Жорж Санд.

Маркиз де Вильмер. Мельхиор. Кора (сборник)



скачать книгу бесплатно

Маркиз де Вильмер
Перевод Г. Шмакова

{1}1
  30 апреля 1860 г. в Ноане Жорж Санд окончила работу над романом «Маркиз де Вильмер»; с 15 июля по 15 сентября роман печатался в журнале «Ревю де дё монд» и в 1861 г. вышел отдельной книгой.
  Ситуация, в которой оказалась героиня романа, могла напомнить современникам о нашумевшем «Романе о бедном молодом человеке» О. Фейе (1858): в поисках средств к существованию Каролина де Сен-Жене, несмотря на свое дворянское происхождение, вынуждена служить компаньонкой в аристократическом доме. Однако обращение Жорж Санд к этой ситуации было подсказано ей не воспоминаниями о недавнем успехе романа Фейе, а одной из актуальных проблем эпохи.
  В 50-е гг., после смерти бывшего короля Луи-Филиппа, оживились надежды роялистов, связанные с графом Шамбором, последним представителем старшей ветви Бурбонов. С момента отречения Карла X (1830) легитимисты считали графа Шамбора законным наследником престола и именовали его Генрихом V.
  В своем романе Жорж Санд изображает обитателей аристократического Сен-Жерменского предместья в последние годы Июльской монархии. За внешним великолепием высшего общества и за строгой изысканностью светского этикета скрываются сословные предрассудки, унаследованные вместе с титулами и фамильными поместьями, тщеславное стремление властвовать, презрение к бедности, кичливость и праздность. Взгляды и образ жизни маркиза де Вильмера, по своему происхождению принадлежащего к знатному французскому роду, противоречат обычаям аристократической среды. Однако он не только осуждает людей своего круга за их пороки: он озабочен поисками пути, по которому эти люди должны следовать, чтобы соответствовать своему историческому назначению.
  В книге «История сословных привилегий», которую пишет маркиз де Вильмер, многовековому существованию французского дворянства как бы подводится итог Великой французской революцией: ночью 4 августа 1789 г. участники знаменитого заседания Учредительного собрания торжественно заявили о своем отречении от феодальных привилегий. Об этом принципе, декларированном полвека назад, исторический труд маркиза должен напомнить аристократии. Сам маркиз давно следует ему: он ведет жизнь труженика и считает необходимым и в своем сыне воспитать трудолюбие, он равнодушен к роскоши, избегает «высокого» общества, заполняющего салон маркизы де Вильмер.
  Ссылаясь на благородное происхождение, аристократия противопоставляет себя остальным слоям общества даже теперь, в середине XIX в. Жорж Санд, вместе со многими своими современниками считавшая XIX век эпохой демократии, убеждена, что притязания аристократов превратились в анахронизм. И если эти люди продолжают слепо цепляться за то, чем владели их предки, то маркиз де Вильмер, благородный не только по рождению, но и по своим нравственным качествам, сумел возвыситься над предрассудками своей среды и встать в уровень с требованиями века.
  В момент революции 1848 г.

справедливость поисков маркиза как бы подтверждается, и если он откладывает публикацию уже готовой «Истории сословных привилегий», то делает это, желая «пощадить тех, кто потерпел поражение».
  Еще в 40-е гг. среди людей, больше других влияющих на жизнь общества, Жорж Санд различала «политиков» и «социалистов» (socialistes). «Политики» – это люди, целиком поглощенные заботами сегодняшнего момента, они активно вмешиваются в события и стремятся направить их соответственно своим интересам. Для достижения своих целей – богатства, славы, власти – «политики» используют любые средства. В оппозиционной прессе Июльской монархии Жорж Санд могла прочесть немало сообщений о спекуляциях, политических обманах, подкупах депутатов и т. п. Но в любую эпоху в стороне от «политиков», в безвестности и часто в одиночестве трудятся «рыцари идеи», чуждые эгоистического честолюбия и стремления к личному успеху. Это «социалисты»: они думают о благе государства, размышляют об историческом совершенствовании и о перспективах будущего. К числу этих «социалистов» и принадлежит маркиз де Вильмер.
  Разочарование во многих социальных утопиях, связанных с революционным движением первой половины XIX в., заставило современников усомниться в возможностях общественного прогресса. За термином «романтизм» закрепилось новое значение: романтизмом стали называть все, что противоречит будничному, приземленному благоразумию, что связано с мечтами об идеале и тем самым угрожает заведенному порядку. В 50-е гг. появляется много произведений, которые убеждают современников в бесполезности и наивности такой мечты и такого романтизма и противопоставляют им естественные науки, изучающие процессы развития материи, эволюцию биологических видов, природу.
  Вопреки общей тенденции, Жорж Санд сохраняет оптимизм и уверенность в том, что реальность и идеал сосуществуют не только в сознании, но и в жизни. Будущее подготавливается настоящим днем, и каждый день человека и человечества – это шаг по пути совершенствования. В годы реакции, начавшейся после 1848 г., Жорж Санд обращается к истории и черпает в ней доводы, опровергающие современный ей пессимизм. Она сочувствует идеям. Пьера Симона Баланша, Пьера Леру, Жана Рейно, теории которых строятся на идее прогресса.
  В конце романа – два счастливых брака: герцог д’Алериа, промотавший свое состояние, становится мужем богатой наследницы, а его брат, несмотря на сопротивление матери, женится на Каролине, в которой ценит ум, нравственное благородство, свободу от предрассудков. И если для «света» их брак – лишь проявление «эксцентричности», то маркиз счастлив тем, что нашел в Каролине человека, близкого себе по духу. Их союз – это элемент нового среди устаревших традиций, это новое мировосприятие, которое в аристократических кругах вызывает только недовольство и раздражение, но восторжествует в недалеком будущем.
  «Маркиз де Вильмер» вызвал интерес широкой публики, и Жорж Санд решила переработать роман в пьесу. Помог ей в этом А. Дюма-сын, популярный в то время драматург. Премьера состоялась 29 февраля 1864 г. Первые постановки завершались антиклерикальными манифестациями демократической студенческой молодежи, о чем Жорж Санд рассказывает в своих письмах.
  Роман был переведен на русский язык тотчас же после появления его во Франции. Уже в 1861 г. он выходит дважды: в серии «Собрание иностранных романов» и в приложении к журналу «Библиотека для чтения».
  Т. Соколова


[Закрыть]

I
Письмо госпоже Камилле Эдбер

(в Д*** через Блуа)

«Милая сестра, тебе нет причин тревожиться: я благополучно добралась до Парижа и даже не устала. Поспала несколько часов, выпила чашечку кофе, привела себя в порядок. Сейчас найму фиакр и отправлюсь к госпоже д’Арглад, а она уже представит меня госпоже де Вильмер. Нынче же вечером опишу тебе, как прошла знаменательная встреча, а пока посылаю эту записочку, чтобы ты не беспокоилась о моем здоровье и исходе поездки.

Не падай духом, дорогая, все еще сложится к лучшему. Господь не оставляет тех, кто уповает на Его милость и кто из последних сил старается исполнить волю Всевышнего. Расстаться с вами было так трудно, меня удерживали дома ваши слезы. Стоит мне о них подумать, я сама чуть не плачу, но пойми, так было нужно! Не могла же я сидеть сложа руки, когда ты бьешься с четырьмя детьми. Я вполне здорова, сильна духом, и, кроме тебя и наших милых ангелочков, у меня нет никого на свете. Так кому же, как не мне, было отправиться на поиски хлеба насущного? Уверяю тебя, я добьюсь успеха! Только умоляю – не жалей меня и не сокрушайся, лучше поддерживай меня. На этом кончаю, дорогая сестра, крепко целую тебя и деток. Не доводи их до слез разговорами обо мне. Только бы они не забыли меня, не то я сильно опечалюсь.

3 января 1845
Каролина де Сен-Жене».
Письмо второе. Ей же

«Поздравь меня с большой победой, сестричка! Я только что вернулась от нашей именитой госпожи. Успех превзошел все ожидания. Сейчас расскажу; сегодня у меня, вероятно, последний свободный вечер, так что на досуге я опишу тебе подробно нашу встречу. Мне так и кажется, что я болтаю с тобой у камина, укачиваю Шарло и забавляю Лили. Милые детки, что они сейчас поделывают? Им и в голову не придет, что сижу я одна-одинешенька в унылой комнате, потому что, боясь стеснить госпожу д’Арглад, устроилась в небольшой гостинице. Зато у маркизы мне будет очень удобно, а этот вечер я проведу в уединении, соберусь с мыслями и подумаю о вас. Хорошо, что я не рассчитывала на пристанище, которое предложила госпожа д’Арглад; она оказалась в отлучке, и мне пришлось набраться храбрости и самой представиться маркизе де Вильмер.

Ты просила описать ее, изволь: ей, вероятно, около шестидесяти, но она совсем беспомощна и редко встает из кресел; и лицо у нее такое измученное, что с виду ей дашь не меньше семидесяти пяти лет. Красавицей она, вероятно, никогда не была и хорошим сложением не отличалась, но во всей ее стати есть что-то выразительное и характерное. Волосы у нее очень темные, замечательные глаза, которые смотрят сурово и в то же время прямодушно. У нее длинный нос, чуть ли не до верхней губы. Рот, некрасивый и очень большой, обычно искривлен высокомерной гримасой. Но стоит маркизе улыбнуться, а улыбается она охотно, – и лицо ее становится одухотворенным. Мое первое впечатление подкрепила наша беседа. Женщина она, видимо, очень добрая, но не от природы, а по рассудку, натура скорее волевая, нежели жизнерадостная. Она наделена острым умом и хорошо образованна. Словом, мало отличается от портрета, нарисованного нам госпожой д’Арглад.

Когда меня привели в комнаты, маркиза сидела одна. С подчеркнутой любезностью она усадила меня рядом, и вот вкратце наша беседа.

– Мне вас настоятельно рекомендовала госпожа д’Арглад, которую я глубоко уважаю. Я знаю, вы из хорошего дома, не без способностей, отличаетесь покладистым нравом и безупречной репутацией. Поэтому мне искренне хотелось бы с вами договориться и сойтись к нашему взаимному удовольствию. А для этого нужно, чтобы, во-первых, вам подошли мои предложения и, во-вторых, чтобы не чересчур отличались наши взгляды на жизнь, иначе не миновать частых разногласий. Обсудим первое условие: я вам кладу тысячу двести франков в год.

– Мне говорили об этом, сударыня, и я согласна.

– Меня предупреждали, что, вероятно, вознаграждение покажется вам недостаточным.

– Говоря по правде, положение мое таково, что эта сумма не покроет всех моих нужд, но госпожа маркиза не станет поступаться своими интересами, и коли я к вам пришла…

– Вы считаете, что жалованье слишком мало? Не кривите душой.

– Так определенно я не сказала бы, но, очевидно, оно больше, чем стоят мои услуги.

– Я этого не говорила, а вы так утверждаете из скромности. Стало быть, вы опасаетесь, что назначенной суммы вам не хватит на содержание? Пусть это вас не заботит, я все улажу. У меня вы станете тратить только на наряды, а по мне, пусть они будут самые скромные. А вы любите наряжаться?

– Да, сударыня, очень люблю, но если вы нетребовательны по части платьев, я сумею обойтись самым необходимым.

Я ответила так искренно, что маркиза даже удивилась. Вероятно, мне нужно было, преодолев привычку, отвечать не так поспешно. Маркиза немного помолчала, потом, улыбнувшись, сказала:

– Вот как? А почему вы любите наряды? Вы молоды, хороши собой и бедны; полагаю, у вас нет ни надобности, ни права тратить на них деньги.

– По правде говоря, так мало права, – ответила я, – что, как видите, я одета очень скромно.

– Все это так, но вы страдаете, что ваше платье не по моде?

– Нет, сударыня, ни капельки; я утешаюсь тем, что так нужно. Я, вероятно, необдуманно сказала вам, что люблю наряды, и вот теперь вы подозреваете меня в легкомыслии. Отнесите этот ответ за счет моего простодушия, сударыня. Вы спросили, какие у меня вкусы, и я ответила так, точно имела честь быть с вами давно знакомой. Очевидно, я допустила неловкость, простите меня.

– Иначе говоря, – продолжала маркиза, – знай я вас издавна, мне было бы известно, как покорно и безропотно вы сносите тяготы вашего положения?

– Вы совершенно правы, сударыня.

– Хорошо. Такая неловкость мне по душе. Искренность я ценю превыше всего и даже почитаю ее больше рассудительности… Посему будьте со мной чистосердечны и скажите, отчего за ничтожное жалованье вы пошли компаньонкой к старой, больной женщине, которая вдобавок, вероятно, и очень скучна?

– Во-первых, сударыня, мне сказали, что вы остроумны и добры, стало быть, скучать мне с вами не придется; но даже если меня не ждут развлечения, мой долг велит покорно сносить все и не сидеть сложа руки. Мой отец не оставил нам ничего, но сестра счастливо вышла замуж, и я жила с ней, не зная забот. Ее муж, своим достатком обязанный только службе, недавно умер, и его долгая и тяжкая болезнь поглотила все наши сбережения. Разумеется, теперь сестру с четырьмя детьми должна содержать я.

– На тысячу двести франков? – изумилась маркиза. – Помилуйте, но это невозможно. Боже мой, госпожа д’Арглад даже не обмолвилась об этом. Она, конечно, опасалась, как бы ваше бедственное положение не внушило мне недоверия. Как она меня плохо знает! Ваша самоотверженность привлекает меня, и если к тому же мы друг с другом сговоримся, вы, несомненно, почувствуете мое к вам расположение. Доверьтесь мне, и я с радостью помогу вам.

– Ах, сударыня, – отвечала я, – не знаю, посчастливится ли мне попасть в ваш дом, но позвольте поблагодарить вас за доброту и великодушие. – И с этими словами я проворно поцеловала руку маркизы, к явному ее удовольствию.

– А вдруг окажется, – сказала маркиза, помолчав и словно усомнившись в правильности первого впечатления, – что вы легкомысленны и немного ветренны?

– Этих недостатков за мной не водится.

– Надеюсь, но вы очень привлекательны. Это от меня тоже скрыли, а теперь чем внимательнее на вас смотрю, тем больше убеждаюсь, что вы удивительно хороши собой. Говоря по правде, меня это несколько тревожит.

– Отчего же, сударыня?

– Отчего? Ваш вопрос вполне законен. Видите ли, дурнушки почитают себя красавицами и, стараясь понравиться, выглядят смешными. Пожалуй, то, что вы привлекательны, стоит счесть за благо… Лишь бы вы этим не злоупотребляли. Послушайте, если вы вправду такая хорошая девушка и вдобавок сильная натура, расскажите мне немного о вашем прошлом. Любили ли вы кого-нибудь? Любили, не так ли? Иначе и быть не может. Вам двадцать два или двадцать три года…

– Мне, сударыня, двадцать четыре, но я могу рассказать вам только о единственном моем увлечении, да и то в двух словах. В семнадцать лет за меня сватался один господин. Он нравился мне, но, узнав, что мой отец завещал нам одни долги, сразу пошел на попятный. Я очень огорчилась, но забыла его и поклялась никогда не выходить замуж.

– Вы забыли о нем только из досады!

– Нет, сударыня, по здравому рассуждению. У меня нет приданого, но есть некоторые достоинства. Неразумный брак меня не привлекает, и я не только не досадовала, а даже простила того, кто оставил меня; простила ему все в тот день, когда увидела, что моей сестре и ее детям грозит нищета, и поняла, как страдает умирающий отец, которому нечего оставить своим сиротам.

– А вы встречались потом с этим вероломцем?

– Никогда. Он женился, и я его вычеркнула из памяти.

– И с тех пор вы ни о ком не помышляли?

– Ни о ком, сударыня.

– Как вам это удалось?

– Сама не знаю. Очевидно, было недосуг думать о себе. Когда люди очень бедны и борются с нищетой, у них всегда пропасть дел.

– Но вы так красивы! Вероятно, многие добивались вашей благосклонности?

– Нет, сударыня, такой человек не появился, да я и не верю, что кто-нибудь станет ухаживать за женщиной, если она его не поощряет.

– Рада это слышать, тут мы с вами единомышленницы. Стало быть, в будущем вы за себя не боитесь?

– Я ничего не боюсь, сударыня.

– А вы не думаете, что это сердечное одиночество омрачит вам душу и озлобит вас?

– Нет, не думаю. У меня по природе веселый нрав. Даже в самые тяжелые годы я не теряла бодрости духа. О любви я не мечтаю – к фантазиям не склонна и вряд ли уже смогу перемениться. Вот, сударыня, и все, что могу о себе рассказать. Угодно вам принять меня в дом такой, какой я себя представила? Ведь иной представиться вам я не могла – иной я себя не знаю.

– Да, я принимаю вас такой, какая вы есть: красивая, чистосердечная, сильная духом. Остается лишь выяснить, есть ли у вас те маленькие таланты, которые мне требуются.

– Что мне нужно делать?

– Во-первых, болтать со мной, но тут я совершенно удовлетворена. Потом читать мне вслух, немного играть на фортепьяно.

– Испытайте меня сейчас же, и если вы останетесь довольны моими скромными дарованиями…

– Да, да, – сказала маркиза, давая мне в руки книгу, – почитайте мне. Я хочу полностью плениться вами.

Не успела я закончить страницу, как маркиза отняла у меня книгу, заметив, что читаю я превосходно. Теперь дело было за музыкой. В комнате стояло фортепьяно. Маркиза спросила, умею ли я играть с листа, и поскольку я в этом довольно сильна, мне не составило труда угодить ей и на этот раз. Под конец маркиза сказала, что знает мой почерк и слог по письмам, которые ей показывала госпожа д’Арглад, и надеется, что я прекрасно справлюсь с обязанностями секретаря. Потом она отпустила меня и, протянув руку, наговорила на прощание много любезностей. Я попросила освободить меня на завтрашний день, чтобы навестить кое-кого из знакомых, и маркиза разрешила перебраться к ней в субботу…

Милая сестра, от этого письма меня оторвали. Какая приятная неожиданность! Госпожа де Вильмер прислала записку, всего несколько слов, которые я тут же переписываю для тебя.

„Позвольте, прелестное дитя, в счет будущего жалованья послать небольшую сумму для детей вашей сестры и это платье для вас. Вы любите наряжаться, а можно ли не потакать слабостям тех, кого любишь? Итак, решено – ежемесячно вы будете получать сто пятьдесят франков, а вашим гардеробом я займусь сама”.

Как маркиза добра и по-матерински великодушна! Я знаю, что всем сердцем полюблю эту женщину, которую еще недостаточно оценила. Она намного добрее, чем я думала. Вкладываю в конверт ассигнацию в пятьсот франков. Скорей запасись дровами, купи шерстяные юбочки для Лили и время от времени лакомьтесь цыплятами. Себе купи вина, у тебя же больной желудок, но его не так трудно вылечить. Не забудь переложить в комнате камин – он страшно дымит, просто нестерпимо. Дым может повредить глазам детей, а у моей крестницы они такие красивые!

Смотрю на подаренное платье и сгораю со стыда. Платье изумительное, серебристо-серое. И зачем только я сказала, что люблю наряды? Как это глупо! Я вполне удовлетворилась бы платьем за сорок франков, а что вышло! Сама буду носить платье за двести франков, а бедная сестра штопает старые лохмотья. Право, мне так совестно, но не думай, что этот подарок меня унижает. Уверена, что полностью отплачу маркизе за ее доброту ко мне. Видишь, Камилла, стоило мне взяться за дело, как сразу нам везет! Сразу я попала к прекрасной женщине, жалованье получила большее, чем рассчитывала, и вдобавок меня балуют и лелеют, как ребенка, которого собираются удочерить. А ты целых полгода отговаривала меня от поездки, во всем себе отказывала и из себя вон выходила при одном упоминании, что из-за тебя я хочу работать. Выходит, плохая ты мать, сестричка! Разве наши дорогие дети не важнее всего на свете, даже нашей взаимной привязанности? Честно говоря, я боялась, что затея провалится. Я истратила на дорогу последние деньги, а могла маркизе не понравиться и вернуться домой ни с чем. Но Господь не оставил меня, сестра! Все утро я молилась Ему и просила, чтобы Он наделил меня красноречием, обходительностью и кротостью. Сейчас ложусь спать – совсем падаю от усталости. Тебя, дорогая моя, люблю больше всего на свете и крепче самой себя. Ты только меня не жалей: сегодня я счастливейшая из смертных, хотя мы и в разлуке и мне нельзя взглянуть на спящих малышей. Теперь ты видишь сама, что эгоизм не приносит счастья. Я здесь одна, я покинула все, что так дорого сердцу, но перед сном я стану на колени и, плача от радости, возблагодарю Господа за все.

Каролина».

Пока мадемуазель де Сен-Жене писала письмо сестре, маркиза де Вильмер беседовала в будуаре с младшим сыном. Ее просторный дом в Сен-Жерменском предместье приносил хороший доход, но маркиза, некогда богатая, а нынче сильно стесненная в средствах (причину читатель узнает позже), занимала с недавнего времени третий этаж, сдавая второй внаем.

– Скажите, матушка, – спросил маркиз, – вы довольны новой компаньонкой? Слуги сообщили мне о ее приезде.

– Дорогой мальчик, – отвечала маркиза, – могу сказать вам, что она меня очаровала.

– Правда? Чем же?

– Право, не знаю, надо ли вам это говорить. Боюсь, как бы от одного рассказа вы не потеряли голову!

– Напрасно боитесь, матушка, – невесело отозвался молодой человек, хотя маркиза явно старалась рассмешить его, – будь я непомерно влюбчив, я и тогда не забывал бы о долге беречь фамильную честь и заботиться о вашем спокойствии.

– Да, друг мой, я знаю, что, имея дело с вами, можно не тревожиться: вы не уроните нашего доброго имени. Посему скажу вам так: эта душечка д’Арглад прислала мне жемчужину, алмаз, и из-за этого чуда природы я сразу наделала глупостей.

Маркиза пересказала беседу с Каролиной и так описала сыну ее внешность:

– Рост у нее, пожалуй, средний, сложена прекрасно, маленькие ступни, детские руки, густые пепельные волосы. Черты изящные, цвет лица – кровь с молоком, зубы жемчужные, небольшой правильный нос, прекрасные большие глаза, зеленые, как море, которые смотрят решительно и прямо, без лишней томности и притворной робости, искренне и доверчиво, а это всегда привлекает и располагает к себе. На провинциалку она не похожа, манеры такие хорошие, что даже их не замечаешь. В ее скромном платье много вкуса и утонченности. В ней есть все, чего я боялась, и нет ни капли того, что меня пугало. Иначе говоря, красота ее поначалу внушила мне недоверие, но безыскусность и непритязательность рассеяли всякие сомнения. А какой у нее голос и произношение! Чтение превращается в настоящую музыку. Потом она явно даровитая музыкантша: словом, все свидетельствует об ее уме, трезвости, кротости и доброте. Преданность ее сестре, которой она, конечно, приносит себя в жертву, настолько тронула и поразила меня, что я, забыв о бережливости, назначила ей жалованье куда большее, чем собиралась.

– Она торговалась с вами? – спросил маркиз.

– Напротив, сразу приняла то, что я ей положила.

– В таком случае, матушка, вы поступили похвально, и я счастлив, что наконец станете делить досуг с достойной собеседницей. Слишком долго вы терпели рядом эту старую деву, лакомку и соню, которая только докучала вам. Теперь же, когда ее сменило настоящее сокровище, было бы грешно не оценить его по достоинству.

– То же самое сказал мне ваш брат, – ответила маркиза. – Вы оба, мои дорогие, не любите считать деньги, и боюсь, не слишком ли поспешила я завести себе такую дорогую забаву.

– Но вы так в ней нуждались, – живо отозвался маркиз, – и вам не стоит упрекать себя за доброе дело.

– Возможно, друг мой, но все же я поторопилась, – озабоченно сказала маркиза. – Человек не всегда вправе делать добро.

– Ах, матушка! – воскликнул маркиз, и в голосе его прозвучали негодование и горечь. – Если вы решитесь отказаться даже от радости подавать милостыню, каким же преступником в ваших глазах должен выглядеть я?

– Преступником? Вы? О чем вы? – возразила встревоженная мать. – Дорогой друг, вы никогда ничего дурного не совершали.

– Простите, матушка, – взволнованно продолжал маркиз, – я совершил преступление в тот день, когда из уважения к вам обязался заплатить долги старшего брата.

– Молчите! – бледнея, воскликнула маркиза. – Никогда не заводите этого разговора. Мы все равно не поймем друг друга.

И, желая смягчить невольную резкость своих слов, она протянула маркизу руки. Он поцеловал их и немного погодя удалился.

На следующий день Каролина де Сен-Жене вышла из гостиницы, чтобы отправить письмо сестре и навестить кое-кого из знакомых, с которыми, живя в провинции, она поддерживала переписку. Это были старинные друзья ее семейства. Одних она не застала дома, другим оставила визитные карточки, не указав адреса, поскольку собственного пристанища у нее больше не было. Каролине взгрустнулось – она чувствовала себя такой потерянной и несвободной в этом чужом городе. Но она не стала долго размышлять о своей незавидной судьбе. Она раз и навсегда запретила себе расслабляющую меланхолию (боязливость была ей несвойственна), и самое тяжкое испытание не могло ожесточить ее и озлобить. Каролина отличалась поразительной жизненной силой, энергией, тем более замечательной, что сочеталась она с трезвой рассудительностью и полным отсутствием эгоизма. В дальнейшем мы по мере сил постараемся раскрыть и объяснить этот редкий человеческий характер. Читателю же необходимо помнить одну тривиальную истину, а именно: невозможно объяснить и растолковать до конца характер другого человека. Ведь в душевных глубинах таятся некие силы или слабости, и зачастую человек не может их проявить только потому, что сам себя не понимает. Да не посетует читатель, если наше истолкование лишь приблизится к истине, ибо полностью охватить ее невозможно и никто до конца не прояснит и не разгадает вечную тайну человеческой души.

II

Итак, Каролина разъезжала в омнибусе и гуляла по парижским улицам, грустя и радуясь большому городу, где она выросла в полном достатке и откуда в лучшую пору своей жизни уехала, не имея ни гроша за душой и никаких надежд на будущее.

Дабы впредь не возвращаться к прошлому Каролины, вкратце расскажем читателю о тех печальных, но обыденных житейских перипетиях, о которых она вскользь сообщила маркизе де Вильмер.

Каролина была дочерью дворянина из Нижней Бретани, жившего в окрестностях Блуа, и девицы де Гражак, родом из Веле. Мать свою она помнила смутно. Госпожа де Сен-Жене умерла на третьем году замужества, произведя на свет Камиллу и заручившись обещанием Жюстины Ланьон, что в течение нескольких лет она станет растить ее детей.

Жюстина Ланьон, по мужу Пейрак, была дородная и добрая крестьянка из Веле. По своей воле она прожила в доме господина де Сен-Жене восемь лет; сперва нянчила Каролину, потом уехала к своей семье, но вскоре вернулась и, вместо того чтобы вскармливать молоком своего второго ребенка, выкормила младшую дочь «дорогой своей барыни». Благодаря Жюстине Ланьон Каролина и Камилла узнали материнскую заботу и ласку. Однако их вторая мать не могла оставить собственного мужа с детьми на произвол судьбы. В конце концов ей пришлось уехать в деревню, а господин де Сен-Жене отвез дочерей в Париж, где они получили воспитание в одном модном монастыре.

Но, поскольку парижская жизнь была ему не по карману, он снял себе комнату и наведывался в столицу два раза в год, на Пасху и на каникулы, которые проводил как подобает состоятельному человеку. Целый год он копил деньги, чтобы в эти дни семейного веселья ни в чем не отказывать дочерям: то были прогулки, концерты, посещения музеев, паломничества в королевские замки, лукулловы пиры, словом – все утонченные прелести наивной, патриархальной и в то же время бесшабашной жизни. Дочерей своих отец боготворил. Они были прекрасны, как ангелы, и доброта их не уступала красоте. Как он любил гулять с изящно одетыми дочерьми, лица которых были гораздо свежее платьев и лент, только накануне купленных в лавке! Он показывал своих прелестниц солнечному, яркому Парижу, где почти никого не знал, но где взгляд любого прохожего был ему дороже, чем самые горячие знаки внимания всей провинции. Превратить этих обворожительных барышень в парижанок – истинных парижанок – он мечтал всю жизнь. Ради этого он был готов растратить все свое состояние, в чем, впрочем, и преуспел.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8