Жорж Санд.

Мон-Ревеш



скачать книгу бесплатно

Предисловие

{1}1
  В 1852 году в газете «Пэи» был напечатан новый роман Жорж Санд «Мон-Ревеш». Творчество Жорж Санд 50-х годов обычно считается менее значительным и интересным, чем произведения, написанные ею в период между революциями 1830 и 1848 годов. «Мон-Ревеш» также не относится к числу наиболее известных ее произведений.
  Восторженно встретив революцию 1848 года, Жорж Санд, подобно многим своим современникам, тяжело перенесла ее поражение, вызванное предательством буржуазии, пассивностью крестьянства, разногласиями в среде самих революционеров. В декабре 1851 года Луи-Наполеон совершил государственный переворот, и начался период Второй империи, который Э. Золя назвал «эпохой безумия и позора». Республика пала. Сторонники нового диктатора жестоко расправлялись со своими политическими противниками. Аресты, суды, ссылки стали повседневным явлением французской жизни. Многие друзья Жорж Санд подвергаются преследованиям, да и она сама опасается репрессий. Ей кажется, что она больше никогда не сможет заниматься литературой.
  Когда Жорж Санд вновь садится за свой письменный стол, она обращается к драматургии. Пьесы для театра ей приходилось писать и раньше, но они не занимали большого места в ее творчестве. За несколько лет, начиная с 1850 года, Жорж Санд создает двенадцать пьес. Частично это переделки ее собственных романов (например, пьесы по романам «Мопра», «Теверино»), но чаще оригинальные произведения («Брак Викторины», «Каникулы Пандольфа», «Демон домашнего очага», «Клоди» и другие). Они идут в «Одеоне», в «Жимназ» и других парижских театрах и пользуются значительным успехом. Затем Жорж Санд снова обращается к роману.
  В предисловии к «Мон-Ревеш» она пишет, что стремление доказать какой-то тезис противоречит задачам искусства. Это как будто не согласуется с ее прежними эстетическими идеалами. Предисловие было ответом на нападки критики на пьесу «Демон домашнего очага», ситуация которой в известной мере повторяет содержание романа «Мон-Ревеш». В письме, напечатанном в «Пресс», и в предисловии к роману Жорж Санд протестует против того, чтобы взгляды автора отождествляли с высказываниями его персонажей. Из конкретного конфликта того или иного произведения нельзя делать выводы о мировоззрении писателя. Судьба одного человека связана со всей эпохой. Художественное произведение – не просто игра воображения. Оно может и должно иметь большой нравственный смысл, потому что искусство – это не пассивное отражение жизни, а активно действующая сила.
  Социальные взгляды Жорж Санд в 50-е годы как будто становятся более умеренными, хотя она не перестает верить во французский народ и в будущее своей страны. От открытой тенденциозности и публицистичности романов 40-х годов («Орас», «Странствующий подмастерье», «Мельник из Анжибо», «Пиччинино») она приходит к более камерной тематике.

Нельзя не учитывать и жесткие цензурные ограничения, которыми печально известен период Второй империи. «Мон-Ревеш», конфликты которого решаются в рамках семейных и личных отношений, можно было бы отнести к жанру психологического романа. Его действие ограничено узкими пространственными и временными рамками и небольшим количеством персонажей.
  Но, излагая частный случай, Жорж Санд всегда затрагивает сложнейшие вопросы современности. В этом романе она говорит о долге человека перед собой и перед обществом, о положении женщины, о воспитании, о буржуазии и аристократии, о Париже и провинции. Все эти проблемы связываются в один узел основным конфликтом романа – вторичной женитьбой Дютертра и влиянием, которое она прямо или косвенно оказала на судьбы всех действующих лиц.
  Дютертр, великодушный, прямой, искренний, полюбил Олимпию Марсиньяни, женщину умную и прекрасную. Они стремятся создать новый семейный очаг для дочерей Дютертра от первого брака. И все-таки этот дом, в котором могло бы царить полное счастье, оказывается на пороге катастрофы. Только смерть Олимпии, убитой семейными неурядицами, заставляет всех спросить себя – в чем же причина постигшего их несчастья? В ответе на этот вопрос и кроется решение конфликта этого романа.
  Дютертр добр. Его отношения с людьми строятся на доверии и любви – девиз «любите друг друга» представляется ему основой не только семейных, но и общественных отношений. Жорж Санд восхищается своим героем, но заставляет его потерпеть поражение во всех начинаниях и разочароваться в самых дорогих надеждах.
  Ошибка Дютертра, или его вина, в том, что он забыл про чувство долга, которое Жорж Санд противопоставляет теперь безумству самой возвышенной, романтической любви. Женившись на Олимпии, Дютертр обрел вторую жизнь и дал большое счастье своей жене. Но, исполнив долг перед собой и перед ней, он не исполнил более важный долг – свои отцовские обязанности. И в этом – одна из причин крушения его семейного счастья. Слепо любя своих дочерей, он был слишком снисходительным отцом, не занимался их воспитанием и не обращал внимания на их полудетские и поначалу невинные капризы и шалости, которые принесли впоследствии такие чудовищные плоды. Для того, чтобы дочери выросли такими же совершенными, как их отец, одной любви оказалось недостаточно. Строгость и даже суровость принесла бы, с точки зрения Жорж Санд, гораздо больше пользы, чем неограниченная свобода, позволившая развиться их дурным склонностям.
  В отношениях с людьми Дютертр слишком доверяет всему хорошему в них и не замечает плохого. Его рассудок, его способность правильно оценивать события усыплены созданной им самим тепличной атмосферой нежности. Поэтому первое же случайное и нелепое подозрение внезапно вторгается в его сердце, заменив самое преданное восхищение Олимпией недоверием и разочарованием в ней. Ни в чем не разобравшись, он наносит жестокий удар здоровью и жизни своей жены.
  Характер Дютертра – это еще один вариант недуга современного общества, воплощением которого впоследствии стал Фредерик Моро, герой «Воспитания чувств» Флобера. Неумение рассуждать, послушное следование своим эмоциям, неразумное отношение к жизни – вот что позволило чувству взять верх над рассудком, страсти – над долгом, пассивной доброте – над способностью действовать.
  Неправильно понимает Дютертр и свой общественный долг. Конечно, не забота о карьере, а стремление принести пользу обществу привело Дютертра в Париж, но сам он признается, что политика внушает ему отвращение. Здесь герой Жорж Санд выражает распространенную после 1848 года точку зрения. Так как долгожданная революция не только не привела к благу, но способствовала возникновению зла, многие современники почувствовали отвращение к «политической кухне», видя в ней средство для удовлетворения личных интересов, не приносящее никакой пользы в общественном плане. Так казалось и Флоберу, и Гонкурам, и Золя.
  Какова же арена общественной деятельности, которую Жорж Санд оставляет своему герою? Бывший промышленник, Дютертр начинает заниматься сельским хозяйством не ради выгоды, а потому, что он по своему духовному складу художник и поэт, то есть ощущает великое единство природы, восхищаясь ее мощью и ее вечными силами. Его влечет к естественным, простым занятиям, исконно свойственным человеку. В этом смысле Жорж Санд и называет его лучшим представителем современного общества, сочетающим естественность и прямоту «дикаря» с высокими гуманистическими идеалами, выработанными человечеством.
  Разочаровавшись в социальных теориях, которые не принесли пользы обществу, потому что не были основаны на положительном знании, Жорж Санд обращается к естественным наукам как к способу познания действительности. Пантеизм, как она его понимает, – это борьба против зла, эгоизма и несправедливости, которых не знает природа. Таким образом, и общественный долг Дютертра не в том, чтобы произносить в палате депутатов пустые фразы о счастье человечества, а в том, чтобы, используя свои технические и научные знания, преобразовывать природу, приносить добро окружающим его людям, оставаться товарищем и братом рабочих, которые отвечали бы ему уважением и благодарностью. Таковы в этот период представления Жорж Санд об общественном долге, противопоставленные анархическому бунтарству 30-х годов.
  Изменяется и понимание женского вопроса. Представители так называемой «школы здравого смысла» прославляют семейный очаг, добродетели женщины-хозяйки, противопоставляя ее свободомыслящей, «роковой» женщине, разрушающей благополучный буржуазный брак. В пьесах А. Дюма-сына («Идеи госпожи Обрей»), Э. Ожье («Габриэль», «Бедные львицы»), О. Фейе («История Сибиллы») речь идет о воспитании молодых девушек, которое должно учить их истинному призванию – быть верной женой и доброй хозяйкой дома.
  Еще в 40-е годы Жорж Санд отказалась от прославления «великого» человека, стоящего выше среды. Но во всех своих романах она говорит о праве женщины самой решать свою судьбу, о ее праве на свободу чувства. Ее героиня всегда оказывается носительницей светлого и прогрессивного начала. Вместе с тем, отвергая эгоистические страсти и поиски свободы за чужой счет, Жорж Санд приходит к своеобразному антифеминизму. В двух старших дочерях Дютертра, Натали и Эвелине, она дает два образца эмансипированной женщины. Не случайно злобный характер одной и сумасбродство другой сокрушают семейный покой Дютертра (Существует мнение, что материал для обоих этих женских характеров в избытке доставляла Жорж Санд ее дочь Соланж.).
  Натали – существо гордое, холодное и завистливое. Однако дело не только в скверном характере. В разговоре с отцом она объясняет свою жизненную программу. Она требует самостоятельности, права устраивать свою жизнь. Ей хочется не подчиняться, а властвовать. Это приводит в ужас Дютертра, которому такие ее стремления кажутся чудовищными и противоестественными. Эвелина, по натуре добрая и не наделенная силой характера своей сестры, тоже по-своему стремится к независимости, которая проявляется у нее как капризы избалованного ребенка. Они не принадлежат к аристократии по рождению, но «новая аристократия» – богатые буржуа – восприняла многие пороки представителей высшего класса. Вместо того чтобы позволить дочерям свободно развиваться в соответствии с их задатками, Дютертр должен был, по мнению Жорж Санд, обуздать взбалмошность Эвелины и сломить вольнолюбивый дух Натали.
  Двум старшим сестрам противопоставлены младшая – Малютка (Каролина) – и их мачеха Олимпия. Они не стремятся прежде всего утвердить себя и свою свободу. Их первое желание – исполнить свой долг по отношению к другим, их главная потребность – давать счастье окружающим, а не требовать его для себя, их основная черта – инстинкт терпеливого и кроткого материнства, который выдвигается теперь Жорж Санд как святая обязанность и подлинная добродетель женщины.
  Жорж Санд много размышляет о роли различных классов в историческом процессе. Аристократ по происхождению в романе один – граф Флавьен де Сож. Флавьен неглуп, даже по-своему добр, но это светский человек, парижская жизнь внушила ему чувство ложной гордости. Тщеславие руководит многими его поступками, и он оказывается косвенным виновником бед Дютертра.
  Париж развратил не только Флавьена. Писатель Тьерре, сын провинциального адвоката, небогатый и гордый, обладает умом, знаниями, талантом. Но общение с пресыщенными и испорченными людьми делает его мелочно подозрительным. Обладая чистым сердцем, прямым и искренним характером, Тьерре из боязни насмешек прикидывается холодным скептиком. Едва не потеряв Эвелину вследствие недоверия к ней, а прежде всего к самому себе, Тьерре меняется под благотворным воздействием сельской жизни и общения с естественными людьми.
  Носителями положительных идеалов выступают буржуа Дютертр, Олимпия, Каролина, названная «буржуазной в хорошем и серьезном смысле слова». Ее союз с Амедеем, основанный на сходстве характеров и мировоззрений, – пример для окружающих; смерть Олимпии и чувство вины заставляют Натали смириться с сельской жизнью; потеря состояния, любовь к Тьерре и рождение ребенка помогают Эвелине забыть о светских мечтах и стать примерной женой и матерью; Тьерре находит свое счастье в благополучном буржуазном браке. Именно такой брак, основанный на добродетельной любви и верно понятом чувстве долга, умеренность и труд на лоне природы Жорж Санд противопоставляет скептическому Парижу, развращенному свету и политическим интригам Второй империи.
  В России роман под названием «Замок Мон-Ревеш» выходил дважды: в 1853 году в «Современнике» и в следующем году отдельной книгой.
  В наше время выходил дважды в составе собраний сочинений.
  А. Владимирова


[Закрыть]

Вот еще один роман, о котором, вероятно, скажут, как обо всех романах, мною написанных, да и как обо всех романах вообще: что он доказывает?

Есть категория читателей, которые возмущаются автором, если он в своем произведении не сделал выводов. Но есть и другая категория читателей, которые в каждой подробности видят защитительную речь, а в каждой развязке – доказательство, и в итоге сердятся на выводы, которые сами же приписывают автору. Обе эти категории читателей живут весьма распространенным в истории искусств предрассудком: по их мнению, автор должен непременно делать выводы из выраженных в романе мыслей и непременно что-то доказывать.

Мне никогда не приходило в голову требовать чего-либо подобного от произведений искусства; вот почему я никогда не считала нужным и навязывать что-либо в этом роде себе самой. Но, полагаю, мне будет дозволено ответить сегодня на этот несправедливый упрек. Может быть, он и не относится именно ко мне, так как вполне вероятно, что я, не сделав никаких выводов, только обнаружила свою беспомощность, но важнее то, что этот упрек несправедлив по отношению к роману вообще.

Обычно читатели любят, чтобы порок был наказан, а добродетель торжествовала повсюду, начиная от волшебных сказок и кончая мелодрамами. Признаюсь, мне тоже это нравится: но, к несчастью, это ничего не доказывает ни в сказке, ни в мелодраме. Когда в книге или на театре порок остается ненаказанным, это еще вовсе не является доказательством того, что порок не внушает отвращения и не заслуживает кары. Когда же добродетель не торжествует в литературном вымысле, – а в действительности это происходит часто, – то из этого следует лишь то, что автор, если бы он и захотел доказать такую чудовищную мысль, как мысль о бессилии добродетели в нашем мире, доказал бы тем самым лишь одно: что он несправедлив и не очень умен.

Что такое фабула романа, трагедии – любого повествования? Это достоверная или вымышленная история некоего события, это рассказ о нем. Вот что в романе я назвала бы романом в собственном смысле. Все украшения, придающие ему живописность, или рассуждения, побуждающие читателя мыслить, – лишь аксессуары. Иногда эти аксессуары достаточно разнообразны и кажутся настолько приятными, что заставляют не замечать и прощать автору плохо построенное действие; а иной раз интересно задуманное и ловко построенное действие вызывает у читателя снисходительное отношение к неуклюжему стилю и неправдоподобию деталей. Но я спрашиваю: что доказало любое событие само по себе? – и готова спорить, что разумного ответа не будет. А если ни одно событие ничего не доказывает в действительной жизни, то как же может что-нибудь доказать рассказ о вымышленном событии? Можно ли ссылаться на него как на подтверждение теорий, мимоходом изложенных рассказчиком или обсуждаемых его персонажами? По правде говоря, восторжествует ли в конце добро над злом, одолеет ли негодяй порядочного человека, утешится ли вдова или умрет от чахотки, будет ли добродетельный человек вознагражден признанием общества или просто удовлетворится тем, что у него чиста совесть, – мне это безразлично, лишь бы судьбы персонажей были связаны между собой и приведены к развязке так, чтобы они до самого конца вызывали у меня интерес. Я сочла бы себя наивной, если бы стала выжидать, чью сторону примет по своей прихоти автор, чтобы решить, что истинно и что ложно в человеческой природе, что справедливо или несправедливо в обществе.

Если бы корабль, на котором возвращалась Виргиния, не потерпел крушения, входя в порт, разве это доказало бы, что целомудренная любовь всегда венчается счастьем? И доказывает ли тот факт, что этот злополучный корабль погружается в пучину вместе с интересной героиней, идею, что настоящие влюбленные никогда не бывают счастливы? Что доказывает сюжет «Поля и Виргинии»{2}2
  «Поль и Виргиния» – пользовавшийся широкой известностью роман французского писателя Ж.-А. Бернардена де Сен-Пьера (1737–1814). Взгляды автора, эстетически близкого литературным течениям сентиментализма и предромантизма, разделявшего воззрения Ж.-Ж. Руссо, отразились на содержании этой истории о трогательной любви дочери дворянина Виргинии и сына крестьянки Поля, выросших на лоне природы и свободных от сословных предрассудков.


[Закрыть]
? Лишь то, что молодость, дружба, любовь и тропическая природа великолепны, когда о них повествует и их описывает такой писатель, как Бернарден де Сен-Пьер.

Если бы дьявол не увлек и не победил Фауста, разве это доказало бы, что мудрость сильнее страстей? И если дьявол оказывается сильнее философа, разве это доказывает, что философия никогда не сможет победить страсти? И что вообще доказывает «Фауст»?{3}3
  …что вообще доказывает «Фауст»? – Речь идет о произведении И.-В. Гете (1749–1832), в котором как бы подводится итог просветительской мысли XVIII в., осмысливается опыт французской буржуазной революции 1789–1794 гг. В образе доктора Фауста подчеркнута вера в безграничные возможности человеческой личности.


[Закрыть]
То, что наука, поэзия, человеческие чувства, фантастические образы и глубокие мысли, равно сладостные или мрачные, очень хороши, когда именно Гете создает из всего этого волнующую и возвышенную картину.

Если бы Юлия не утонула в Женевском озере, если бы Танкред не убил Клоринду, если бы Пирр женился на Андромахе, если бы Дафнис не женился на Хлое, если бы Ламмермурская невеста не сошла с ума, если бы Гяур не стал монахом{4}4
  Если бы Юлия не утонула в Женевском озере, если бы Танкред не убил Клоринду, если бы Пирр женился на Андромахе, если бы Дафнис не женился на Хлое, если бы Ламмермурская невеста не сошла с ума, если бы Гяур не стал монахом… – Юлия д’Этанж – героиня романа в письмах Ж.-Ж. Руссо (1712–1778) «Юлия, или Новая Элоиза» (1761); Танкред и Клоринда – персонажи трагедии итальянского поэта Торквато Tacco (1544–1595) «Освобожденный Иерусалим» (1580); Пирр и Андромаха – герои трагедии Ж.-Б. Расина (1639–1699) «Андромаха» (1667); Дафнис и Хлоя – мифологические персонажи, а также герои одноименного романа греческого писателя Лонга (II–III вв.); Ламмермурская невеста – героиня одноименного романа (1819) В. Скотта (1771–1832); Гяур – герой одноименной поэмы (1813) Д. Г. Байрона (1788–1824).


[Закрыть]
, мы утратили бы самые прекрасные страницы многих шедевров, но у нас не стало бы ни одним доказательством больше или меньше, не был бы упущен или найден ни один вывод из подобных обстоятельств.

Поэтому я нахожу критику праздной, когда она спорит о правах фантазии, и вредной для искусства, когда она хочет принудить фантазию служить решающим свидетельством. Я хочу, чтобы нам позволили показывать по нашему усмотрению все, что нам заблагорассудится, и чтобы те, кто оспаривает наши чувства, как и те, кто разделяет их, не требовали от нас отчета в выборе того или другого события. Я не желаю, чтобы одни кричали: «Автор уклонился от выводов!», а другие: «Выводы автора порочны!»

Я написала роман под названием «Леоне Леони», в котором обольститель не был наказан. Люди говорили: «Ах, какая безнравственность! Автор хотел доказать, что негодяи всегда любимы и торжествуют». Я написала роман под названием «Жак», в котором обманутый супруг умирает от горя. Люди говорили: «Ах, какая наглость! Автор утверждает, что обманутые мужья должны умирать от горя!» Я сочинила под влиянием минуты и как бог на душу положил не менее двух десятков ни в чем не схожих развязок, и на взгляд тех, кто хотел усмотреть в них насмешку над читателем, эти развязки доказывали возможность по меньшей мере двух десятков исключающих друг друга решений. По словам одних, все они утверждали слишком многое; по словам других, не утверждали того, что следовало. Признаюсь, это лишь снова убедило меня в том, что сюжет, суть и задача романа – рассказать историю, из коей каждый может сделать свой вывод, соответствующий или противоречащий чувствам, выраженным автором.

Автор никогда ничего не докажет реальным примером – ни опасности, ни, напротив, явных преимуществ зла или добра. Произведение искусства – это творение, продиктованное чувством. Чувство испытывается, а не обосновывается. Писателя вдохновляет нечто общее. Общее не доказывается посредством частного; описанный факт, событие не подкрепляет и не разрушает теорию, реальное не толкает ни к каким выводам в пользу или в опровержение идеального.

Итак, поскольку роман вынужден описывать реальные события и факты, не надо требовать от него того, что не входит в его задачу: это убивает искусство и уничтожает интерес к роману.

I

– Милый друг, разум, конечно, на твоей стороне, но разум глуп: он лечит только здоровых, а я болен, тяжко болен, разве ты не видишь? – говорил Флавьен. – У меня нервная лихорадка; из-за нее я стал невыносим для окружающих, да и для самого себя.

– Эта твоя лихорадка глупа! – отвечал Тьерре. – Она убивает лишь простаков, слабых морально и физически. Ты же один из самых гармоничных людей, каких я знаю; стало быть, нервный припадок, вызванный самой заурядной из горестей, не такая болезнь, которую ты не смог бы победить за два часа, если бы захотел.

– Да, да! За два часа я могу сговориться с более красивой и, возможно, не менее приятной женщиной, чем Леониса. Но мне нужно по крайней мере два месяца, чтобы время, которое я стану проводить с ней, показалось хотя бы сносным после сладостных часов, проведенных с Леонисой в последние дни.

– Знаешь, что мне пришло в голову? Ты рожден для брака.

– Что же навело тебя на столь блестящую мысль?

– Твоя манера любить. Мне кажется, она основана на привычке, на потребности в постоянной близости, которая свойственна буржуазной семейной жизни.

– Ошибаешься. У меня потребности патрициев и привычка к господству – это совсем другое дело. Вот почему мне до сих пор нравились только те женщины, которых можно купить.

– Я всегда замечал, дорогой мой, что даже самые сильные люди совершенно искренне приписывают себе именно те достоинства или недостатки, которые меньше всего им свойственны, и вводят в заблуждение как самих себя, так и других! – воскликнул Тьерре.

– Не обманывайся на мой счет. Мое стремление к господству, доходящее, как мне кажется, до тирании, не вызывает во мне ни гордости, ни сознания вины. А ты как его назовешь? Достоинством или недостатком? Ну, дорогой мой литератор, наблюдатель, любитель исследований, высказывайся, я тебя слушаю. Я знаю, тебе нравится мысленно исследовать каждого человека, и ни один из твоих друзей не избежал такого анализа; ты это делаешь просто так, от скуки, но – такова уж твоя профессия.

– Хорошо, подумаю, – несколько высокомерно ответил Тьерре. – Видишь ли, я не из тех литераторов, которые корпят над листом бумаги круглые сутки. У меня, как и у всякого другого, бывают часы праздности и отдыха. Когда я катаюсь верхом по Булонскому лесу, мне приятно чувствовать себя таким же глупым, как моя лошадь.

– Глупым, как все эти молодые люди, прогуливающиеся верхом, – ты ведь так хотел сказать, – последовал несколько раздраженный ответ.

Флавьен де Сож был знатен и богат. У Жюля Тьерре не было ни предков, ни состояния. Оба были умны; первый не получил серьезного образования, второй обладал немалыми знаниями и талантом. Они воспитывались вместе, при каких обстоятельствах – мы расскажем позднее; расскажем мы и о том, как, никогда не теряя друг друга из виду, они были связаны неким сложным чувством: у Тьерре это чувство нельзя было назвать ни любовью, ни антипатией, и все же оно имело в себе нечто и от того, и от другого. Флавьен не был обделен ни остроумием, ни врожденной проницательностью, но он редко утруждал себя размышлениями, хотя часто рассуждал с серьезным видом; Тьерре же постоянно предавался раздумьям, хотя любил делать вид, что говорит серьезно лишь смеха ради.

В этот вечер, однако, он намеревался побеседовать с Флавьеном действительно серьезно, потому что тот в самом деле был задет за живое. Тьерре испытывал к другу детства симпатию и сочувствие, но в то же время его привлекала возможность найти какую-нибудь слабость у постоянного соперника. Оба они немного завидовали друг другу, не отдавая себе в этом отчета; они как бы естественно соревновались между собой, ибо каждый из них имел все то, чего другой был лишен.

Проведя четверть часа во взаимных излияниях, они дошли до невольного взрыва досады, которая могла бы, как это часто случается, привести к охлаждению между ними, если бы не присущие Тьерре гибкость ума и твердость характера. Флавьен де Сож в пылу спора пустил своего коня галопом, показывая, что может, если тому угодно, оставить собеседника наедине с самим собой. Тьерре на мгновение задумался, закусил губу, но потом пожал плечами, улыбнулся, пустился, в свою очередь, бесшумным галопом по усыпанной песком аллее и догнал де Сожа у ворот Майо.

– Милый друг, галоп полезен мне, как человеку с очень холодной кровью, – сказал он, – но это плохое средство от лихорадки… Лучше бы ты ехал шагом, если только я не нарушу ход твоих мыслей и если…

– Нет, Жюль, напротив, я чувствую потребность поговорить с тобой – ты единственный человек, который умеет или хотя бы хочет меня понять, – порывисто воскликнул Флавьен; он не был злопамятен, и стоило кому-нибудь сделать первый шаг, как он сразу же охотно шел ему навстречу. – Давай поговорим, если моя дурацкая хандра не слишком раздражает тебя.

И они продолжали разговор: сначала речь шла о Леонисе, особе кокетливой, смелой и остроумной; Флавьен поставил себе целью завладеть ею, причем не жалел времени на ее, как он выразился, укрощение, но она ускользнула от него в тот самый момент, когда он возомнил себя хозяином положения, и он внезапно утратил все, чего достиг. Он честно признался Тьерре, что, возможно, сам бросил бы ее через неделю, но его опередили, и это страшно возмутило его; в общем – вопрос самолюбия, и ничего больше. Он, впрочем, допускал, что это весьма ребяческий вид самолюбия, которое надо бы подавлять в себе или хотя бы скрывать от ближайших друзей. Тьерре, любивший как бы вскользь давать Флавьену советы, заставил его отказаться от мысли о мести, убедив в том, что скандалы по такому поводу просто смешны.

Потом они заговорили о любви вообще, и так как родов любви существует множество, Флавьену пришлось признаться, что привязанность его к Леонисе была довольно грубой, что он испытывал к ней страсть без нежности и ревность без уважения. Тьерре, заставив, таким образом, Флавьена противоречить самому себе, в глубине души остался очень доволен.

«Да, бесспорно, профиль у тебя изящнее, борода гуще и плечи шире, чем у твоего скромного товарища по учению, – думал Тьерре, – ты с большим блеском ездишь верхом; у тебя есть имя, тебя ценят женщины определенного круга! У тебя больше благородства или, скорее, непринужденности в манерах; ты умеешь командовать слугами, а подобное умение дается очень трудно, оно заложено в человеке от рождения. Ты богат и мог бы обойтись без умения себя держать и остроумия, тем не менее у тебя есть и то, и другое; тебя уважают, потому что ты храбр, и даже любят, потому что ты не зол. Твоя жизнь сложилась бы ослепительно, если б у тебя была еще способность здраво судить обо всем, но ты лишен ее, это мне хорошо известно. Поэтому, хоть судьба и отказала мне во многих преимуществах, я, наверно, вполне могу потягаться с тобой».

Молча подведя итог своим мыслям, Тьерре через несколько минут возобновил беседу.

Было решено не говорить больше о Леонисе, и гнев молодого графа уже улегся; ему надо было только отвлечься и перестать думать о ней, чтобы окончательно ее забыть. Тьерре предложил ему отправиться в манеж на Елисейских Полях, где они, несомненно, встретят кого-нибудь из друзей.

– Пожалуй! – сказал Флавьен.

Подъехав к манежу, они бросили поводья сопровождавшим их лакеям, которые увели лошадей.

Едва они явились в манеж, как к Тьерре подошел человек благородной наружности, не привлекший, однако, внимания Флавьена. Они побеседовали несколько минут, после чего Тьерре, немного взволнованный, возвратился к своему спутнику.

– Дорогой мой, я должен с тобой проститься. Мне необходимо вернуться домой, чтобы привести в порядок – не дела, нет, это значило бы, что у меня есть какие-то крупные денежные интересы, – а просто бумаги, мою пачкотню. Завтра я уезжаю в провинцию.

– Значит, тебя похищает этот господин? – спросил Флавьен, отходя от компании, к которой он было присоединился, и пытаясь разглядеть человека, подходившего к Тьерре, а теперь удалявшегося. – Какой-нибудь родственник?

– Нет, это муж.

– А-а! Вот оно что. Все понятно. Но заинтересоваться провинциалкой? Фи! Не узнаю человека со вкусом, который так хорошо описывает светских дам, словно он принят у десятка герцогинь!

– Эта женщина – не провинциалка и не светская дама, – ответил Тьерре, скрывая досаду, так как в этом комплименте ему почудилась насмешка, – это женщина умная и с душой!

– С душой? Забавное определение! Подобная разновидность мне незнакома. Вероятно, это очень скучно.

– Флавьен, не паясничай! Ты лучше, чем хочешь казаться.

– О нет! Впрочем, я сам виноват. Я жил так лениво… Романов я не пишу, типы мне изучать не надо… Но ты говоришь, что эта женщина с душой тебе нравится?

– Больше того, я влюблен в нее, но я влюблен безнадежно, как говорят эти болваны романисты.

– Понимаю, Тьерре, понимаю; я же говорил: ты изучаешь!

– Ах, боже мой, нет – я смотрю, я восторгаюсь, я наслаждаюсь созерцанием!

– Оставь! Чтобы ты влюбился в добродетельную женщину, ты – сам рассудок, сама логика! И часа не прошло, как ты сказал мне то, что я повторял себе сотни раз… я вовсе не лишен нравственности; но это ясно само собой: «Зачем желать добродетельную женщину, если в тот день, когда она вам уступит, она перестанет быть добродетельной?»

– И это ты, великолепный укротитель, задаешь мне подобный вопрос? А борьба? А торжество победы?

– Ба! Это слишком просто. Восторжествовать над волей, над эгоизмом, корыстолюбием, капризами – дело стоящее! Но торжествовать над добродетелью? Я даже пробовать не хочу, честное слово, настолько это мне кажется банальным.

– Флавьен, ты уже развращен, а я нет, хоть я и старше тебя! Можешь думать, что хочешь, но добродетель – это нравственное могущество, духовная сила; я люблю эту женщину за нее самое…

– И чтобы это доказать, хочешь развратить ее! О логически мыслящий человек, ты говоришь вздор или смеешься надо мной! До свидания и счастливого пути!

– Я не хочу оставлять тебя в таком заблуждении. Если тебе не обязательно видеть, как мадемуазель Каролина берет барьер, проводи меня до моей поэтической конуры; может быть, я попрошу тебя об одной услуге.

– Ага! Отправиться с тобой и занимать доверчивого мужа, в то время как ты будешь блистать красноречием перед его добродетельной половиной!

– Возможно!

– Ну, на это у меня не хватит мужества. Никогда не проси у меня ничего подобного. Я эгоист.

– Ты прав, – ответил Тьерре, – я сам эгоист, и поэтому я покидаю тебя. Прощай!

И он удалился.

Через час, когда Тьерре готовился дома к отъезду, к нему вошел де Сож, очень возбужденный. Светские привычки не научили его сохранять спокойствие независимо от душевного состояния. Он всегда следовал первому порыву.

– Флавьен, ты совершил какой-то безумный поступок! – воскликнул Тьерре и мысленно добавил: «Или глупость!»

– Нет, но мне очень хотелось и все еще хочется совершить его! – откровенно ответил Флавьен, раскуривая сигару. – Вот почему я прибежал к своему мудрому ментору – пусть он охранит меня от самого себя!

– Ментор! Когда это слово произносит человек, который хвалится тем, что заставляет всех повиноваться и никогда никому не уступает, оно означает: «Тот, кто читает нравоучения»!

– Боже мой, Жюль, до чего же ты обидчив! Так встретить меня, когда я пришел искать у тебя успокоения! Оно мне просто необходимо.

– А ты уверен, что я сам спокоен? Я же сказал тебе, что я влюблен!

– Влюблен хладнокровно, как всегда, и влюблен в самое добродетель, иными словами – отнюдь не ревнив, поскольку к ревности нет повода!

– Кто же из нас ревнив? Не ты ли? Ревнуешь мадемуазель Леонису!

– Как только ты сближаешь эти два определения – имя этой девки и прилагательное «ревнивый», я прихожу в себя, и мне хочется смеяться. Но когда я встречаю ее под руку с Марсанжем, у меня возникает непреодолимое желание прикончить их обоих.

– Ты встретил их?

– Только что, в манеже.

– И что ты сделал?

– Ничего. Поклонился им с самым серьезным видом.

– Ну что ж, для человека, в котором все кипит, – превосходно!

– Да, но Марсанж был вне себя от моего равнодушия, а Леониса – от моего презрения. Меня ничуть не удивит, если он в ближайшие же дни начнет искать со мной ссоры, а я не желаю впутываться в историю из-за девки, да еще в подобных обстоятельствах. Это выставит меня в смешном свете, а в тот день, когда я окажусь смешон, я, наверно, пущу себе пулю в лоб!

– В таком случае надо месяца на два уехать из Парижа.

– Вот именно. Завтра утром я уезжаю в Ниверне{5}5
  Ниверне – провинция во Франции; в настоящее время почти целиком входит в состав департамента Ньевр (главный город Невер).


[Закрыть]
.

– В самом деле? А что ты будешь делать в Ниверне?

– То, что я откладываю со дня на день в течение полугода: там у меня имение, и я намерен продать его одному соседу, по фамилии Дютертр.

– Что? – с живостью воскликнул Тьерре. – Ты знаешь господина Дютертра?

– Откуда я могу его знать, не имея понятия ни о Ниверне, ни о своем имении? Полгода назад я получил наследство от двоюродной бабушки: дом, луг, поля, лесок – словом, нечто, оцененное моим нотариусом в сто тысяч франков. Мне нужны эти сто тысяч, чтобы заново обставить мой замок в Турени. В Ниверне же есть некий господин Дютертр, который, по слухам, богат, кажется, депутат… Да, кажется, где-то я его видел. Он хочет округлить свои владения и заплатит наличными. Я продам ему всю эту недвижимость, а потом уеду в Турень. Хочешь, поедем вместе? Я забираю тебя с собой.

– Значит, в Ниверне?

– Да, да, мой милый, это будет больше содействовать тебе в накоплении нужного опыта и доставит больше удовольствия, чем все труды по совращению твоей провинциалки… как ты говорил? Женщины умной и с душой? Ну и стиль! А ведь ты так хорошо пишешь! Решено, в семь часов мы уезжаем поездом на Орлеан и остановимся лишь под старыми дубами Морвана. Когда я говорю «дуб», это значит дерево вообще, ибо я не знаю, что растет в тех краях. Но мне сказали, что там много лесов и полно дичи. Мы будем охотиться, читать, философствовать. До завтра, не так ли? Ты принесешь мне в жертву твою провинциалку?

– До завтра. Подожди только несколько минут, ты захватишь письмецо, которое я напишу, и опустишь его в первый попавшийся почтовый ящик.

И Тьерре принялся писать, произнося вслух:


«Сударь!

Я вынужден с глубоким сожалением отказаться от чести сопровождать вас завтра и от удовольствия совершить путешествие вместе с вами. Один мой друг увозит меня к себе, но мы будем у цели раньше вас. Этот друг – ваш сосед, граф Флавьен де Сож, который собирается встретиться с вами по поводу дела, представляющего интерес для вас обоих.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное