Камилла Пэган.

Жизнь и другие смертельные номера



скачать книгу бесплатно

Camille Pag?n

LIFE AND OTHER NEAR-DEATH EXPERIENCES


© Бараш О., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

1

Все должно было свестись к обычному «Есть, молиться, умереть», но, честное слово, я не испорчу игру, если сразу скажу: все было совсем не так. Взять хотя бы мой диагноз: доктор Сандерс даже не смог себя заставить произнести это слово.

– Боюсь, она злокачественная, – сказал он, не вставая из-за стола.

– Злокачественная? – тупо переспросила я. День выдался нелегкий, и я с трудом уговорила босса отпустить меня с работы пораньше, хотя позвонившая мне медсестра сказала, что мне необходимо прийти к доктору Сандерсу именно сегодня.

– Раковая, – сказал он, и его тонкие губы стали почти совсем невидимы.

– То есть, вы говорите, что у меня рак? – спросила я, желая, чтобы он наконец выразился ясно – ведь не это же, в самом деле, он имел в виду? Во всяком случае, перед тем как вырезать из моего живота опухоль размером с мяч для гольфа, он говорил, что это просто жировик. А операция – так, для профилактики.

– Мгм. Боюсь, что да. – Он опасливо поглядывал в бумажку, которую держал в руке, словно речь не шла о жизни и смерти.

– Не… не понимаю, – сказала я.

– Элизабет, – произнес он, наклоняясь, чтобы коснуться моей руки, которую я тут же отдернула, потому что не выношу, когда вторгаются в мое личное пространство, не говоря уж о том, что он с помощью языка тела практически сообщил мне, что я не жилец. – У вас подкожная панникулитоподобная Т-клеточная лимфома. Это исключительно редкая форма рака, и встречается она обычно у людей от тридцати до сорока лет, как вы. Боюсь, она агрессивна. Вам нужно…

Примерно с этого места я перестала слушать, и в моей голове начал прокручиваться молниеносный вариант модели Кюблер-Росс[1]1
  Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004) – американский психолог швейцарского происхождения, создательница концепции психологической помощи умирающим больным и исследовательница околосмертных переживаний.


[Закрыть]
. Отрицание: никто не называет меня Элизабет, меня зовут Либби. Злость: а сам говорил, что опухоль безвредна! Он у меня еще спасибо скажет за то, что платил бешеные деньги за страховку от медицинской халатности. Торг: если я приму участие в марафоне в пользу сирот, больных раком, то не только останусь жива, а буду иметь такой оглушительный успех, что сама Опра[2]2
  Имеется в виду Опра Гэйл Уинфри – американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри».


[Закрыть]
будет рекламировать мои мемуары.

Я стану основательницей целого движения: пробеги, собирающие средства на лечение, для повышения осведомленности – резиновые повязки на запястьях, бирюзового цвета, который станет национальным цветом этой… как там называется моя опухоль? Депрессия: я не побегу марафон, потому что не умею бегать. Я даже зарядки не делаю, поэтому мой организм и пронизан быстро множащимися болезнетворными спорами. До сорока не дотяну. Принятие: увы, принятие в моем исполнении выглядело точно так же, как депрессия.

Я умру. Как моя мать.

Доктор Сандерс продолжал бормотать, не замечая, что я смотрю сквозь него.

– Значит, химия. Я бы хотел, чтобы вы…

– Нет, – сказала я.

– Что значит «нет»? Элизабет, единственный шанс сохранить жизнь – это постараться подавить болезнь как можно быстрее и эффективнее. Понимаю, что вам известны худшие исходы химиотерапии, но в настоящее время лечение вполне возможно, особенно для лимфом. И позвольте сказать: лучше испытывать трудности, связанные с лечением, чем… не лечиться вообще.

– Я не намерена проходить никаких курсов, – сказала я. – Ни химии, ни облучения, ничего. Сколько я протяну без них?

– Прошу прощения?

– Вам есть за что просить прощение: вы мне огласили смертный приговор. Так сколько я проживу без лечения?

Он выглядел растерянным.

– Я должен провести компьютерную томографию, чтобы понять, нет ли метастазов, но учитывая клеточную активность вашей опухоли… э-э, прогноз будет от шести месяцев до… ну, трудно сказать. Хотя, конечно, бывали и благоприятные случаи…

– Ну ладно, – сказала я, хватая свою сумку со спинки стула. – Я на связи.

– Элизабет! Я бы хотел, чтобы вы сходили на консультацию…

Я вышла, не дослушав до конца, со вкусом холодных металлических монет во рту, будто я уже согласилась на химию и в мою кровь уже начали вливать жидкую отраву. Онкологи, медсестры, радиологи, специалисты по паллиативному лечению: слишком хорошо я знала эту раковую повседневность, и она меня не интересовала. Ни капли. Мой брат-близнец Пол однажды сказал мне, что одно дело – здоровый протест, а совсем другое – страна Либби-Ленд. По его теории люди, чтобы продолжать жить, должны игнорировать реальность, по крайней мере большую ее часть. Иначе все ужасы – детское рабство, войны, пестициды, напиханные в каждый кусок того, что мы кладем себе в рот, знание того, что каждое утро, открыв глаза, ты на день приблизился к смерти, – будут угнетать так, что и с постели не встанешь. «Но в твоем мире, Либби, – говорил Пол, – существуют только котики, радуги и счастливые развязки. Это все очень мило, и, наверное, помогает тебе спокойно спать. Но иногда я за тебя беспокоюсь».

Я бы обиделась, не будь это Пол, который знал меня лучше, чем кто-либо другой – лучше, чем мой муж Том, лучше, может быть, чем я сама. И я тоже знала Пола лучше всех, знала и то, что он сам не в восторге от своей способности предсказывать катастрофы – пусть даже это делало его безотказно функционирующим высоконадежным механизмом, способным предсказать падение рынка и прочие беды. Мы с ним в этом смысле хорошо сочетались.

Поэтому будет не так просто сообщить ему, что, глядя, как мои котики какают по всей радуге, я свернула не туда и со всей дури въехала в глухой тупик.

Ускоренным шагом выходя из кабинета доктора Сандерса и идя к лифту, я поймала себя на том, что думаю о похоронах, что естественно, когда знаешь, что не задержишься в этом мире. За свою жизнь я только однажды была на похоронах и после этого поклялась себе, что больше никогда ни на одни не пойду.

Потому что те единственные были похоронами моей матери.

В возрасте десяти лет мы с Полом стеснялись держаться за руки на людях, поэтому мы притаились в уголке похоронного зала: он уцепился за край моего платья, а я сжимала рукой уголок его курточки. Мы видели, как отец с кем-то здоровался, кому-то кивал. То и дело к нам подходили, гладили по голове в знак сочувствия и спешили дальше, после чего обе стороны испытывали облегчение от сознания выполненного долга. Воздух был полон удушливого химического запаха. Прошла целая вечность, потом еще одна. Наконец кто-то мягко подтолкнул нас к середине зала, где лежало тело нашей матери.

Зал был убран, как маленькая часовня, нам велели сесть в первом ряду рядом с отцом и почти вплотную к гробу. Я помню, что не чувствовала ног, руки и лицо тоже онемели, а уши горели от понимания того, что все сидящие позади изо всех сил стараются, но не могут не пялиться на остатки нашей семьи.

Пастор занял свое место на возвышении и начал молиться, прося Бога принять «жену Филипа и мать Пола и Элизабет» в свой небесный чертог. У меня была другая просьба к главе Святой Троицы: я молилась, чтобы покалывание в онемевшем теле оказалось признаком серьезной болезни и чтобы я как можно скорее оказалась рядом с мамой. Я молила Бога, чтобы он вернул меня к ней – такой, какой она была до рака, когда с улыбкой, в которой не было боли, брала меня за руку, – потому что мне хотелось одного: быть вместе с ней.

Отец сказал какие-то слова. Потом еще кто-то что-то говорил – не помню, кто это был и что говорил. Наконец зал опустел, и Пол тянул меня за платье, все сильнее, показывая этим, что нам пора.

Гроб был открыт только частично, как будто ту половину маминого тела, которая в конце концов убила ее, нельзя было выставлять на обозрение. Я говорила себе, что если не буду смотреть прямо на нее, все это окажется неправдой, что весь этот ужас происходит с кем-то другим.

Даже теперь, после смерти, когда ее лицо было покрыто толстым слоем грима, щеки чрезмерно нарумянены и теперь провалились в тех местах, где были опухшими и растянутыми еще несколько дней назад в хосписе, она оставалась той, кто вытирал мне слезы, когда я нуждалась в утешении, и говорил мне, что будет любить меня вечно и даже еще дольше.

Она была чудесной. И теперь, когда я наклонилась, чтобы слегка дотронуться до нее в последний раз, я знала: что бы со мной потом ни случилось, ничего не будет так невыносимо, как это прощание.

Я думала, что отец отругает меня за это прикосновение, но он в первый раз за день перестал сдерживаться и плакал, стоя на коленях и не замечая своих детей.

Пол тоже плакал рядом со мной. Теперь он держал меня за руку, сжимая ее до боли. Я не сказала, чтобы он перестал. Мы только-только начали осознавать, что остались без матери и кроме друг друга у нас никого нет.


К моменту, когда мы с папой и Полом сели в машину и поехали на кладбище, я решила, что похорон с меня хватит до конца жизни. И почти сдержала обещание: когда умирали наши дальние родственники, или родители друзей, или коллеги, я посылала большие букеты и сбивчивые извинения за свое отсутствие.

Но когда двери лифта за кабинетом доктора Сандерса открылись и я вошла в металлическую кабину, падающую в вестибюль больницы, мне пришло в голову, что я не смогу сдержать клятву, данную двадцать четыре года назад. Я побываю еще на одних похоронах. На своих собственных.

2

Потом случилось вот что.

– Том! Том? – Я так отчаянно плакала, что линзы вывалились из глаз, и я не была уверена, что маячащее в кухне пятно – это мой муж.

Поток слез вырвался наружу, едва я вышла из кабинета доктора Сандерса; каким-то чудом мне удалось выбраться из больничных лабиринтов на Лейк-Шор-Драйв и поймать такси, не попав под автобус.

Около пяти вечера в понедельник понадобилось полчаса, чтобы доехать до нашего кондоминиума в Бактауне, и с каждой четвертью мили я становилась все рассеяннее.

Когда я представляла себе свою жизнь – крупным планом, в широкоэкранной версии – фильм кончался совсем не так. Мне еще нужно было выучить испанский, уйти с работы, посмотреть мир, может быть, усыновить одного-двух детей (забеременеть я не могла, почему – гинекологу еще только предстояло установить). А крупинки пепла в урне, которая будет стоять на нашем камине, который скоро станет камином Тома и только (всхлип!), предполагались лет в семьдесят, никак не в тридцать четыре.

– Семейные неурядицы? – спросил таксист, протягивая мне салфетку. Тут я зарыдала еще пуще, потому что моему любимому Тому предстоит узнать, что скоро он станет вдовцом.

Том! Такой любящий, такой отважный. Он не захочет, чтобы я видела его слезы, но я представляла, как однажды проснусь посреди ночи и обнаружу, что он тихо плачет перед компьютером (он страдал бессонницей и нередко засиживался до двух-трех часов ночи). Его мне было особенно жалко, а еще папу и Пола, ведь они уже пережили мамину смерть. Даже сейчас ее отсутствие ощущалось, как недавно утраченная конечность: все эти годы мы так и не научились смягчать или игнорировать фантомную боль.

– Либби? У тебя все в порядке? – Том кинулся ко мне, обнял за плечи. Слава богу, он дома. Том работал в небольшой архитектурной и градостроительной фирме, в которой не придерживались строго графика, поэтому он часто уходил из офиса в три-четыре часа, чтобы побродить по городу, а потом заканчивал работу вечером дома.

– Том! – провыла я. – Как это могло случиться?

– Либби… – опасливо произнес он и отпустил меня. Это застало меня врасплох: разве ему не полагается гладить меня по голове и утешать? – Ты все знаешь, да?

– Конечно, я все знаю! – У меня закружилась голова. Я-то знаю, а вот Том откуда? Разве у нас нет законов, запрещающих показывать чужую медицинскую карту без согласия пациента? Хотя я, конечно, записала его координаты в договоре о конфиденциальности, который заполнила перед операцией. Может быть, доктор Сандерс так всполошился, когда я сбежала из его кабинета, что решил предупредить Тома?

– О господи, – сказал он. – Я не хотел, чтобы ты узнала именно так. Это О’Рейли проболтался? – спросил он, имея в виду своего лучшего друга, которого, сколько я помню, называл исключительно по фамилии.

Откуда О’Рейли мог знать, что я умираю от рака? Я официально выказала недоумение. Утерла слезы рукавом жакета, порылась в ящике кухонного стола, где держала пару очков про запас. Накололась о ножницы, нащупала очки и водрузила на нос. Одной дужки не хватало, так что сидели они кривовато, да и не очень мне уже годились, но диоптрий хватало, чтобы я могла увидеть, что на лице Тома написано что-то вроде ужаса. У меня упало сердце: видимо, он не так отважен, как мне казалось. «Спокойствие, Либби, – приказала я себе. – Ты нужна Тому».

– Просто я ходил к этому новому психотерапевту… – сказал он.

К психотерапевту? Отлично. Я правда не думала, что Том из тех, кто ходит к мозгоправам, но, по крайней мере, это поможет ему пережить мою смерть.

– Либби, ты меня слышишь? – спросил он, неотрывно глядя на меня.

Я мигнула.

– Что? Нет. Что ты сказал?

– Вполне возможно, что я… гей.

У меня закружилась голова, я почувствовала, что стукнулась позвоночником о край холодной мраморной стойки.

– О боже, – сказала я, уцепившись за руку Тома.

– Либби, – произнес он, привлекая меня к себе, – мне так жаль. Ты в порядке?

– Я… я в полном порядке, – ответила я; я всегда так отвечаю на этот вопрос.

Том смотрел на меня глазами, полными непролитых слез.

– Спасибо, – робко произнес он. – Спасибо, что так говоришь. Ты ведь давно знала, правда? В глубине души.

До этого момента все, что он говорил, как-то не до конца доходило до меня. Теперь наконец дошло. Охренел он, что ли? Я знала, что из-за глобального потепления гибнут белые медведи, что население Китая несколько лет назад перевалило за миллиард и что в слове «контрстратегия» шесть согласных подряд. И при этом понятия не имела, что мой дружок детства, человек, которого я любила почти двадцать лет (двадцать лет!), испытывает сексуальное влечение к мужчинам.

– Нет, нет-нет, – сказала я, втягивая голову в плечи до полного исчезновения шеи, – об этой своей способности я узнала исключительно потому, что моя начальница Джеки всегда просит меня не делать так, выдав перед этим другую невероятную просьбу: «Либби, купи мне кремовое пятнистое покрывало из альпака в свой несуществующий обеденный перерыв и, пожалуйста, перестань фокусничать со своей шеей, а то ты похожа на черепаху, ладно?»

– Я же не говорю, что нашему браку конец, – говорил Том, крепко обнимая меня. – Я так люблю тебя, ты же знаешь. Просто… я пытаюсь понять, кто я. Я с этим боролся годами – Либби? Либби, что ты делаешь?

Я не готова была ответить на этот вопрос – высвободившись из его объятий, я обнаружила, что роюсь в другом ящике, где мы держали столовое серебро, которое по-прежнему блестело так же, как восемь лет назад, когда мы выбирали его для своей свадьбы. Я достала вилку и залюбовалась ею. Она так и сверкала в лучах люстры – извините, «световой скульптуры», на которую Том потратил целое состояние, хотя мы по-прежнему выплачивали его образовательный кредит.

– Да ничего, – сказала я и метнула вилку в его руку, которую он положил на мраморную стойку.

– О-о-ох! Зачем ты так делаешь? – взвыл он. Вилка упала на пол, так что не могла впиться глубоко, но Том прыгал по кухне и махал рукой, будто обжегся или, понимаете ли, укололся. – Я тебе изливаю душу, а ты втыкаешь в меня вилку, как в кусок мяса! Да что с тобой, Либби?

– Со мной? – я уставилась на него диким взглядом. Я чувствовала себя слегка плотоядной. – Что со мной?

Список того, «что со мной» значительно вырос за исключительно короткое время. Прежде мои проблемы сводились к неисправимо кудрявым волосам, заднице, не влезающей в идеальные во всех других отношениях брюки, и осознанию того, что, хотя я знаю свое дело, моя работа мне разонравилась с тех пор, как в офисе появился Буш-младший. Теперь я умираю от рака и хочу убить собственного мужа, которого, как выяснилось, привлекает набор хромосом, отличный от моего собственного.

– Ты всегда так поступаешь, – сообщила я.

Все еще баюкая свою руку, он сделал шаг назад.

– Как именно?

Я вновь почувствовала подступающее бешенство.

– Тянешь одеяло на себя!

Нет, я, конечно, сознавала, что его эскапада, испортившая мое великое откровение, – не совсем та проблема, о которой стоит думать, но остановиться уже не могла. Как будто дух Джеки, мастерицы затяжных скандалов, вселился в мое тело.

– И так всегда, Том! – визжала я; он смотрел на меня с ужасом. – Так всегда!

В старших классах Том снискал настоящую славу после огневого исполнения роли Кёрли в мюзикле «Оклахома!», в то время как я прозябала во втором составе как дублерша роли Лори, которую так ни разу и не сыграла и только из глубин хора сохла по Тому. Его сшитый на заказ свадебный костюм был гораздо элегантнее моего платья, и на церемонии все только об этом говорили. Если кто-нибудь и мог украсть эффект разорвавшейся бомбы, который должен был произвести мой диагноз, то только Том.

Теперь все понятно, понятно! Мюзиклы? Дизайнерский костюм? Ну конечно, Либби, давно следовало понять, что твой муж вовсе не гетеросексуал, каковым притворялся. Но Пол выпендривался с того самого момента, как вылез из околоплодного мешка. Я разбиралась в геях. Во всяком случае, мне так казалось.

– Я умираю, – сказала я. – Я. У-ми-ра-ю.

– Либби, пожалуйста, не устраивай сцен, – сказал он. – Я понимаю, что ты расстроена. Я тоже расстроен. Но мы не сдвинемся с мертвой точки, если ты будешь орать на меня.

– Том, – сказала я, поглядывая на свеженаточенные разделочные ножи, висевшие на магнитной ленте над мойкой, – не пойми меня превратно, но, по-моему, тебе стоит уйти прежде, чем я совершу что-то, о чем пожалеем мы оба.

Он отшатнулся.

– Либби, ты мне ни капельки не сочувствуешь? Знаешь, как это было трудно! Я уж много месяцев работаю над собой.

Какая прелесть. Значит, пока моя опухоль росла от размеров горошины до оливки, а потом лимона – почти в том месте, где точно так же должен был проходить те же вехи ребенок, которого я так хотела, – Том совершенствовал свою блицпрезентацию темы «Я разрываю наш брак».

– Том, Том, Том, – сказала я, проводя пальцем по ленте для ножей – она запылилась, но этим я займусь позже. – Ты потерял право на сочувствие три минуты назад. А теперь катись из дома, пока я опять ничем тебя не ткнула.

3

Сорвалась бы я с цепи, если бы эта история с Томом не раскрылась таким образом? Трудно сказать. Том в конце концов сознался бы, хотя подозреваю, что если бы у меня была возможность сообщить ему дурную новость с большой буквы, он бы молчал в тряпочку до самой моей смерти. Как бы это было удобно для него. Так и представляю, как он всем объясняет: «Я так любил жену, что после ее безвременной кончины не могу смотреть на других женщин. Поэтому теперь встречаюсь с мужчинами».

Но, как это часто случается, Тому не терпелось раскрыть карты, и новость, вылетевшая из его рта, была так ужасна, что я и вздохнуть не могла, не то что сообщить ему о бомбе у меня внутри.

Не могу точно сказать, что происходило после того, как Том ушел из дома; помню только, что лежала на полу перед входной дверью, прижимаясь щекой к холодному дереву, и желала исчезнуть. Возможно, именно так я и провела все это время. Признание Тома для меня было как акустический взрыв, распространяющий ударные волны: мой муж – гей? А кто же я? Даже если ему вроде бы нравятся мужчины, он так меня любит, что ему все равно… так, что ли? «Я не говорю, что нашему браку конец». Может быть, я сумею притвориться, что не слышала этого. «Ты ведь давно знала, правда?»

Возможно, мы могли бы забыть обо всем и продолжать жить как ни в чем не бывало, пока я не умру. «Что с тобой, Либби?»

В любом случае мне хватило глупости, чтобы не позвонить Полу: я говорила себе, что он, наверное, сейчас едет в Йельский клуб или в «Барни-Гинграсс», или еще куда-нибудь, чтобы угостить обедом и выпивкой какого-нибудь залетного инвестора хедж-фонда[3]3
  Инвестиционный фонд, ориентированный на максимизацию доходности при заданном риске или минимизацию рисков для заданной доходности.


[Закрыть]
, которым он управлял. (А еще мне хотелось сыграть в игру – подождать и посмотреть, дойдут ли до него сигналы беды, которые я посылаю по телепатической системе связи, якобы существующей у близнецов, хотя я в это не очень-то верю.) Собравшись наконец с силами, чтобы отлепить себя от пола, я нашла в аптечке снотворное Тома, приняла таблетку, потом, подумав, еще одну, и все прочее утонуло в тумане, кроме рыданий и лихорадочного поедания целой упаковки печенья с шоколадной крошкой.

Утром я проснулась в лужице слюны. Блеющий звонок несся из мобильника, который я наконец отыскала между диванных подушек.

– Добрутро, Пол, – пробормотала я. Было еще темно, но Пол из тех ненормальных, которым требуется не больше шести часов сна; а с тех пор как он открыл для себя амфетамин по рецепту, – не больше четырех-пяти.

– В чем дело? – спросил он, как будто это я звонила ему. Есть все-таки доля правды в этом ясновидении близнецов, но вслух я этого не признаю, не ждите.

Я поразмышляла, не спросить ли его, какую новость он хочет услышать, плохую или мерзкую, но даже несмотря на то, что снотворное продолжало туманить мне голову, я поняла, что не могу сказать ему о раке, – не сейчас. Я слышала, как поодаль играют его сынишки-близнецы, Тоби и Макс, и голос Пола звучал довольно бодро для него. А то, что отнимающая жизнь опухоль сократит нашу ядерную семью до двух человек – нет, такие новости нужно сообщать лично.

– Том – гей, – сказала я.

Пол захохотал.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

сообщить о нарушении