Григорий Канович.

Свечи на ветру



скачать книгу бесплатно

После того как доктор Иохельсон разрешил мне встать с кровати, я почувствовал себя в детской, как в тюрьме. Стоило только Шимену уйти в школу, как Юзефа запирала на ключ комнату, чтобы мне, не дай Бог, не вздумалось бегать по дому и тревожить покой докторши. Докторша была женщина молчаливая, неприветливая, почти не выходила из дому, сидела в гостиной, читала книжки или играла на пианино. Пианино я никогда в жизни не видел, и, когда Шимен показал мне его, я ужасно удивился, как будто увидел чудо. Куда до него скрипке, кларнету или даже барабану! Но пианино – чудо для одного человека, его на свадьбу не прихватишь, во дворе на нем не сыграешь, а кларнет и скрипка – чудо для всех.

Я подходил к окну детской, смотрел на ожившие яблони, на костельные часы, показывавшие все годы одно и то же время, следил за весенними облаками, спешившими Бог весть куда, и думал о том, что делать, когда выздоровлю.

И тут мне в голову пришла замечательная мысль. А что, если попроситься в ученики к свадебному музыканту Лейзеру? Лейзер не откажет, надо только достать скрипку или кларнет. С дудочкой, сделанной из бересты, к нему не явишься, прогонит.

– Послушай, Шимен, – сказал я, когда сын доктора пришел из школы, – у тебя есть скрипка?

– Есть. А что?

– Ты играешь на ней?

– Нет.

– Тогда продай.

– А у тебя нет денег.

– А я достану.

– А зачем тебе скрипка?

– Нужна.

– Сперва скажи – зачем?

– Хочу пойти в ученики к свадебному музыканту Лейзеру. Без скрипки он меня не возьмет.

– Не могу. Мама рассердится.

Каково же было мое удивление, когда назавтра пришла Юзефа и, вытирая о подол свои короткопалые, не знающие усталости руки, сказала:

– Пана зовет хозяйка.

Я спустился в гостиную, и сердце у меня заколотилось, как костельный колокол – на все местечко. В гостиной никого не было. Я стоял у софы и разглядывал снимки на стенах. На самой большой фотографии был снят старик в ермолке, видать отец докторши. Пышная борода украшала его лицо, и казалось, вот-вот, как зелень из-под земли, пробьется из-под стекла рамки.

– Шимен рассказал мне о твоей просьбе, – услышал я женский голос и обернулся. Докторша стояла в дверях, и ее неприветливое лицо светилось тусклой улыбкой.

Колокол вдруг замолк, и в сердце стало тихо и пусто.

– У тебя есть слух? – спросила жена Иохельсона и села за пианино.

– Слух у меня есть. Слух мне не нужен, – пробормотал я, глядя ей в спину.

– Проверим, – сказала докторша и добавила: – Повторяй за мной! – Докторша ударила по клавишам. Так ударяет крылом по воде потревоженная дикая утка. – До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до… Повторяй за мной! – До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до…

Я не понимал, зачем ей понадобилось, чтобы я передразнивал пианино, но я разевал рот и, задыхаясь от старательности и ожидания, выводил:

– До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до…

– Еще раз. Не спеши.

– До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до.

Борода старика пробилась из-под стекла рамки и запрудила половину стены.

А может, у меня от напряжения просто рябило в глазах или луч солнца переливался на стекле и разбрызгивал во все стороны жесткие, с проседью волосы…

– Недурно, – сказала докторша. Видно, ей наскучило одной в доме и она решила развлечься. Скрипку мне все равно никто не продаст. Она, наверно, куплена стариком для его единственного внука Шимена и плачены за нее большие деньги.

– Слух у тебя есть. – Докторша улыбнулась той же тусклой улыбкой. – Будет у тебя и скрипка.

Мне почудилось, будто старик на снимке навострил свои большие уши и поморщился.

– Может, ты со временем станешь вторым Хейфецем…

– Кем? – Я не знал ни первого Хейфеца, ни второго, ни десятого.

– Хейфецем. Великим музыкантом, – пояснила жена Иохельсона.

– А как же Шимен?

– Шимен останется Иохельсоном. – Улыбка снова скользнула по ее неприветливому лицу и тут же погасла, как будто боялась света. Моя бабушка тоже улыбалась, только в темноте. При свете она ходила мрачнее тучи.

– Береги ее, – сказала докторша. – Она еще почти новая. Может, когда-нибудь приедешь в Америку и я услышу твою игру. – Она направилась к шкафу, вынула из ящика скрипку и понесла на руках, как младенца из яслей.

– Но у меня нет денег, – сказал я.

– За скрипку заплачено, – сказала докторша.

– Заплачено? – удивился я. – Неужели Иосиф?..

– Какой Иосиф?

– Мой опекун. Могильщик.

– Нет, – промолвила докторша. – За нее заплатил мой отец, – она взглянула на старика в рамке. – Грех, когда скрипка пылится.

Докторша замолкла, а я стоял и недоуменно смотрел то на нее, то на старика в рамке, не отваживаясь сделать шаг. Мне казалось, будто жена Иохельсона закричит: «Держите вора!», прибежит Юзефа, заломит мне руки, отнимет скрипку, свяжет бельевой веревкой, крикнет нашего местечкового полицейского, и тогда уж мне приюта не миновать.

– Иди, – сказала докторша.

Я поклонился низко, как бабушка кланялась раввину, когда принимала у него из рук плату за гуся.

– Ну, вот, – сказала мать Шимена, – кланяться ты уже умеешь. Остается только научиться играть.

– Лейзер меня научит.

– Лейзер играл как Бог, – сказала докторша. – Его скрипка источала мед. Но пальцы его засохли, как ветки. Я слышала, будто он сечет их хворостиной.

– Сечет пальцы?

– Сечет и приговаривает: «Я вас заставлю, лодыри, работать. Заставлю». В прошлом году он приходил к нам и показывал их доктору. Иди, и да поможет тебе Бог.


Свадебный музыкант Лейзер нагнулся, опустил седую голову в ведро и, как усталая лошадь, стал прихлебывать студеную колодезную воду.

Я подождал, пока он напьется, и сказал:

– Здравствуйте.

Лейзер не ответил. Он даже не повернулся в мою сторону, вытер о рукав мокрые губы и неторопливо зашагал к избе.

– Здравствуйте, – снова сказал я, и снова Лейзер ничего не ответил.

Я последовал за ним, вошел через распахнутые двери в избу и остановился на пороге, как нищий.

– Если тебе, кроме «здравствуйте», нечего сказать, то до свиданья, – проворчал Лейзер.

– Я пришел, чтобы вы меня научили… – пролопотал я, сжимая под мышкой подаренную скрипку.

– Чему научили? – спросил Лейзер.

– Играть на скрипке, – выпалил я.

– Скажи пожалуйста! – Лейзер сел за стол и стал жевать черствую краюху хлеба. – Играть на скрипке?

– Я согласен играть даром, – объяснил я.

– Скажи пожалуйста! Согласен играть даром? – Лейзер похрустел краюхой и покосился на футляр. – Да ты всю жизнь, голубчик, проживешь даром… Как я… Как твоя бабушка, царствие ей небесное… Как весь род людской.

Мне не было никакого дела до всего людского рода, но я не стал спорить с Лейзером и злить его. Он, видно, и так был в дурном расположении духа.

– Надо было попроситься в ученики раньше, – сказал Лейзер. – Лет эдак двадцать назад.

– Но меня тогда еще на свете не было.

– Зато был я, – сказал Лейзер. – И все учителя были живы. – Он положил на стол руки и посмотрел на свои пальцы. – А теперь они, голубчик, почили в бозе.

– Кто?

– Мои пальцы. Все десять учителей.

В избе стало тихо. Только слышно было, как хрустит под желтыми зубами Лейзера краюха, и хруст ее во мне отзывался непонятным страхом и болью.

– А ну-ка, покажи мне свою бандуру.

Я протянул Лейзеру футляр. Он вынул скрипку, осмотрел ее и бросил:

– Доктор подарил?

– Докторша.

– Я у них на свадьбе играл, – вспомнил Лейзер. – Старик Левин, отец невесты, одолжил мне на вечер свою скрипку.

– Выходит, она старая?

– Скрипки, голубчик, не люди. Скрипки не стареют. Вот говорят, где-то в Германии или в Австрии есть такая, которой три с половиной тысячи лет, а звук у нее, что твой мед.

– Неужели? – усомнился я.

– Говорят, будто сам царь Соломон вместе со своими женами ее слушал. А еще говорят, будто первым скрипачом у него был старец слепец с молодыми, как у юноши, пальцами, и слухом горлицы. Господь Бог даровал его рукам и ушам вечную молодость, а все остальные члены состарил. Никто с ним не мог сравниться ни в Иудее, ни в Египте. Когда вороны, предвестницы зла, пролетали над ним, они сгорали в воздухе и пепел их носился над шатрами.

– А отчего они, реб Лейзер, сгорали?

– От его игры. Она испепеляла зло, ибо была сильной и жаркой как пламень… Жаль, голубчик, но ты пришел ко мне после похорон…

– Чьих похорон?

– Я же сказал: моих пальцев. Разве ты не слышал, что у каждой вещи на свете есть свое кладбище?

– Не слышал.

– А еще собираешься стать свадебным музыкантом. Музыканты, голубчик, хоронят свои пальцы в карманах или в волосах на затылке.

– Но ваши пальцы, реб Лейзер, живы.

– Нет, нет… На их похоронах было столько народу, сколько на других никогда не будет. Со всей Литвы – да что там Литвы! – со всей Польши и даже Германии пришли женихи и невесты, тещи и тести, свекры и свекрови, сваты и сватьи, твоя бабушка и дедушка тоже были. Я ведь и на их свадьбе играл. Раввины произносили по моим пальцам поминальную молитву, и слезы текли у них из праведных глаз. Я, наверно, кажусь тебе сумасшедшим? – просипел Лейзер, и я отвел в сторону взгляд, потому что мог себя и впрямь выдать. – Я не могу научить тебя играть. Ты сам научишься. Меня тоже никто не учил. Я взял однажды скрипку, приставил ее к плечу и заиграл. Может, Господь Бог смилостивится, и ты станешь таким, как тот слепец, и все евреи будут наперебой приглашать тебя на свои веселья, и даже цари вместе с женами…

Я уже почти не сомневался, что свадебный музыкант Лейзер то ли от старости, то ли от одиночества повредился в рассудке. Шутка сказать – прожить всю жизнь бобылем, без жены, без детей, и даже кошки.

– Я могу тебя научить только тому, чего музыкант не должен делать, – продолжал Лейзер.

– А чего он не должен делать?

– Во-первых, не должен завидовать другому. Разве деревья завидуют друг другу? Каждое растет и шелестит своими листьями. А чей шелест более приятен Господу, не их забота.

Голос его звучал устало, как будто Лейзер говорил не мне, а кому-то другому, невидимому, единственно близкому, давно привыкшему к его мудреным речам, одиночеству и причудам. Я слушал Лейзера безропотно, как стены его избы, как старинный приземистый комод, как черствая краюха хлеба на столе, не смея его перебивать и едва дыша своими только что оправившимися от воспаления легкими.

– Во-вторых, – Лейзер хрустнул пальцами, – музыкант не должен делить любовь между музыкой и женщиной, ибо обе они ревнивицы и на половину не согласны. И в-третьих, тот, кто играет, не может быть пьяницей. Моль ест платье, а брага – душу. Плохо, очень плохо, когда скрипка плачет пьяными слезами. Ты меня понял, голубчик?

– Понял, – сказал я неуверенно. – У меня не будет женщины.

– Не зарекайся, – пробормотал Лейзер.

– И пьяницей я не буду.

– Может быть, может быть… – Лейзер встал, подошел к комоду и сказал: – Иди сюда. Я покажу тебе свою скрипку.

Я приблизился, и свадебный музыкант Лейзер открыл скрипучую дверцу комода.

– Я держу ее взаперти, – объяснил Лейзер. – Если ты догадаешься – почему, из тебя получится славный музыкант.

– Чтоб ее не украли, – сказал я.

– Нет, нет. У меня уже никто ничего не может украсть.

Скрипка лежала на дне ящика, как в гробу, без футляра, с туго натянутыми струнами. Тут же покоился смычок, легкий, почти невесомый, который Лейзер брал двумя пальцами и заставлял летать над скрипкой, над чужим весельем и над крышами.

– Не можешь угадать? – подстегнул меня Лейзер.

– Не могу, – признался я.

– Я запираю ее, чтобы она не сбежала.

– Куда?

– На чью-нибудь свадьбу. У нее ведь еще столько сил! Я вижу, ты мне не веришь. Где это слыхано, чтобы скрипка сбежала! Ведь она не кошка, не собака, не жена.

– Не собака, – повторил я.

– Однажды она уже пыталась улепетнуть, но я был начеку и поймал ее. Вон там, за порогом… Было тихо, светила луна. Где-то стонал кларнет, ухал барабан. Она услышала и пустилась из хаты. С тех пор я ее и запираю. Но когда-нибудь моя скрипка все равно меня перехитрит. Перехитришь меня, голубушка? – обратился Лейзер к скрипке. – Не отвечает. Видно, тебя стесняется. Не стесняйся, голубушка. Этот сорванец хочет стать свадебным музыкантом. Скажи ему всю правду, без утайки.

Лейзер пробормотал еще что-то, но я уже не слышал. От его бессвязного бормотания я вдруг весь облился потом. Он струился у меня по лбу, стекал на брови, на веки, а щеки пылали как раскаленный утюг, и мне хотелось окунуть голову в студеную воду и держать ее в ведре до тех пор, пока голова не остынет.

Я, наверно, так и поступил бы, если бы в избу не ввалился мой опекун могильщик Иосиф.

– Я все местечко облазил, – сказал Иосиф. – А ты, оказывается, вон где…

– Тебя никто не звал, – осадил его Лейзер. – Ступай отсюда, ворон.

– Шутник ты, Лейзер, шутник… Музыканты все шутники, – объяснил он мне и добавил: – Пошли, Даниил!

– Иди, иди, – сказал Лейзер. – Он тебя научит мертвых зарывать. На кой черт тебе смычок, если на свете есть лопата?

– Я не буду могильщиком, – сказал я. – Вы меня не заставите.

– Прощай, Лейзер, – пробасил могильщик. – И больше не своди ребенка с пути истинного.

– С пути истинного? – усмехнулся свадебный музыкант. – Есть проселки, большаки, шоссе, а пути истинного нет. Нет и не будет. И не должно быть, ибо путь истинный самый короткий и никуда он, ворон, не ведет.

Он опустился на табурет и снова принялся хрустеть черствой краюхой хлеба.

– У Лейзера не все дома, – сказал во дворе Иосиф и покрутил пальцем у виска. – Его отец, царствие ему небесное, тоже был полоумный. В моряки пошел, на пароход нанялся. Нормальному еврею на море нечего делать.

– А на земле?

– Что на земле? – не сообразил Иосиф.

– Что ему делать на земле?

– Детей и деньги, – улыбнулся Иосиф.

– А если человек не хочет ни детей, ни денег, что тогда ему делать?

На Пасху скончался мой первый учитель господин Арон Дамский. Как я и думал, протянул он после паралича недолго. Закрылись его хитрые глаза, успокоились неугомонные руки, а бесчисленные носовые платки сухопарая Рохэ смочила своими слезами.

На второй день Пасхи ни свет ни заря на кладбище прибежал старший подмастерье Лейбеле Паровозник, постучался в ставню, разбудил Иосифа и, глядя на его заспанное, примятое снами лицо, сказал: – Хозяйка прислала задаток. – Он вытащил из кармана две серебряные монеты, протянул их моему опекуну и добавил: – Рохэ просила выбрать для него место.

– У меня все места хороши. – Иосиф спрятал за пазуху монеты и поплелся из хаты на кладбище. – Положим его рядом с Исааком Файнблюмом.

– Только не с Файнблюмом, – запротестовал Лейбеле Паровозник. – Не любили они друг друга. Как псы цапались.

– Помирятся, – сказал мой опекун.

– Нет. Только не с Файнблюмом.

– Тогда положим его возле Енты Аронсон.

– А где же ляжет Рохэ? – заметил Лейбеле Паровозник. – Не может же господин Дамский лежать сразу с двумя женщинами.

– Послушай, Паровозник, на? тебе задаток… и не морочь мне голову. Может, реб Арона вообще не трогать? Пусть себе лежит дома.

Солнце позолотило кладбищенские сосны, редкие, с обрубленными ветками, и даже вороны под его лучами казались жар-птицами со сверкающим и нежным оперением.

Мой опекун и Лейбеле Паровозник долго бродили по кладбищу, останавливались то в одном, то в другом месте, судили, рядили, но так ничего и не решили.

– Пусть Рохэ сама придет. Ты меня, Паровозник, замучил, – не выдержал Иосиф.

Мне было странно, почему они торгуются из-за места, как будто не все равно, под каким кустом, на каком клочке земли зароют моего первого учителя господина Арона Дамского, на солнце ли, в тени ли. Я отстал от Иосифа и побрел на могилу бабушки, прислонился к сосне, уставился на бугорок, на голое надгробие, и мной внезапно овладело желание вылепить базар, корзину с желтым глиняным гусем и старуху, щупающую его своими недобрыми руками.

Я вернулся в хату, взял ведерко и отправился в овраг за глиной.

В овраге было еще сыро. То тут, то там догнивали прошлогодние листья, и сладковатый запах тления плыл в прогретом воздухе, уступая место запаху лопающихся почек, перистых весенних облаков, подожженных лучами осмелевшего солнца.

Я замесил глину и первым делом принялся лепить бабушку и гуся. Бабушка долго не получалась, а гусь вышел сразу – заносчивый, длинношеий, с багровыми лапками. С базаром я справился быстро. Особенно легко мне дались телеги. Я сорвал несколько листьев, устлал ими дно возов и поставил их сушить на солнце. Оно припекало все сильнее, и вскоре бабушка, гусь и базар высохли.

– Даниил! – послышался голос Иосифа. – Где ты запропастился? Даниил!

Я не отзывался.

Завтра, думал я, попробую вылепить деда. Пусть и он стоит на надгробном камне. Они как-никак с бабушкой прожили без малого пятьдесят лет. И кошку бы не забыть, ее любимицу и собеседницу? А если хватит на надгробии места, кое-кого можно привести и в гости. Например, моего первого учителя господина Арона Дамского. Погостит денек и вернется на свою могилу. Перенести глиняного парикмахера – сущий пустяк. Только бы Рохэ договорилась с Иосифом насчет места.

– Завтракать пора, – подошел к могиле Иосиф. – Картошка стынет.

– Пусть стынет, – сказал я.

Мой опекун оглядел бабушкину могилу, насупился и прохрипел:

– На надгробия гадишь?

– Я не гажу. Разве вы не видите?

– Что?

– Это бабушка.

– Ишь ты, – посветлел могильщик. – Похожа! Особенно нос.

– А это гусь.

– Ишь ты… – Иосиф вперил взгляд в фигурку. – А почему он такой?

– Какой?

– Желтый. Гуси бывают белые или серые.

– А он ощипанный, – сказал я.

– Ощипанный? И впрямь ощипанный, – обрадовался Иосиф. – Ай да Даниил! Ай да хват! Может, ты и меня изобразить можешь?

– Вы не мертвый.

– А ты что, только мертвых лепишь?

– Живых лепить неинтересно.

– Почему?

– Живые обижаются.

– Чудной ты, Даниил. – Могильщик снова покосился на надгробие и сказал: – Картошка стынет.

Мы сидели с Иосифом за столом и, обжигаясь, ели рассыпчатую картошку, макая ее в густой селедочный рассол! За окном неистово каркали вороны, и от их карканья подрагивали стекла. А может, ветер раскачивал ставню… Если бы не вороны, на кладбище еще можно было бы жить.

Я вспомнил рассказ свадебного музыканта Лейзера. Вот бы научиться играть так, чтобы они сгорали в воздухе и пепел их носился над шатрами.

– Ты знаешь, Даниил, – неожиданно сказал Иосиф, – у меня есть деньги. Слышишь?

– Слышу.

– Когда-то я хотел купить себе ногу.

– Почему же вы ее не купили?

– То была особенная нога. Из кожи и железа. Только ехать надо было за ней аж в Америку. Может быть, я бы и махнул туда, да жаль было расставаться.

– С кем?

– С кладбищем… – Иосиф обмакнул в селедочный рассол картофелину, надкусил ее и продолжал: – Может, отвести тебя в город?

– К отцу?

– Город – не местечко. Каких там только мастеров нет! Подучишься, вернешься обратно и будешь на католическом кладбище ангелов лепить. За ангелов, малыш, недурно платят.

Он глянул на меня в упор, ожидая ответа, а я сконфуженно опустил голову, вперил взгляд в тарелку, и в рассоле тускло и искаженно отразилось мое лицо, колыхнулось и исчезло. От неожиданной доброты Иосифа у меня перехватило дыхание, я закашлялся, и могильщик догадался о моей растерянности.

– Подожду, пока отец вернется, – сказал я Иосифу.

– Как знаешь, малыш, как знаешь, – сказал он равнодушно, но его морщины сбежались к переносице и в коричневых глазах, прикрытых твердыми, как кора, веками, затеплилась благодарность. Уж очень не хотелось ему остаться одному с мертвецами.

– В четверг поедешь за своим первым учителем, – сообщил он. – Я буду яму рыть, а ты его привезешь. Вот тебе монета.

– Не надо, – воспротивился я.

– Ты сейчас имеешь право на половину заработка!

– Я похороню своего учителя даром, – сказал я и оттолкнул денежку.


Странный нрав был у лошади Иосифа. Могильщик мог ее оставить в другом городе или местечке, она отовсюду возвращалась назад, на кладбище. Пытался Иосиф ее продать, даже покупателя нашел, балагулу Цодика, но пришлось вернуть все денежки до последнего цента. Как только Цодик на минуту оставлял кладбищенскую клячу без присмотра, она трогалась с места и понуро плелась со всем грузом – будь то пшеница или песок, яблоки или мука – на кладбище.

Я стоял внизу, у парикмахерской моего первого учителя господина Арона Дамского, и сторожил нашу клячу, чтобы она, не приведи Господь, не вздумала сорваться с привязи и направиться порожняком к месту вечного упокоения. Не понесешь же в такую даль господина Арона Дамского на руках…

Первым со второго этажа слетел старший подмастерье Лейбеле Паровозник. Он тащил с собой три огромных пуховых подушки.

– Хозяйка против вашей соломы, – затрещал Лейбеле.

– Против чего?

– Она говорит, что господин Дамский никогда не лежал на соломе и в последний свой день тоже не ляжет.

Старший подмастерье Лейбеле Паровозник сбил подушки и выстелил дно телеги.

– Моя бабушка их набивала, – похвастался я.

Лейбеле вдруг забрался на телегу, растянулся во весь рост и объявил:

– Мягко.

– Слезай. Не то мне достанется от Иосифа.

Старший подмастерье Лейбеле Паровозник нехотя соскочил с телеги и уставился на окна дома.

– Ну чего они возятся? Видно, Рохэ снова упала в обморок. Ну сколько можно падать! Парикмахерская третий день на замке.

– Кому она теперь достанется? – спросил я у Лейбеле.

– Как кому? Мне. Я женюсь на ней.

– На парикмахерской?

– На Рохэ.

– Но она же старая…

– Тем лучше, – сказал старший подмастерье Лейбеле Паровозник и хмыкнул.

Наконец из открытой двери дома на улицу прорвался плач, и я понял, что бывшие клиенты моего первого учителя господина Арона Дамского подняли его, застывшего на необтесанной погребальной доске, и понесли вниз к телеге. Рохэ была вся в черном. Она шла шатаясь, не видя перед собой ни улицы, ни лошади, ни солнца. Мужчины погрузили завернутое в саван тело, и Лейбеле Паровозник скомандовал:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41