К. Феофанов.

Совместить несовместимое. Роман



скачать книгу бесплатно

Другу и коллеге Алексею Колабухову —

прототипу главного героя


© К. А. Феофанов, 2017


ISBN 978-5-4474-3352-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. Славянская кровь

Кто я? Иногда мне кажется, что я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос. И чем дольше живу, тем больше закручивается клубок противоречий, тем больше возникает вопросов, на которые нельзя ответить, или же находящиеся ответы настолько неоднозначны и противоречивы, что запутывают всё ещё больше.

Определённо известно, что меня зовут Алексей. В годы моего детства (да и сейчас) это имя не слишком часто встречалось в Западной Германии, где я родился, хотя и было возможным. Друзья и приятели, чаще всего, называли меня Алекс, а иногда даже Аксель. Я особенно не сопротивлялся, и только самым близким объяснял, что Алекс – это, всё же, скорее, Александр, а Аксель вообще совершенно другое имя, и по-настоящему меня зовут Алексей. Что это имя древнегреческого происхождения, означающее «защищающий», «отражающий» и «предотвращающий». Не возражал я и против латинского Алексиус, и против итальянского Алессио, и против французского Алексис. Я чувствовал историческое родство с византийским императором Алексеем I Комниным (XI – XII век) и возрождением Византийской империи, вторым русским царём династии Романовых Алексеем Михайловичем Тишайшим (XVII век), французским политическим деятелем Алексисом де Токвилем (XIX век), немецким герцогом Алексиусом Фридрихом фон Анхальт-Бернбургским (XIX век). Признателен своим родителям за этот многонационально-понятный выбор, благодаря которому я чувствовал себя в Западной Европе достаточно комфортно. Наверное, было бы сложнее, если бы меня назвали Иваном, Фёдором или Олегом.

Я родился в Гамбурге в 1970-м, в семье относительно известного советского писателя, бывшего члена Союза писателей СССР Владлена Колабухова, неожиданно для него самого объявленного диссидентом, через два года после вынужденного переезда моих родителей в Западную Германию11
  У отца была редкая, глубоко русская фамилия, восходившая к древним профессиональным прозвищам. Будучи несколько искажена со временем, она изначально происходила от слова «клобук», и носитель прозвища занимался изготовлением монашеских головных уборов или был православным монахом.


[Закрыть]
. В трагическом для них 1968-м на их Родине, в Москве, им предложили альтернативу: тюремное заключение или высылка из страны. Отец оказался «в разработке» у Пятого управления КГБ, предназначенного для борьбы с идеологическими диверсиями, когда выяснилось, что он «приятельствовал» с одним из искренних и порядочных, но в чём-то наивных «интеллигентов-диссидентов», который посмел выйти на Красную площадь с протестом против ввода советских войск в Чехословакию в августе 1968-го.

***

Само по себе «приятельство», конечно, не было наказуемо, но «клубок» начали разматывать, и нашли «криминал» в стихах, хотя прежде не находили.

Я потом читал стихи отца и, как ни старался, ничего антисоветского не увидел. Это были просто хорошие, вдумчивые, человечные стихи настоящего, честного советского человека. Но их сначала запретили, а потом и вовсе обнаружили какие-то скрытые смыслы, намёки и призывы, что в одночасье привело к уголовному преследованию. Пафос стихов отца заключался в том, чтобы быть счастливым и радоваться каждому дню, независимо ни от чего. «Как это независимо ни от чего?» – возмутился тогда весь советский народ в лице отдельных своих представителей. «А от нас, от партии, от советского народа, в конце концов?» Именно так я до сих пор представляю себе тяжесть «вины» отца перед его Родиной. В течение нескольких дней мои родители были задержаны и, во избежание уголовного преследования с последующим заключением, им было предложено покинуть страну. Значительно позже я многократно слышал, что в 1968-м из СССР по идеологическим мотивам уже никого не высылали, что брежневский режим был довольно либеральным, попустительским и застойным, и что моим родителям просто не повезло. Возможно, это и так, особенно, если сравнивать конец 60-х со временем Сталина и Хрущёва. Но воспоминания отца и матери об осени 1968-го и о СССР в целом заставляют меня признать, что идеологический прессинг того времени всё же был достаточно сильным, и уж точно, совершенно не либеральным.

Наверно, им ещё повезло: у скольких миллионов советских людей тогда не было никакой альтернативы, сколько миллионов хотя бы немного начавших думать, осмысливать происходящее, задавать себе и другим вопросы, или просто оклеветанных «бдительными» согражданами, растворились, сгинули в бескрайних сибирских просторах Великой Советской Родины. Возможно, усиление поисков «внутреннего врага» было в значительной степени спровоцировано европейскими событиями 1968-го, французской и чехословацкой весной, когда страны «социалистического лагеря» могли выйти из-под контроля и впасть в объятия либертарианства и вольнодумства. «Il est interdit d’interdire» и «Travailleurs de tous les pays, amusez-vous!». Лозунги парижских событий 1968 года звучали, как приговор прежней Европе и всему миру: «Запрещать запрещено» и «Пролетарии всех стран, развлекайтесь!» Разве с таким подходом могла согласиться советская власть, суть которой была в запрещении любой светлой идеи, а «пролетарии» должны были трудиться на благо социалистической Родины, но никак не развлекаться?! Испугавшись либеральных и революционных настроений, медленно разлагающийся брежневский СССР спешно избавился от моих родителей, побоявшись, что они его разрушат. Время от времени я мысленно возвращаюсь к тому, чего не видел лично, но что серьёзно повлияло на мою жизнь и ближайшие десятилетия жизни миллионов европейцев. Время от времени я думаю, что даже своим рождением я обязан «красному» французскому маю и трагическому чехословацкому августу 1968-го.

***

Была и другая точка отсчёта нашей немецкой жизни. Недалеко от того места, где я родился, в старом городе, есть яркая туристическая достопримечательность, символ Гамбурга – Hauptkirche Sankt Michaelis, главная евангелическая церковь Святого Михаила, которую все называли просто «Михель». Конечно, я никогда не был евангелистом или протестантом. Но Михель навсегда стал для меня неотъемлемой частью родного Гамбурга и северной Германии. Забегая вперёд, скажу, что почти два десятилетия спустя я совершенно осознанно, понимая ответственность этого шага и по глубокой душевной устремлённости был крещён в восточной православной традиции в одной из старинных церквей Москвы. А в начале двухтысячных мне довелось неоднократно посещать православный Приход Святого Архангела Михаила в Гёттингене и даже присутствовать на богослужениях под руководством архиепископа Берлинского и Германского Феофана.

Подобное развитие событий и обретение религии и веры в годы гамбургского детства ни мне, ни моим родителям не могли даже присниться. «Прививка» (или вирус?) тотального атеизма, завезённая родителями из СССР, несмотря на далеко не полное одобрение ими господствующих советских ценностей, всё же обладала весьма пролонгированным действием. А о том, чтобы хотя бы просто побывать в России, в течение долгих двадцати лет мы не могли не только мечтать, но были абсолютно уверены, что это невозможно. С раннего детства мы приходили к «Михелю» и поднимались по 452-м ступенькам почти на две трети из 132 метров его высоты, выше огромных часов – туда, где была обзорная площадка и открывалась панорама потрясающего города. Мы часто слушали орган и колокола. «Родина!» – впервые произнёс я, когда мне было десять лет, почему-то по-русски, восхищаясь видами родного Гамбурга. И тут же автоматически повторил по-немецки: «Heimat!». Я часто потом повторял это слово – в минуты самых ярких впечатлений и эмоций – независимо от того, где и когда их испытывал. Чувство Родины, так непроизвольно возникшее в моём детском гамбургском мировосприятии, долгие годы сопровождало меня повсюду. Ощущение полёта над Гамбургом – городом надежд, детства и юности, городом-символом прекрасной и свободной страны – не покидает меня до сих пор.


***

Я всё время думал, как только со взрослением появилась такая способность: ну почему такой сложный путь? Эмиграция родителей, их относительно успешные попытки интегрироваться в западногерманское общество (отцу удалось напечатать и неплохим тиражом реализовать два сборника стихов и два романа, даже достичь определённой известности). Как случилось, что детям десятков тысяч коллег отца – таких же, как он, школьных и университетских педагогов, обществоведов и культурологов, писателей и публицистов, поэтов и драматургов – было предначертано иное гражданство и образ жизни и мыслей, чем мне, и только единицы или, может, десятки, какой-то невидимой силой были тогда перенесены на совершенно другую, абсолютно далёкую планету? Конечно, уже через двадцать лет всё изменилось, и из ставшего бывшим СССР нахлынула огромная волна иммигрантов. Но тогда, на рубеже семидесятых, русские в западной Европе (не считая полвека назад поселившихся иммигрантов двадцатых годов) были почти экзотикой, будучи вынуждены совмещать и примирять в себе фрагменты совершенно различных мировоззренческих систем.

Я часто думал, что в этом есть определённая миссия. Вероятно, она была возложена на не слишком большое число бывших граждан СССР и их детей, часть из которых, например, я, никогда прежде не видели «бывшую» Родину – которая формально таковой для родившихся уже на Западе не являлась, но всегда присутствовала как некая основа, ещё одна точка отсчёта, через родителей. Высокая миссия, сверхзадача состояла в том, чтобы, пропустив через всю свою жизнь, через душу, ум, сердце и совесть, фрагменты во многом противоположных мировоззрений, совместить их в некотором синтезе, взяв лучшее от каждого из них. Совместить несовместимое, примирить непримиримое – почти невыполнимая для отдельно взятого человека задача – должна была быть выполнена, выводя участника этого небывалого, запредельного эксперимента на совершенно другой уровень постижения жизни. Конечно, было бы многократно проще не скрещивать, как говорят русские, «ежа с носорогом», не переваривать, в рамках одной личности, противоположные устремления, не разрываться между одинаково ценными нравственными императивами, а просто жить – спокойной, целостной неиммигрантской жизнью. Но не мы выбираем главные темы и дороги, и наши судьбы обычно бывают написаны немыслимыми, запредельными, неподвластными постижению, надчеловеческими авторами.

***

Формулировать какие-то мысли я начал к началу восьмидесятых. До этого мир впитывался и накапливался, информация складировалась по полкам эмоций и интеллекта, определённым образом иерархизировалась, подчиняясь высшим неведомым законам. К счастью, в моём формировании не было идеологического насилия, какое, по рассказам родителей, всегда присутствовало в советской школе. Нас не заставляли не только любить, но и хотя бы просто уважать Хельмута Шмидта и СДПГ22
  Был Канцлером ФРГ с мая 1974 по октябрь 1982-го. Sozialdemokratische Partei Deutschlands, SPD (нем.) – Социал-демократическая партия Германии.


[Закрыть]
, или даже первого Федерального канцлера Германии Конрада Аденауэра, или цитировать их высказывания. В представлении каждого из нас они были просто чиновниками, которых мы наняли для работы на своё благо, и они всегда были обязаны отстаивать любые мои интересы.

В Союзе с первого класса наступало промывание мозгов, верность Ленину и коммунистической партии насаждалась с семилетнего возраста, когда детей торжественно принимали в октябрята, предписывали им ходить строем и носить значки-звёздочки с изображением юного Володи Ульянова. Потом мировоззренческое насилие продолжалось, и были пионеры, которые также ходили строем, кричали речёвки, носили красные галстуки и значки с пламенем и сильно повзрослевшим Лениным. Потом неминуемо наступал комсомол с новыми Ильич-значками и рапортами о готовности ответить: «есть!» в ответ на очередной идиотический призыв маразмирующей геронтократической партии, с какого-то перепугу вдруг вздумавшей сказать: «надо»33
  «Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!» – лозунг комсомольцев, воспеваемый в песнях, плакатах, речёвках и где бы то ни было.


[Закрыть]
. «Есть» звучало почти как «yes», а по сути напоминало немецкое военное «Jawohl», только мало кто в СССР знал тогда враждебные капиталистические языки, хотя и делали вид, что их учили – хотя бы для того чтобы уметь пользоваться «оружием врага». И всё это не заканчивалось в символах и лозунгах, были ещё радиопередачи и телепрограммы, уроки по любому предмету, политинформации, линейки, классные собрания и слёты активистов, на которых насаждались идеологические императивы – в продолжение десятилетий, начиная с раннего детства и на протяжении всей жизни, ежедневная промывка ценностей и инвентаризация мыслей. И никогда ни слова правды. «Углубление социалистического самоуправления народа», «работать по-новому», «за чистый и честный облик партийца», «укреплять связь идеологии с жизнью». Чудовищное, нереальное, антиутопическое общество, один взгляд на которое заставлял вздрагивать, задавать вопрос: «как вообще такое стало возможно, ведь это же люди?!» И с убеждённостью констатировать, что в этом большевистском зазеркалье, «государстве рабочих и крестьян» с досадной «прослойкой» в виде интеллигенции не просто «что-то было не так», а «всё было не так».

***

Мои представления о мире, равно как и миллионов моих западногерманских сверстников-соотечественников, не смущало никакое целенаправленное воздействие. Также, как в СССР, образование было всеобщим, обязательным и бесплатным. Предметы в школе были просто предметами, без всякой идеологической подоплёки. Если физика и математика, то просто физика и математика, а не потому, что какой-то съезд какой-то партии указал на необходимость овладевать законами природы во имя всемирной победы социализма и коммунизма. В начальной школе и гимназии нам хорошо преподавали немецкий и иностранные языки, благодаря чему уже к 15-ти годам, помимо родного стандартного немецкого, гамбургского диалектного платта и практически родного русского (за исключением интонаций, которые я не всегда мог передать идеально), я почти свободно говорил по-английски и по-французски, и даже по-голландски. Была ещё и латынь. Никаких политинформаций не проводилось. Мы не выступали с гневным осуждением внешней и внутренней политики какой-либо страны, не должны были кого-то любить или осуждать. Свобода творческой и научной деятельности, свобода взглядов, свобода совести и право исповедовать любую религию, свобода выбора формы получения образования, разновидности средней школы, форм самообразования и профессиональной подготовки уже в 1970-е годы были не только гарантированы немецкими федеральными законами, но и неукоснительно соблюдались в реальности. Мы просто учились – тому, чему должны были учиться обычные школьники в нормальной стране, цель которой заключалась в обеспечении профессии, работы, образовательного, культурного и жизненного уровня – то есть в целом счастья – для своих граждан.

***

Моя Германия славилась великим, интонационно и лексически выразительным языком – Новалиса, Шиллера, Гейне и Гёте. По свидетельству моих родителей, русские редко знали, и ещё реже любили немецкий, – в отличие от французского, – уже задолго до Второй мировой войны считая его грубым и пригодным лишь для короткого и безапелляционного разговора с врагом. Позже я имел возможность убедиться на собственном опыте, что это правда. Практически все мои более поздние русские и русскоговорящие знакомые из России и стран бывшего СССР испытывали довольно прохладное отношение к немецкому языку, за исключением тех, кто занимался языком профессионально, был филологом, лингвистом, переводчиком или специализирующимся на Германии или Австрии, дипломатом. Психологически понятно и объяснимо, что Первая мировая, и в ещё большей степени, великая Отечественная война советского народа против немецкого фашизма многократно усилили давнюю историческую нелюбовь ко всему немецкому – «чрезмерному» и «бесчеловечному» орднунгу (порядку и правилам), и связанному с немецкой национальной психологией, языку. «Ordnung ist das halbe Leben», – говорит немецкая поговорка. «Порядок – это половина жизни». На что все мои знакомые русские филологи и дипломаты, которые искренне любили не только немецкий язык, но образ жизни и мышления, всегда в русском стиле с удовольствием добавляли: «und Unordnung die andere H?lfte». «А беспорядок – другая».

Из детских и юношеских лет помню немецкие народные и авторские лирические песни – самые романтичные и грустные в мире. Видимо, так тянулась к свободе и красоте немецкая душа в условиях идеально сформулированных, всегда соблюдавшихся параграфов немецких законов. И потрясающую природу, разную и всегда ошеломляющую. От северных морей, речных устий и равнинной Люнебургской пустоши на Северо-Западе страны и Нижней Саксонии, через сотни километров бескрайних полей до почти трёхкилометровых снежных вершин на севере баварских Альп. По Германии можно было неделями путешествовать, выясняя, что же всё-таки величественнее. Равнины или горы? Север или Юг? Запад и Восток, правда, отличались, скорее, политической, чем географической спецификой. Но мою замечательную и прекрасную Германию было невозможно не любить.

***

Моя страна всегда славилась удивительным духом, ответственностью и организованностью сограждан. После позорной и преступной Второй мировой войны, развязанной немцами по всей Европе, из «искалеченной и морально уничтоженной нации», «кучи мусора, в которой копошились 40 миллионов голодных немцев» (гамбургские и гёттингенские друзья отца часто произносили подобные фразы) мы довольно быстро оправились от поражения, и уже через 15 лет явили миру немецкое экономическое чудо. Которое до сих пор многие считают исторически лучшим вариантом рая на Земле. Как сказал в середине шестидесятых второй канцлер ФРГ Людвиг Эрхард, «решительная воля и честный труд всего народа просто не могли не справиться с любой, почти кажущейся безнадёжной, ситуацией».

Цитирую свои во многом сохранившиеся по причине их яркости, юношеские воспоминания, состоявшие из высказываний прозаиков и поэтов, филологов и политиков, в середине восьмидесятых бывших гостями и участниками неформальных и по-настоящему глубоких дискуссий в нашей гамбургской квартире. Да, в течение полутора десятков лет моей жизни у моей семьи и родителей появилась пара десятков коллег и приятелей, с которыми они работали в Гамбургском Университете и были участниками различных приёмов и дискуссий довольно интересных и ярких представителей гамбургской общественности. Сам Гамбургский университет претерпел серьёзные управленческие реформы, а именно, был переведён на самоуправленческие рельсы в соответствии с принятым в 1969-м году новым законом. Наш университет был вовсе не такой древний, как Гейдельбергский – в котором в XIII веке родилась знаменитая песня. Гимн студенчества, исполняемый на латыни: «Gaudeamus igitur, Juvenes dum sumus!» («Итак, будем веселиться, Пока мы молоды!») Наш университет был даже не такой старый, как основанные в XVIII веке с разницей в двадцать лет, университеты Гёттингенский и Московский. Гамбургский Университет был основан в начале ХХ века, и всё же отличался солидностью и серьёзностью, и был настоящим «храмом науки».

Гамбургские авторы литературных произведений семидесятых были достаточно разноликими, но при этом сама немецкая литература оставалась довольно целостной. Все они отражали время. Трудное для немцев военное и послевоенное время. Отражали судьбу Германии. Больше всех в Гамбурге была известна графиня и доктор политологии Марион фон Дёнхофф. Политический аналитик и писательница, главный редактор еженедельника «Время» (оказалось, что впоследствии я получил ту же учёную степень, что была у фрау доктор фон Дёнхофф). Её книги «Имена, которые больше никто не называет» (1962), «Германская внешняя политика от Аденауэра до Брандта» (1970), «Люди, которые знают, о чем идет речь» (1976) были широко известны. Все знали, что ещё в 1955-м фон Дёнхофф сопровождала Аденауэра во время визита в Москву, и была разочарована результатами, впоследствии написав статью «Кто ещё думает о государстве?» Тем не менее, именно в ходе этого визита и переговоров с Хрущёвым была, наконец, решена проблема освобождения немецких военнопленных, и именно после 1955-го репатриация немецких офицеров и солдат, не запятнавших себя тяжкими преступлениями, вступила в завершающую стадию. Много позже, уже в эпоху сложных немецких и советских событий, вышла книга фон Дёнхофф «Долог путь на Восток» (1990), подводящая разноплановые итоги немецкого и мирового послевоенного социального и политического развития44
  D?nhoff M. Namen die keiner mehr nennt. K?ln, 1962; D?nhoff M. Weit ist der Weg nach Osten. Stuttgart, 1990.


[Закрыть]
.

Арно Шмидт, родившийся в семье гамбургского полицейского, после смерти отца жил вместе с матерью в её родном городе Любань в Нижней Силезии – Юго-Западной части современной Польши. Во время Второй мировой войны служивший в Бундесвере и побывавший в плену, к началу семидесятых он был известным 60-летним писателем, «пессимистом и солипсистом»55
  Солипсизм (лат. solus ipse) – «только я», признание только своего собственного сознания вне всяких сомнений и единственно существующим, отрицание объективного существования всех других индивидов и предметов.


[Закрыть]
. В «Чёрном зеркале» он описывает апокалипсис, вызванный могущественным Ветхозаветным монстром, государством-Левиафаном, известным своей жестокостью у Томаса Гоббса, известная книга которого была впервые издана в Англии в 1651 году. У Шмидта было довольно специфическое отношение к словам и слогам. В каждом слоге он скрупулёзно выискивал частицы смысла, где это только было возможно. Находясь под влиянием Фрейда и Эдгара По, расшифровывая тексты и «потоки сознания», Арно Шмидт до сих пор считается довольно эксцентричным автором, склонным к мистике и эзотерике.

Гамбургским интеллектуалам 1970—80-х годов были также известны романы Ханса Эриха Носсака «Неизвестному победителю» (1969), «Украденная мелодия» (1972) и «Счастливый человек» (1975). Ровесник века, прозаик и поэт, многие рукописи которого сгорели при бомбардировке Гамбурга в 1943-м, героями своих произведений напоминал персонажи Франца Кафки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное