Жорж Роденбах.

Выше жизни



скачать книгу бесплатно

Годелива ждала, немного волнуясь и ощущая грусть. Она встала на колени, осенила себя крестом, стала искать в своем молитвеннике службу, совершаемую при венчании. Когда она нашла ее, она снова перекрестилась и начала читать вступительную молитву, устремив глаза на страницу, произнося слова медленным движением уст, чтобы избавиться от всякого отвлечения, которое было бы кощунством. Несмотря на это, она плохо следила за текстом, беспокоясь и дрожа, поднимаясь каждую минуту, смотря позади себя до самой глубины церкви, при малейшем шуме шагов, раздававшемся по каменным плитам.

Сложив руки, устремив глаза на алтарь, она горячо молилась золотому Пасхальному Агнцу, отмеченному крестом, который был изображен на жертвеннике: «Боже, скажи, что я не оскорбляю Тебя и что Ты меня прощаешь! Я так много страдала! Ты не запрещаешь любить! Я люблю его. я всегда любила его, я давно обручена с ним. Я избрала его перед Тобою, Боже! Я избрала его моим единственным супругом навсегда. Если он не муж мой перед людьми, он будет моим перед Тобою. Боже мой! Скажи, что Ты меня прощаешь! Скажи, что Ты благословляешь меня. Скажи, что Ты, Боже, соединяешь нас, обручаешь, взяв с нас клятву…»

Вдруг она обернулась: раздавался шум шагов; кто-то приближался в наступавшем мраке, и это должен был быть Жорис. Она увидала его своими духовными очами. Она задрожала и почувствовала, что страшно побледнела. Кровь отлила от ее лица, прилила к сердцу, как красный и теплый поток. Она почувствовала в груди теплоту, точно ласковое прикосновение счастья, как будто внезапно распустившаяся роза вносила туда весну.

Человеческая тень увеличивалась, остановилась позади нее и прошептала: «Годелива», очень нежно, над ее плечом.

– Жорис, это ты? – сказала она, еще немного взволнованная, плохо доверяя своему счастью.

Затем она. указала ему стул, который приготовила возле себя. И, не смотря на него, молча она открыла молитвенник и снова начала читать обряд венчания. Жорис смотрел на нее. охваченный этим ангельским мистицизмом, волновавшим его, преображавшим будущую вину. Она призналась Богу без угрызений совести, с радостью и уверенностью, как будто она видела Его из глубины Его таинственного рая, дающим свое согласие и благословляющим их. Все это не было для нее только внешним подобием, созданным, чтобы обольщать или оправдать себя. Ей казалось, что она совершала настоящее венчание. Может быть, она была права с точки зрения Вечности… Жорис чувствовал большую радость. Он был растроган, что она постаралась хорошо одеться, приколоть скрытые драгоценности, целый роскошный убор, незаметный под ее длинным плащом, который, однако, она должна была скинуть по возвращении.

После долгой молитвы он увидел, что она снимает перчатки. Заинтересованный, он смотрел на нее. Что она будет делать? Она вынула из своего кармана коробочку, взяла оттуда два массивных золотых кольца… Набожно она надела одно на палец, затем, взяв за руку Жориса, она надела ему другое кольцо… И, продолжая держать его руку в своей, в этом целомудренном пожатии, как будто священник покрыл их своею одеждою, она спросила его голосом, полным доверчивой нежности:

– Ты будешь всегда любить меня?

Их кольца прикоснулись, поцеловались, как кольца мистической цепи, которую Бог только что благословил, соединив их неразрывною, законною любовью!

Годелива начала снова молиться; она не защищала больше их любовь перед Небом; теперь она была охвачена экстазом и беседовала с Богом о своем счастье.

Посреди движений и волнений, вызванных этим обменом колец, она не позаботилась о своих перчатках, которые она сняла.

Уходя, она стала искать их. Они упали на пол. Жорис нагнулся, поднял их; тогда он заметил, что их стулья стояли на одной из тех надгробных плит, которыми во многих местах выложена церковь St. Saveuor; в этой часовне был целый ряд могильных плит из камня, некоторые – с почерневшими изображениями знатного господина или дамы, представленных среди неподвижных складок савана, окруженных кистями винограда и евангельскими атрибутами.

Годелива тоже заметила это. Надгробный камень был у них под ногами; можно было прочесть на нем даты очень далекой кончины, разобрать стертые буквы имени, в свою очередь, исчезавшего на камне, разлагавшегося, возвращавшегося в небытие… Погребальная эмблема! Как она не заметила этого, выбирая место? Их любовь родилась среди смерти…

Впрочем, неприятное впечатление сгладилось. Их счастие было из рода тех, которые не омрачаются даже смертью, как счастье влюбленных, которые вечером, летом, на деревенских ярмарках, удаляются от танцев и идут, отдаваясь своей любви, поцелуям и объятиям, к стенам кладбища.

Соединение Любви и Смерти! Страсть Жориса и Годеливы от этого была еще сильнее.

И в этот вечер, когда они принадлежали друг другу, им казалось, что они умерли немного один в другом!

Глава VII

Какое мгновенное забвенье дарит нам любовь! Влюбленные чувствуют себя точно на острове, волшебном острове, где ничто не напоминает более о старом континенте. Они довольствуются только собой! Они возвращаются к примитивной жизни. Нет более честолюбия, искусства, выгод: царит только одна торжественная праздность, во время которой душа, свободная от всего постороннего, прислушивается, наконец, к своему внутреннему голосу.

Годелива чувствовала себя очень счастливой. В ней не пробуждались еще угрызения совести. У нее было ощущение, как будто любовь окружала ее, точно благодать, и избыток ее внутренней радости напоминал ей время ее первого причастия, когда каждое утро она продолжала чувствовать в себе присутствие Бога. Теперь она точно получила причастие любви.

Жорис тоже почувствовал свежесть и прелость выздоровления. Его прежнее существование, мрачные дни, раздражительность Барбары, злость при мысли о минувшем счастье, все исчезло, стало уже неясным. Точно все это произошло с другим или в другой жизни! Он удивлялся, что прежде так страстно относился к целям, казавшимся ему теперь тщетными. Что такое была эта любовь к городу, как не искусственная и холодная страсть, которою он обманывал себя в своем одиночестве? Это была любовь подземелья. И как опасно любить смерть, когда есть жизнь, совсем простая и такая чудесная! Любовь – единственное благо. Жорис долгое время не знал ее. Он создал себе другой смысл в жизни и парил в течение долгих лет в мечтах, т. е. во лжи. Он понял теперь, что эта мечта о красоте Брюгге призрачна и обманчива. Даже если бы он осуществил ее, она не принесла бы ему никакого реального счастья и оставила бы в нем ощущение потерянных лет, загубленной жизни. Надо пользоваться временем, создавать себе безотлагательные радости, смешивать свое телесное существо с солнцем, ветром, цветами, а не стремиться постоянно к недосягаемой Высоте!

Жорис жил, ничего не делая, наслаждаясь счастьем. Его любовь удовлетворяла его. Годелива одна занимала его дни. Фасады оставались наполовину реставрированными, в ожидании его доброй воли, чтобы избавиться от лесов, сбросить эти занавески и пелены и воспрянуть исцелившимися от болезненной старости. Его проекты были заброшены, как и реставрация старого здания Академии, планы которой он начал составлять, думая восстановить ее при помощи больших суровых линий, что принесло бы ему еще новую славу.

Слава? Ах. призрачный обман! Как можно для ее посмертных обещании не давать себе жить?

Жорис отдался течению дней. Они проходили, быстрые и восторженные. Разве у влюбленных, в начале их любви, все время не занято? У них есть деятельная внутренняя жизнь. Они создают себе сложные, тонкие и нежные отношения. Они хотят все знать друг про друга, поверять друг другу все, что чувствуют, каждую минуту, цветок каждой мысли, распустившийся в их душе, тень малейшего облака, проносящегося там… Каждый из них одновременно живет в двух душах.

Им нужно так много сказать друг другу! Всю их историю, историю их дней и ночей, доходя до самого детства, все, что они видели, чувствовали, делали, мечтали, оплакивали, любили, – их сны и их кошмары, все без исключения, подробно, с оттенками, так как они ревнуют к самому отдаленному прошлому и к самым мелким тайнам. Божественная нагота любви! Душа также открывает один за другим свои покровы и показывается вся!

Жорис встречал со стороны Годеливы одну нежность за другой. Очаровательное существо, всегда согласное, сговорчивое, сочувствующее и одаренное таким тонким и ясным умом!

Жорис спрашивал Годеливу:

– Итак, ты первая полюбила меня?

– Да, сейчас же, как только ты пришел в дом моего отца.

– Почему ты не сказала?

– Почему ты не заметил?

Они оба понимали, что такова была их судьба, – не принадлежать сейчас же друг другу. Жорис подумал о башне, о колоколе Сладострастия, искусившем его страстью к Барбаре, о всем этом таинственном заговоре башни, откуда он всегда спускался, не понимая, что с ним происходит, спотыкаясь и плохо различая людей.

Он сказал, как бы про себя, с меланхолией: Я так часто ничего не вижу в жизни!

Затем он спросил Годеливу:

– Почему ты меня полюбила?

– Потому, что у тебя был грустный вид!

Она рассказала ему тогда одну историю из своего детства, короткое и наивное увлечение в пансионе, которое захватило ее душу, также при помощи сострадания. Она училась у урсулинок. Священник преподавал им Закон Божий. Он не был ни молодым, ни красивым со своим широким носом, своими щеками, покрытыми жесткими и черными волосами. По его глаза утопали в грусти: казалось, что он носит в себе свое сердце, точно большую гробницу. Ученицы находили его безобразным и смеялись над ним. Она, видя, как он был всем антипатичен, приняла в нем участие, молилась за него и, чтобы утешить его. вела себя примерно на его уроках.

Он был ее духовником; она часто ходила исповедоваться. Он отпускал ей грехи, нежными словами, ласково обращаясь к ней: «мой дорогой друг, моя дорогая маленькая сестра. Те дни, когда она его не видала, казались ей пустыми и длинными. Когда он входил в класс или церковь, она чувствовала, что краснела, затем сильно бледнела. Вечером, в дортуаре, зимою она думала о нем, писала на замерзших стеклах его имя, которое словно вырастало там среди кружев.

Разве это не была уже любовь?

В то же время настала пора годичного покаяния, ужасных проповедей о грехе и аде. Ей казалось, что Бог заботился о ее спасении, посылал проповедника, рисовавшего адский огонь. Она чувствовала в себе смертельный грех, поддаваясь искушению любви к священнику.

Жорис слушал любопытную историю, наивную как легенда. Он представлял себе Годеливу ребенком, с ее косою медового цвета на спине, с видом маленькой жертвы, страдающей за свою нежность и стремление утешать, которое могло привести ее к неведомой развязке.

– Я ужаснулась, – продолжала она, – и на следующий день преклонила колена у исповедальни того, кого я еще любила, так как я его любила, несмотря на проклятие проповедника, покаяние, – несмотря на запрещение Бога! Даже в эту торжественную минуту, когда мне надо было обвинить себя.

– Мой отец, у меня на душе большой грех, и я не смею сказать вам.

– Почему? – отвечал он. – Мне вы можете все доверить.

– Нет! в особенности вам я не посмею этого сделать.

– Скажите! это необходимо, – проговорил он. – Вы не захотите огорчить Бога, огорчить меня?

„Тогда я не могла дольше молчать. В его голосе было столько меланхолии, которая была как бы отголоском прежних огорчений! Покраснев, я быстро призналась ему:

– Мой отец, я слишком сильно люблю.

– Но Бог не запретил любить. Кого вы любите? И почему вы знаете, что любите слишком сильно?

Я замолчала. Я не смела сказать.

Он очень искусно настаивал, ворчал, в особенности говорил с грустью, и только одна его грусть повлияла на меня, заставила меня решиться. Внезапно, точно тяжесть, которую я не в силах была нести, свалилась с моего сердца, – я прошептала ему чуть слышным и быстрым голосом:

– Это вас. я слишком сильно люблю!

Священник не улыбнулся, оставался одну минуту молчаливым; когда я, полная тревоги, взглянула на него, я увидела на его суровом лице расстроенное выражение. Его глаза смотрели вдаль, очень далеко, конечно, в его прошлое, когда он знал любовь, призрак которой напомнила ему моя наивная детская любовь. Люди хотят забыть… Голос приходящего ребенка снова напоминает о прошлом.

Он быстро отпустил меня, приказав реже ходить к исповеди.

В заключение Годелива сказала:

– Ты видишь! Тебе не к кому меня ревновать. Это моя единственная любовь до тебя. Тебя я тоже полюбила, потому что ты был грустен. Но ты красив и ты будешь велик!

Жорис улыбался, растроганный нежной историей и этим призванием утешительницы, так рано сказавшимся у Годеливы. Для него она сделала больше, чем утешила его; она уничтожила у него всякую печаль, всякое горькое воспоминание и разочарование. Она возвратила ему любовь к жизни. Он почти не сожалел более об ошибке их двух сердец, которые так долго искали друг друга и страдали от своего одиночества. Они нашли друг друга, и будущее улыбалось им. Все прошлое исчезло. В сильном опьянении они забывали, что отсутствие Барбары будет кратковременным, что она должна вернуться, стать между ними, омрачить их, как тень, падающая от башни. Им казалось, что их счастье будет продолжаться вечно! Они жили как бы в Вечности, Вечности, где их было только двое!

Это приводило их к неосторожности, в этом провинциальном городе, где за всеми подсматривают; они совершали уединенные и долгие прогулки, которые вскоре стали комментироваться в дурную сторону.

Они же не подозревали ничего…

Вечером они любили отправляться к озеру Любви, прелестному озеру, мечтающему в зеленом предместий, прилегающему к монастырской обители. Не было ли это то озеро Любви, воде которого народное верование приписывает власть делать людей безумными от любви и заставлять их любить до смерти? Впрочем, ни одна волшебница не вливала туда свой напиток. Никакой заразы безумия не распространялось от этих тихих берегов… Когда“ Жорис и Годелива приходили туда, при наступлении ночи, едва легкий ветерок колыхал тополя на берегу, заставляя их издавать тихие жалобы. Сюда долетали только отзвуки молитв, отголоски колокольного звона, отраженного шпицами и крышами.

Почему же эта вода пробуждает безумную любовь? Почему заставляет она любить вечно? В особенности, она, в которой отражаются только изменчивые очертания всегда движущихся северных облаков… Жорис вздрагивал от слишком большой радости. Годелива улыбалась нежным звездам, воде, ненюфарам, покрывавшим ее поверхность, которые она хотела сорвать.

Они шли, почти обнявшись, взволнованные от окружающей ночной тишины, не думая о том, чтобы кто-нибудь из прохожих мог заметить их, догадаться, открыть их преступную любовь. Они не думали более о Барбаре, как будто были вполне свободны и могли располагать своей судьбой.

Быть может, волшебство озера Любви уже делало свое дело, доводя их до бесполезной неосторожности и безумной любви, которая смеется над всем миром?

Глава VIII

Жорису захотелось свести Годеливу на башню. Это склонность всех влюбленных – показать те места, где они живут. Надо, чтобы они все знали друг о друге. Присутствие дорогого существа освятит обстановку. Годелива, конечно, с радостью согласилась не столько ради удовольствия побыть в таинственной башне, или услыхать вблизи игру колоколов, видеть Жориса за клавишами, застать расцвет этих печальных цветов звука, от которых она до сих пор знала только лепестки, обсыпавшиеся на нее и на город… Ей хотелось, в особенности, побыть там, чтобы еще ближе войти в жизнь Жориса, увидеть ту стеклянную комнату, о которой он часто говорил, которую он называл самой дорогой для него в жизни, комнату, где он так много думал, сожалел, надеялся и, конечно, страдал… В этом замкнутом пространстве должна была быть некоторая часть его души, которую она еще не знала. Однако она очень беспокоилась:

– Что, если кто-нибудь увидит меня?

Жорис убеждал ее, что очень легко войти, не бывши никем замеченной; к тому же, ничего не было бы странного в том, что ей пришла фантазия посетить башню, проводить его туда…

Они поднимались вместе. Годелива сейчас же взволновалась от этого мрака, от свежести подземелья. Ей казалось, что они идут умирать вдвоем. Из-за витой лестницы она прижалась к стенам, и у нее кружилась голова. Жорис дал ей в руку веревку от лестницы, – грубый крепкий канат, служащий перилами, – который указывал ей путь. Она тянула его, как якорь, в надежде вскоре очутиться наверху, где был свет.

Восхождение было продолжительно. Они миновали широкие площадки, где раскрываются пустые залы, точно житницы молчания. Затем надо было снова двигаться вперед во мрак. Годелива не смела посмотреть, боясь упасть, быть задетой летучими мышами, крылья которых, как ей казалось, раскрывались и закрывались вокруг нее. Ей представлялось, что это – кошмар, в котором краски сливаются, формы и звуки соответствуют друг другу и изменяются. Жорис говорил с ней, пробовал успокоить ее, шутил, чтобы придать ей бодрости. Годелива отвечала и двигалась, точно сомнамбула. Она боялась, в особенности, потому что не видела более Жориса, сливавшегося с тенью, не сознавала, что с ней происходит, точно потерялась во мраке.

Раздавались только их два голоса, искавшие наугад друг друга.

Годелива видела, как они миновали, точно при свете ночной грозы, таинственные двери, срубы, трагические, как виселицы, расположенные рядами колокола, в особенности, колокол Победы, одинокий в своем большом дортуаре, в бронзовой одежде, почти до пола, как бы в черной рясе осужденного на вечные мучения монаха…

Они все еще поднимались, точно пленники ступенек и башни. Это была как бы площадка на высоте, высоко стоящая тюрьма. Годелива никогда так не боялась, чувствуя поистине панический страх, физический ужас, который она не могла побороть. Когда настанет освобождение? Вскоре с высоты показался свет; голос Жориса, шедшего впереди, раздался среди большого света. Тогда она почувствовала над своей головой как бы зарю. В то же время подул сильный ветер и сдул с ее лица мрак.

Они дошли до площадки, проникли в стеклянную комнату, окна которой открывались на весь пейзаж города, огромные зеленеющие деревни Фландрии, северное море, переливающееся на горизонте. В углу находилась клавиатура из пожелтевшей слоновой кости, которая как бы ждала…

Годелива сейчас же поразилась, пришла в восторг.

– Ты здесь играешь?

– Да, сейчас ты услышишь мою игру.

– Я теперь рада, что пришла сюда, – продолжала она. – Но эта бесконечная лестница ужасна! А здесь так хорошо, так красиво!

Она захотела посмотреть горизонт. Жорис привлек ее к себе и поцеловал.

Я так рад, что ты здесь. Впрочем, – прибавил он, – ты уже отчасти приходила сюда. Помнишь твою фразу в начале нашей любви: «Если бы Богу было угодно!» Маленькую фразу, решившую все? На другой день я должен был играть. Когда я поднимался, мне казалось, что маленькая фраза тоже поднимается, идет впереди меня по ступенькам, бежит, снова возвращается. С тех пор я не был здесь одиноким. Маленькая фраза, явившаяся твоим голосом, жила здесь возле меня.

– Дорогой мои! – сказала Годелива. Она обняла его и прибавила: – и здесь ты страдал?

– Столько страдал, если бы ты знала! – отвечал Жорис. – Моя жизнь была точно темным восхождением, которое мы только что совершили, но которое всегда вело к свету. Башня спасла меня.

Он рассказал тогда, как он утешал себя и увлекался, повторяя себе: «выше жизни!», как будто он вырывался на свободу, покидал свои горести, поистине овладевал ими, чувствуя себя на такой высоте, что они переставали быть видимыми, а следовательно, и существовать.

– Посмотри, как все мелко там внизу!

И он указал Годеливе на разбросанную жизнь, отдаленный город, пестрые, как ковер, поля. Он указал ей озеро Любви, дорогое место их вечерних прогулок, казавшееся таким маленьким, таким прямолинейным. Это озеро было точно зеркалом бедняка, скромным алтарем, со всеми ненюфарами, как бы приношениями… Как? Это было оно? Значит, любовь занимает так мало места?!

Он указал ей также, почти против них, их старый дом на Дойвер, почерневший и раскрашенный среди занавесей из деревьев на набережной. Он казался маленьким, со своею укороченною тенью, похудевшим и измученным, точно железная драгоценность. Впрочем, некоторые детали выделялись. Они сочли окна, неожиданно волнуясь, глядя друг на друга с пламенным взором, устами, готовыми для поцелуя. Их взгляды одновременно остановились на незабвенной комнате. Благодаря этому постоянному общению влюбленных, они оба, в одно и то же время, подумали об одном и том же. Мгновенно все воспоминания поднялись к ним снизу. Стекла брачной комнаты засветились, прозрачные и возбуждающие. Это было пламенное представление их первой ночи, их первых поцелуев.

Они обнялись. Годеливе казалось, что город отстранялся, уменьшался, переставал существовать, в то время как они оба, обнявшись, поднимались еще выше, покинули уже башню, растворялись под ласками ветра и облаков, достигали неба…

Между тем час игры наступил. Жорис сел за клавиши. Годелива слушала, сначала разочарованная. В игре ничего не было, кроме резкого и отрывистого концерта, казавшегося таким нежным на улицах города, только благодаря расстоянию. Ведь отдаление создаст тоску! Колокола наверху пронзительно звучали, как деревенский хор певцов, поющих наудачу.

Однако Жорис играл как можно лучше, возбуждался в честь Годеливы. Зазвучали басы в древних фламандских песнях: лучше, чем сопрано колокольчиков, напоминавших ангельские звуки только на отдалении, большие колокола исполняли благородные мелодии, подобные шуму органа и леса и увлекшие Годеливу. Она отдалась этому звучному пению, которое Жорис создавал для нее и в котором как бы изливалась его душа.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19