К. Гелех.

W: genesis



скачать книгу бесплатно

…А древо же все стояло, бесшумно ловя с океана зефиры, млея на солнечных лучах, поигрывая своим темно-зеленым шатром на ветру. Оно стояло на краю своего опушенного разноцветной растительностью обрывистого берега, который был вольно набросан по водной сини, будто исполин наклонился и песочным мелком желал обвести остров беглой, летучей чертой, но вдруг задумался да так и закончил. Вокруг всегда царила умиротворяющая, плотно-густая тишина, изредка разбавляемая шелестом волн, шелестящим шепотом листьев, кликами далеких птиц, жужжанием жуков, мягчайшим шуршанием травы. Фривольно цветущие молочно—белые асфоделусы, кроваво-красные маки, небесно-синие ирисы мерно и полусонно покачивались, поддаваясь ветрам, подчиняясь теплу и тишине. Рядом с этим местом дети не слышали посторонних звуков, кроме звуков природы.

Дети не слышали.

***

– Вечно ты копаешься, Ал! Куда опять палку подевал? – недовольно прикрикивала пожилая женщина, в розовой шляпке и кремовой легкой накидке.

– Ах, не кричи, прошу. Сейчас найду, – прохрипел мужчина весьма преклонных лет, неуклюже хромая в прихожей.

– Быстрее давай, ну сколько можно! Каждый раз говорю тебе: клади ее в одно место, нет, ты постоянно кидаешь клюку свою куда ни попадя, потом ищешь, а мы опаздываем. Опаздываем! Их корабль вот-вот прибудет! – продолжала женщина. Она поправила шляпку у зеркала, провела рукой по шее: тоненькая веревочка с ключиком висела на месте.

– Они не маленькие, не потеряются, у них у самих дети вон, – ответил мужчина. Его разукрашенная, черная трость оказалась между комодом и стеной.

– Кстати, – опомнилась его собеседница. – а где они? Дети эти?

– Тут я, ба, – ответил Кир. Шнурки на кроссовках давно были завязаны, однако он делал вид, будто продолжает накручивать эглеты в узлы.

– Так, а Анна где? Анна! Анна?! – старушечий голос уверенно пробежался по всему дому.

– Она в туалете, бабуль. Сейчас придет, – сказал мальчик, хотя сердце его стучало все сильнее.

Женщина покосилась на мальчика. Потом поглядела на висящие маятниковые часы.

– С вами со всеми нужно за час собираться, черт возьми! – недовольно проговорила бабушка, всухую шмыгая носом, напоминающим сморщенный клюв. Она уткнула руки в сетчатых перчаточках в боки и стала ждать внучку.

– Давай выходить. Оглянуться не успеешь, Анька нас догонит, – сказал мужчина, подхрамывая к двери и едва открыл ее, как рука женщины его остановила.

– Нет, мы подождем, – голос бабушки прозвучал более, чем странно, как показалось Киру. Дедушка немного нахмурился, но спорить не стал.

Кир прислушался к звукам за дверью в гостиную. Эта тонкая деревянная дверь разделяла их и Аню, которая, – как очень надеялся мальчик, – к настоящему моменту успела забраться в шкаф, вытащить содержимое, все спрятать, – причем желательно понадежнее, – и сейчас на всех парах бежала в коридор, не забыв забежать в туалет, чтобы смыть бочок.

Кир сидел, тупо уставившись в пол.

Все собрались, ждали Аню, от которой не исходило ни звука. В доме было совершенно тихо, мертвенно беззвучно. Секундная стрелка маятниковых антикварных часов отчетливо отмеряла: тик-ттак, тик-ттак, тик-ттак…

– Где твоя сестра, Кир? – неспешно проговорила бабушка. Он практически почувствовал ее взор на себе, уши и щеки у него, как обычно, начали гореть и краснеть.

«Где же ты, чего так долго?! – лихорадочно думал он. – Ведь договорились же, если не можешь унести, то сразу все сворачиваем».

Дедушка долго стоять не мог. Рука с тростью задрожала, он закряхтел, достал платок, промокнул лоб. В доме было жарко, собственно, как и везде. Лето все же.

– Садись, дед, – Кир быстренько уступил место и пошел к входной двери, только бы как-то вырваться из-под очей престарелой родственницы.

– Да сиди, я на улицу выйду лучше, духотища не могу.

– Так, все, сейчас она получит, – бабушка не выдержала и решительно направилась в глубину дома.

Послышался характерный звук смываемой воды, хлюпанье омываемых якобы рук. Пара секунд и дверь открылась, являя белокурую Аню. Она абсолютно хладнокровно зашла в прихожую, вытирая руки о шорты.

– Почему так долго, молодая леди? – грозно спросила бабушка. – Приезжают родители, ты же знаешь? Чего ты там делала?! М?!

– Чего я делала в туалете? – переспросила девочка с дерзким сарказмом.

– Роза, все, слушай, отстань от них, – дедушка прихватил жену, уже было вздувшуюся от возмущения, и повел наконец к выходу. – Пойдем, хватит скрипеть. А вы, бандиты, шустро догоняйте.

Стоявший у выхода Кир слабо их слушал, больше сосредоточенный на сестре. Он буквально сгорал от любопытства. Но по Ане совершенно ничего нельзя было сказать – ни один мускул не дрогнул на лице, когда она заходила; в голосе не дрогнула ни одна нотка; при ответе бабушке, ни одним движением она себя не выдала. Чего он, к своему смущению, не сказал бы о себе. Уши до сих пор горели.

Наскоро собравшись и одевшись, они направились вслед за родственниками на причал, куда обещал приплыть корабль с их родителями.

***

Многозвездная лунная ночь сгущенною массою накрыла их городок, окутав его темным одеялом. Ничто не нарушало сон людей. В домах царил сумрак, вокруг – пустота.

Но в одном доме, если присмотреться с улицы, в крайней комнате мелькал слабенький огонек, пульсирующий и словно приглушаемый чем-то. Из этой комнаты, если подойти поближе, слышались приглушенные звуки шепота, взволнованные и жаркие.

– Дай я буду лампу держать, Кир, а ты читай!

– Фонарик что ли найти не могла?

– Нет у них фонариков, ты же знаешь!

– И почему я читать должен вдруг?

– Я не помню половину слов.

– Ага, думаешь, я их помню?! Деда со мной год занимается, а с тобой четыре, – возразил брат.

– Ну так ты же у нас делаешь большие успехи в языках, а не я, – возразила сестра.

– Ладно, – нетерпеливо согласился брат. – Лампу держи повыше. Ага, вот так, да. Значит… Эм.

Он сосредоточился. Исписанные чьей-то рукой пожелтевшие страницы не пускали в себя. Автор объяснялся на старом, невероятно древнем языке, овладеть которым считалось настоящим искусством. Он, язык этот, в недавнем прошлом находился на околозапретном состоянии. Потом, после Революции, пришла эпоха «бума» по изучению всех текстов на этом дремучем наречии. Одним из корифеев переводческого дела тридцатилетней давности явился их дедушка – Александр Иан де Лиотар. Он же загорелся идеей обучить ему и своих внучат. Тот факт, что в настоящий момент язык толком не пользовался популярностью и с реактивной скоростью отмирал уже по-настоящему – деда не волновал.

Но пускай дети занимались его изучением, порой усердно и прилежно, однако столкнувшись лицом к лицу с настоящим текстом, а не упражнениями из учебника, оба почти что расписались в собственном невежестве. По сравнению с дедушкиными учебными тетрадями с простыми тренировочными предложениями, толстенная кипа бумаг обладала на порядок большей сложностью. Трудностей добавлял и почерк: широкий, извилистый, местами грубый, рубленный, но где-то прециозный, чуть жеманный, одновременно изысканный и варварский.

– Значит… Смотри. Все идет от первого лица… – начал Кир.

– Да ты мне не пересказывай, а читай. Я и сама вижу местоимение «я»! Причем почему-то с большой буквы. – зашептала Аня, обдавая теплом щеку брата.

– Да, да, – голос мальчика был рассеянным. – Погоди. Значит… Итак: «Моя история начинается не с… меня». Да, «не с меня». «Однако»… чего-то потом не пойму, «что на мне она заканчивается». «Поэтому», хммм, не знаю слова, написано неразборчиво, «Я и опишу ее тебе».

– В смысле? – сразу переспросила Аня. – Кому «тебе»?

– Ну я-то откуда могу знать, Ань? – переспросил мальчик, сосредоточенный на тексте. – Не перебивай, будь добра.

– Хорошо, хорошо.

– Лампу выше!

– Так?

– … «Времени у меня осталось немного и эта»… Ансуал. Тетрадь? Или учебник?

– Учебник, вроде, – неуверенно подсказала девочка.

– В общем, не суть, допустим, тетрадь, короче «тетрадь служит»… Нет, «послужит»… Снова не знаю, потом «моего…»… Ай, не пойму эти каракули, что за почерк?! «И пропуском многих деталей», снова околесица, «но все-таки незначимых в общей картине»… Ой, данное слово первый раз вижу.

– Ты уверен, что вообще чего-то учишь, а? – не удержалась девочка.

Кир засопел и в упор посмотрел на сестру. Под одеялом было и неудобно, и душно, и тесно. Лежа вплотную, они кое-как приспособились для чтения.

– Ну сама валяй переводи тогда! – он перешел с шепота на голос. – Умная нашлась.

– Все, все дальше давай, не хнычь!

– А я не хнычу!

– Дальше давай, господи!

– …«Возможно, многое ты»… Ммм… Ниал? Знаешь, вот! «Возможно, многое ты знаешь», потом… «многое не знаешь, а некоторое тебе не хотелось бы знать», дальше неразборчиво…

– Да кто же этот таинственный «ты»? – сестра нахмурилась, и сдула ниспавшую челку. – Постоянно «ты», «ты», а имени нету. Письмо что ли какое-то?

– Нет, вряд ли. Смотри сколько тут страниц. Для письма явно перебор.

Ребята задумчиво смотрели на листы. Как сказала Аня, самым трудным стало не открытие верхней полки, а удержаться от желания чихнуть: когда она залезла, оттуда комьями повалила пыль. Поэтому девочка так долго не выходила, – пришлось в скором темпе вытирать ее отовсюду. Пачка бумаг была нетяжелой, сами листы скреплялись прочной бичевкой. К неимеверному разочарованию ребят, текст шел сплошь на другом языке.

–Пока что все звучит, как вступление, мне кажется, – сказал наконец Кир.

– К чему интересно? – прошептала девочка глядя на чернильные строчки.

– … «И все же Я напишу все так как было и»… «Постараюсь не»… «и не…»…

– Ты отличный переводчик, братец.

– Иди ты, честно! «…Великое, а ты помнишь, всего другого было в…»… Ну думаю, «было много»… «Основной целью моей»… «станет такая простая и…»… Эммм… «такая сложная вещь, как…».

– Как что? – шепот Ани был настойчив.

– Тралсум… Не могу, блин, вспомнить! Тралсум… Тралсум… Знакомое слово, до боли, – простонал Кир.

– Правда. «Основной целью моей… чего-то там… станет такая простая и сложная вещь, как правда», – подсказала Аня.

– Точно! Спасибо! Значит далее: «Достаточно было… в прошлом, чтобы нести их… в то …, которое мы вместе построили,… жутких … и многих потерь. В итоге…»…Нет, «в конце концов… не исправила, а только обмягчала»

– Может, «смягчала»?

– Да, «смягчала»… На «короткое» вроде «время ненавистную»…Тралсум… «Правду».

– Ненавистную правду? – переспросила сестра. – Кому же она ненавистна?

– Ты что, взрослых не знаешь? – усмехнулся мальчик.

За окном послышался скрип, потом отдаленный хлопок, чье-то мычание. Где-то залаяли собаки, кто-то в доме закашлял. Зашумел ветер, что-то заскрипело. Из маслянисто-густой ночной темноты, разбавленной лунным светом, вылетела юркая ласточка и резво прыгнула на подоконник детской комнаты.

Дети, пусть и напрягшиеся от всевозможных звуков, готовые сразу же свернуть свое переводческое предприятие, затаили дыхание, но не убрали лампу и не изменили положения.

– Это похоже дневник, – шепнула Аня, едва не уронив их тусклый источник света. – Рука затекла. Дай отдохну.

– Но чей? И кому автор писал? Зачем?

– Наверняка кому-то близкому, но тут важнее для чего он это настрочил.

– Смотри, выше пишет, что «времени осталось немного». Возможно, он уезжал и решил написать близкому человеку.

– Ага, такую-то пачку? Написать близкому человеку? Перед отъездом? На сорминорском? – улыбнулась девочка.

– Согласен, глупо, но мы можем пока лишь гадать, – Кир вздохнул и подпер рукой толстую щеку.

– Поехали дальше, – Аня взяла светильник и приблизила к рукописи.

– …«Также, хотел бы сразу сказать одну вещь»…, «конечно, тебе лично, однако»… «это невозможно, да и»,… « действие было бы разумно». У писателя такой странный и кривой слог, кошмар. То ли красуется, то ли человек был очень непонятный. «Избавить лист от… букв и ум от…», «напишу вот что: один»…Ого, гляди, слово «журналист» он написал на обычном диалекте, видимо, на сорминорском аналога нет.

– А может он сам не знал, – сказала Аня. – И с чего ты взял, что это «он»?

–Предположил… «журналист… несколько дней тому назад, задал мне такой вопрос: «…возможность прожить свою жизнь заново и исправить в ней что-нибудь, то что»… Хм, ну, наверно, «что исправил бы». «И знаешь каков был мой ответ?»…

Брат замолчал. Сестра следила за его переводом и тоже застопорилась на последнем слове первой страницы.

– Ну и? Каков? – прошептала Аня.

– Без понятия, – едва не плача пропыхтел мальчик, он силился вспомнить или додуматься до значения слова, но ни малейшей идеи в голову не приходило. Аня тихонечко, в кулак, хихикнула.

– На последнем слове, блин, – она перешла на тихий голос. – Самый ответ его.

– Он ответил «ничего», – сказал дедушка, усаживаясь на стоящее рядом кресло, закуривая трубку. – Ничего бы он не изменил в своей жизни.

***


10 Год Новой Федерации, одна из башен Совета


Мокнул ручку в чернильницу. Он все же решил начать, ибо пустой листок ощутимо давил. Начать с глупых и банальных слов, но с другой стороны, какие слова не банальны в начале?

«Моя история начинается не с меня. Однако так получилось, что на мне она заканчивается. Поэтому ниже Я опишу ее тебе.

Зачем?

Говорят, что человек пишет мемуары, – а для простоты давай назовем это именно так, – когда хочет оправдаться за свои поступки, уж если не перед другими, то перед самим собой, как минимум. Времени моего осталось немного, и эта довольно веская причина послужит оправданием моего корявого слога и пропуском многочисленных деталей, немаловажных, но все-таки незначимых в общей канве повествования. Возможно, многое ты знаешь, многое не знаешь, а некоторое тебе не хотелось бы знать вовсе.

И все же Я напишу все так, как было и никак иначе. Постараюсь не приукрашивать заурядное, не преуменьшать великое, а ты помнишь: всего случилось в избытке. Основной целью моей писанины станет такая простая и, одновременно, такая сложная вещь как правда. Достаточно хранилось тайн и недомолвок в прошлом, чтобы нести их смрадный груз в то переливающееся светлыми оттенками будущее, которое мы вместе построили. Хотя нет, скорее «вырвали». Вырвали ценой столь грандиозных усилий и в пору им потерь. В конце концов, ложь есть скоротечное обезболивающее, на долгую перспективу она никогда и ничего не исправляла, а только смягчала на короткое время ненавистную правду.

Также, хотел бы кое-что сказать в дополнение желательно, конечно, тебе лично, однако, увы, такое невозможно, да и, по правде говоря, не думаю, что данное действие было бы разумно, и уж если на прямоту, не очень того и хочу».

Он на секунду задумался, снова насыщая ручку чернилами. Осторожно стряхнул лишние черные капли и принялся писать дальше.

«Словом, чтобы избавить лист от ненужных букв, а ум – от тривиальных словосочетаний, напишу вот что.

Этот забавный журналист несколько дней тому назад задал мне следующий вопрос: «Если бы ты имел возможность прожить свою жизнь заново и исправить в ней что-нибудь, хоть что-нибудь, то что бы это было?». И знаешь каков был мой ответ? Ничего. То есть: «Ничего».

Глава 2. Новости и больница


10 год Новой Федерации

Один из островов архипелага Эйсав, недалеко от Ланиакеи

За 18 дней до встречи на земле Судей

Светлый взгляд радует сердце, добрая весть утучняет кости

Притчи, гл. 15, ст. 30


Просыпайтесь, молодой человек. Поднимайтесь. Хватит стоять на краю бездны.

Никто не может заставить вас, никто не в силах принудить вас делать выбор.

А выбор – штука тонкая. Меня извиняет факт, что вы не одним лишь благодаря своим усилиям пришли сюда. Вследствие этого, а именно жизни под ярмом несобственных решений, ваше положение горемычно. Ни жив, ни мертв – пикантное состояние, согласны? Цартство теней – ваша нынешняя вотчина. Вы видите сны о мировой тени, сотканные из тьмы… Ах, простите меня за многословность, не часто выпадает шанс перекинуться парой слов с наилучшим из слушателей – тишиной.

Да, согласен, что неприлично с моей стороны, можно сказать, по-варварски эдак неэтично и грубо врываться в мысли кого-то, кто столь долго борется с самим собой. Потратив уйму времени, дабы, наконец, окончательно выбрать: жить или умереть.

И вот что я вам укажу: вы должны жить, молодой человек. Ваш путь… Он далек от завершения. Или, во всяком случае, ему не суждено оборваться именно здесь и сейчас. Не в этой палате, не в этой лечебнице, не в этот миг.

Разумеется, нельзя не признать: вы отдали ужасно много самого себя этому миру. Достаточно боли, мучений, страданий, сотворили немало действий, разного качества; пролили много пота, слез и крови.

Вне каких бы то ни было сомнений, вы заслужили отдых. Вы заслуживаете отдых. У вас есть абсолютное, всеполнейшее право на шаг вперед. Туда, во тьму.

И вы уже не боитесь ее, старушки смерти, вопреки инстинктам, заложенными природой. Вы видели чрезмерную долю жизни, чтобы бояться этого жалкого пустяка, известного как «Смерть».

Клятвенно божусь: мне претит, что я должен чуточку попридержать вас за плечо и вернуть назад. Подобное недопустимо, да чего уж – непростительно с моей стороны. Мне стыдно, противно от самого себя.

Но вы должны жить. О, вы истинно обязаны хотя бы чуть-чуть пожить.

Я молю вас о прощении, молодой человек, ведь я знаю, – несмотря ни на что, в вашем сердце осталась прорва места для этого неземного чувства, – прощения.

Также льщу себя надеждой, что вы не держите на меня зла за мое весьма фамильярное обращение к вашей персоне. Количество солнц, кое вы зрели, позволяет мне величать вас мужчиной. Мужчиной у седых вершин старости.

Но все относительно, и ваша старость относительна, к примеру, моей. Как собственно моя, относительна некоторых и многого. Особенно в масштабах космоса или интеримарной бесконечности… И потом, неужто людей, подобных нам, заботит возраст?

Итак, восстань, юноша. Восстань, недобитый солдат, кровавый осколок прошлого, поднимись и снова приди туда, где ты нужен. Точнее, как раз НЕ нужен.

Ведь история не единожды показывала: именно ненужные люди и в самое ненужное время делают наиболее нужные вещи. Ирония. Но не является ли сама жизнь своим фактом существования ироничной насмешкой смерти? Ох, вопросы, эти вопросы…

Ко всему прочему, согласитесь, что умереть в забытьи – скучно, безвкусно, запредельно неэстетично, как считаете? В вашем-то случае уж точно.

Посему подъем, солдат. Хватит лежать, да бесцельно дышать. Вы нужны нам.

Между прочим, он тоже хотел с вами перекинуться парой слов, именно он настоял на вашем… возвращении. Он тоже готовится вернуться. Хотя он даже более лишний, чем вы. И чем я. Лишнее перегружает. Но при пустоте именно лишнее вносит наполнение. Мое скромное суждение.

Но я настоял на своем ergo sum, чтобы не напрягать вашу и без того вымученную душу лишними переживаниями. Пусть вы бы сейчас его не вспомнили. Как, впрочем, и он вас.

Что ж, пожалуй, буду закруглять ненужную прелюдию. Длинные вступления к любым пьесам – признак дурного вкуса или слабого сюжета. Не нужно утомлять и без того вечно утомленных зрителей.

Приходите в себя, юноша. Поднимайтесь, молодой человек.

Желаю с привычной доблестью отыграть на этом нашем фальшивящем пианино отведенный вам кусок пьесы.

Потому как больше некому.

Повторно прошу извинить за мое вмешательство.

За сим, – прощаюсь.

***


За 18 дней до встречи на земле Судей


Темнота. Нечто, позволяющее отождествить себя с действительностью, приходило медленно. Никаких связей с тем, что снаружи. Ни звуков, ни воздуха, ни запахов. Темнота.

Мысли струились пустым потоком вокруг идей: где я? Кто я? Что я?

Голова. Воспоминания о голове, как о человеческом органе. Человек. Чувствует глаза. С непривычки пытается их открыть. Трудно, веки не слушаются, дрожат.

Открываются. От внезапного оглушившего света стало дурно, кишки скрутило, живот сковало тошнотой. Пока лучше закрыть.

Живот, желудок, кишки. Чувствует ноги, шевелит пальцами на них.

Руки. Да, на них тоже пальцы. Тоже шевелятся. То же ощущение. Но почему-то слегка другое.

Ощущения…

Тепло. Тело лежит. Чем-то накрыто. Воздух приятный. Воздух вдыхается.

Осознание того, что дышишь. Делаешь глубокий вдох.

Воздух теплый, но в нем есть несвойственная помещению прохлада. Понимание того, что здесь есть окно, оно открыто.

Вторая попытка приподнять веки. Аккуратнее, аккуратнее, ага, та-а-ак…

Потолок. Белый. Просто белый потолок. Кругом солнце. Все окрашено его лучами. Значит, есть небо, есть звезды. Есть солнце.

Глотаешь слюну. Во рту сухо, горло с трудом производит движения кадыком.

Переводит взгляд влево. Небольшой столик. На нем вазочка, в ней три разноцветных цветка. Один завял. Сзади столика – окно. За ним – деревья, синева небес. Такое далекое, такое чистое и какое же оно яркое. А что за небом?…

Снова утыкается в потолок.

Морщит лицо. Чувствует щеки, губы. Двигает языком.

Поворачивает голову вправо. Какие-то приборы, проводки. Тянутся, тянутся, длинной своей утыкаются в правую руку.

Ощущение дискомфорта от иголок.

До слуха доходит звук: мерное попикивание.

Тииин. Тииин. Тииин.

И звуки птиц за окном. Почему-то жизнь за этим окном заставляет дышать тверже, глубже, увереннее. С некой целью.

Взгляд опускается от потолка в стену. Какая-то картина. Опять цветы. Подсолнухи.

Смотришь ниже: белое, кристально белое одеяло. Видны выпуклости ног.

Ты лежишь в больнице. Больница? Ага, больница. Что у тебя болит? Вроде ничего.

Тогда зачем ты здесь? Почему? Как долго?

А самое главное: кто ты?

Ты чувствуешь слова, под словами – категории понимания вещей. Глаза, руки, ноги, стол, цветы, окно, небо – вещи, предметы. Значения, подразумеваемые под ними ясны. Мысли бегут на каком-то языке. Какой он? Можешь ли ты помыслить на ином? А если произнести слова? Любые.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9