнулся Самбиев. – Буду я на твоей кляче еще ездить.

– Зря ты горячишься, Денси, – ласково вымолвил Домба имя, которым в детстве сверстники называли Самбиева. – А конь этот в селе только один, да и этот государственный… Не те времена нынче. Ты ведь сам все лучше меня знаешь.

– А почему этот конь государственный у тебя? – прошипел зло Самбиев.

– Я председатель сельсовета.

Денсухар резко остановился, исподлобья уперся в глаза односельчанина, даже где-то дальнего родственника.

– Ну, раз такое дело, то почему бы и не поехать с тобой, – уже примирительно проговорил он, тяжело влезая на бричку. – Только вот где я жить теперь буду?

– Разберемся, под небом тебя не бросим, – вновь важная гнусавость появилась в голосе Докуева. – Давай рюкзак. Ой, что он такой тяжелый? Бутылки, что ли? Хм, у меня тоже под сиденьем тайник, так что, погуляем?

Он дернул поводья, и бричка, качаясь на частых ухабинах, понеслась в Ники-Хита.

Некоторое время молчали, искоса оглядывая друг друга. Взгляд Денсухара невольно остановился на холеных руках Докуева.

– А как ты умудрился стать председателем сельсовета? – нарушил тягостное молчание Самбиев.

– Назначили, – слегка дергая вожжи, вполголоса ответил Домба.

– А ты что, грамотный, что ли?

– Хм, – ухмыльнулся председатель. – Пока ты сидел, мы как-то учились.

– Правильно, пока я служил, воевал и отсиживал за тебя, ты здесь жирел да грамоту изучал. – Денсухар уперся колючим взглядом в выбритое лицо Докуева. – Ты мне лучше скажи, как это ты умудрился от армии увильнуть? А?

Самбиев локтем резко ткнул Докуева в бок, ядовитая улыбка застыла на его губах.

– Не служил, значит, по здоровью не мог. Что это ты стал старое вспоминать?

– Это не старое, а живое. Я ведь знаю, что ты в паспорте дату рождения поменял, а потом всю войну до выселения по горам шастал, а теперь в председатели вылез.

– Но-но-но, – не на шутку возмутился Докуев, – ты что это несешь?

Злая решимость появилась на лице председателя сельсовета. Однако битый по-всякому Самбиев знал, как себя вести, он еще шире улыбнулся, обнажив припухшие темно-бордовые болезненные десны и редкие, покрытые табачной гарью и кариесом, искривленные зубы. Он придвинулся ближе и, как будто их могли подслушать, на ухо по-змеиному прошипел:

– Я ведь все знаю… Знаю, как тебя в Казахстане за воровство посадили и почему-то быстро выпустили… Все знаю… Знаю, какой ты податливый и паскудный. С детства знаю… Почему, ты думаешь, твоих подельников всех засадили, а тебя, главного, пожурили и выпустили? Заложил всех и обязательства о верности подписал. Ха-ха-ха.

От смрадного запаха изо рта Самбиева и от этих мерзких слов Докуев весь сжался, со страхом пытаясь отодвинуться подальше.

– Что ты морщишься, мерзавец, ведь ты наших братьев заложил? – еще больше напирал Самбиев, только теперь на лице его горела злая решимость.

– Ты что несешь, ненормальный? – вскричал пискляво Докуев; страх и удивление появились в его расширенных глазах. – Я к тебе с добром, а ты… дрянь неблагодарная, – в его нежных руках судорожно затряслись вожжи. – А ну слезай, иди вон.

И Докуев локтем, брезгливо, несильно стал выталкивать пришельца.

– Иди отсюда, пошел прочь, снова тебя засадить надо, – громче стал возмущаться он, останавливая коня, – слезай, кому говорю, – тяжело задышал Домба.

Вновь на лице Самбиева застыла отвратительная улыбка, еще больше грудью он навалился на председателя сельсовета, нахально, с силой отстраняя его локоть, и снова прошипел на ухо:

– Я специально прислан твоими подельниками, не хотел я с этого жизнь на свободе начинать, но раз ты сам в руки первый попался – ничего не поделаешь, придется слово держать, и какая мне и тебе разница – сегодня или завтра. Мне все равно терять нечего… Стукач.

Докуев весь сжался, он внутренне кипел и готовился к взрыву, к яростному отпору, но в это время что-то острое, твердое, страшное с силой и болью уперлось и, казалось, вонзилось ему в бок.

– Не дергайся, – уже совсем другим, твердым и жестким, голосом приказал Самбиев. – Трогай коня, и вон там заворачивай в лес, к нашему роднику.

…В поздних сумерках, когда на западе небосклон только чуть рдел и сельчане, измотавшись от колхозных забот, разошлись по своим жилищам, в Ники-Хита влетела бричка председателя сельсовета. Вожжи были в руках Самбиева, он часто бил плетью коня, а рядом, пьяно свесив голову, размахивая руками, пел неприличную песню Докуев.

– Самбиев Денсухар вернулся, – полетела молва по селу.

– Ко мне во двор, – повелевал Докуев. – Накрывай стол, жена, мой друг детства вернулся. Собирай ловзар22
  1 Ловзар (чеч.) – игрища, праздник, свадьба


[Закрыть]
.

Село зашевелилось, загудело. Где-то заиграла гармошка, ей в такт забил барабан. Народ хлынул к дому председателя. Во дворе Докуева в бешеном темпе гарцевали лезгинку…

Денсухар давно уже спал в специально отведенной для него комнате, а жена Домбы, длинная и худющая Алпату, все еще ворчала на лежащего, уткнувшись в стенку, пьяного мужа.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15