Жорж Роденбах.

Мертвый Брюгге



скачать книгу бесплатно

Часто приносили счета из магазинов с требованием уплатить огромные суммы за покупки, сделанные этой женщиной. Барбара, принимавшая их в отсутствие своего хозяина, поражалась: бесконечные туалеты, наряды, разорительные драгоценности, всевозможные предметы, которые Жанна брала в долг, пользуясь и злоупотребляя именем своего любовника, в магазинах, где она без конца покупала, с мотовством, смеющимся над расходом.

Гюг уступал всем ее капризам. Однако она отнюдь не была благодарна за это. Все более и более она учащала свои выходы, иногда отсутствуя целый день и вечер; она откладывала свидания, назначенные Гюгу, наскоро написав ему.

Теперь она уверяла, что завела знакомства. У нее были подруги. Разве она могла жить всегда в таком одиночестве? Однажды она сказала ему, что ее сестра, жившая в Лилле, о которой она прежде не упоминала, заболела. Она захотела повидаться с ней. Она отсутствовала несколько дней. Когда она вернулась, начались снова те же приемы: рассеянная жизнь, отлучки, точно веяние веера, прилив и отлив в судьбе Гюга…

В конце концов в его душу закралось подозрение; он стал следить за ней: он отправлялся вечером бродить вокруг ее дома, точно ночной призрак в уснувшем Брюгге. Он познал скрытый надзор, поспешные остановки, порывистые звонки, теряющиеся в молчаливых коридорах, бодрствование на свежем воздухе до поздней ночи перед освещенным окном, экраном шторы, на которой китайскою тенью мелькает силуэт фигуры, причем каждую минуту кажется, что в действительности их два!

Дело шло не об умершей: очарование Жанны мало помалу околдовало его. и он боялся потерять ее. Не только ее лицо, но ее тело, ее жгучая внешность привлекали его ночью, хотя он видел только ее тень, скользившую по складкам занавесок… Да! он любил ее саму, так как ревновал ее до боли, до слез, когда он сторожил вечером, среди полночного колокольного звона, мелкого дождя, беспрерывного на севере, где облака постоянно переходят в изморось.

Он оставался наблюдать, проходя взад и вперед по небольшому пространству, как по внутреннему двору, громко и бессвязно разговаривал как лунатик, несмотря на возрастающий дождь, тающий снег, грязь, покрытое облаками небо, конец зимы, всю безутешную тоску вещей…

Ему хотелось бы знать, убедиться, видеть… Ах, какая мука! Какова же была душа у этой женщины, причинившей ему столько зла, между тем как та умершая – такая добрая! – казалось, в эти минуты его высшего отчаяния, вырисовывалась среди ночного мрака, смотрела на него милосердным взором луны.

Гюг больше не обманывал себя; он изловил Жанну во лжи, собрал улики; вскоре он понял все, когда вдруг посыпались к нему по обыкновению, принятому в провинциальных городах, письма, анонимные послания, полные оскорблений, иронии, подробностей измены, беспорядочной жизни, о которой он уже подозревал…

Ему называли имена, представляли доказательства. Вот конец связи с женщиной, случайно встреченной, к которому причина, столь понятная вначале, привела его! Что касается ее, он прекратит все; вот и конец! Но как исправить свое собственное падение, свой траур, ставший смешным, свой священный культ и свое искреннее отчаяние, сделавшееся предметом публичного посмеяния?

Гюг приходил в отчаяние.

С Жанной все кончалось для него, точно его умершая умирала во второй раз. Ах, сколько он перенес от этой капризной, изменчивой женщины!

Он отправился к ней в последний раз вечером, чтобы разойтись, избавиться от тяжести печали, накопившейся в его душе, по ее вине.

Не сердясь, с бесконечною грустью, он рассказал ей, что ему все известно, и, так как она приняла это свысока, со злобою, с вызывающим видом: «что? что ты говоришь?» – он показал ей доносы, позорные письма…

– Ты настолько глуп, что веришь анонимным письмам? – И она залилась жестоким смехом, показывая свои белые зубы, точно созданные для добычи.

Гюг заметил:

– Ваши собственные приемы убедили меня в этом. Жанна, рассердившись, ходила взад и вперед, хлопала дверьми, рассекала воздух движениями своей юбки:

– Ну, хорошо, если это и правда! – воскликнула она. Затем через минуту она прибавила:

– Впрочем, мне надоело жить здесь, я хочу уехать. Гюг во время ее разговора смотрел на нее. При освещении ламп он снова увидел ее светлое лицо, ее черные глаза, ее волосы фальшивого и искусственного золотого оттенка, столь же фальшивого, как и ее сердце, и ее любовь. Нет! Это не было лицо умершей; но в пеньюаре, с трепещущей шейкой, это была женщина, которая ему принадлежала; и, когда он услышал ее крик: «Я еду!» – вся его душа содрогнулась, погрузилась в глубокий мрак…

В эту торжественную минуту он почувствовал, что наряду с иллюзией миража и сходства он любил ее страстною любовью: это была запоздавшая страсть, грустный октябрь, очарованный случайно распустившимися розами!

Все его мысли смешались в голове; он сознавал только одно, что он перестанет страдать, если Жанна не будет грозить уехать. Какова бы она ни была, он жаждал ее. В душе ему было стыдно за свою слабость, но он не мог бы жить без нее… К тому же, – кто знает! – люди так злы… Она не хотела даже оправдываться. И он был охвачен сильною грустью перед этим завершением мечты, конец которой он предчувствовал (разрыв в любви – подобно смерти, так как люди прощаются навсегда). Но в этот момент его приводила в отчаяние не только разлука с Жанной, точно гибель зеркала с отражением: он в особенности ощутил ужас при мысли остаться снова одному лицом к лицу с городом, не имея никого между ним и городом. Разумеется, он сам избрал этот неизменный Брюгге с его серой меланхолией. Но тяжесть от тени башен была слишком велика! Жанна приучила его к тому, что она облегчала ему отчасти эту тяжесть. Теперь он будет всецело выносить ее сам. Он останется один во власти колоколов. Еще более одинокий, точно испытав вторичное вдовство! Город покажется ему еще более мертвым.

Гюг, теряя голову, бросился к Жанне, схватил ее руку и стал умолять: «Останься! останься! я был безумцем…» – нежным голосом, омоченным слезами, точно его душа также плакала.

В этот вечер, возвращаясь вдоль каналов, он ощущал беспокойство, предчувствуя неизвестную опасность. Мрачные мысли охватили его. Ему представлялась умершая жена.

Она, казалось, возвращалась, скользила вдали, закутанная в саван среди тумана. Гюг чувствовал себя более, чем когда-либо, виноватым по отношению к ней. Вдруг поднялся ветер. Тополя на берегу словно жаловались. На канале, вдоль которого он проходил, тревожно задвигались лебеди, эти прекрасные вековые лебеди, сошедшие, как говорится в одной легенде, с герба, причем город был осужден содержать их бесконечно, лебеди – искупители смерти одного невинно убитого вельможи, имевшего их на своем гербе.

Лебеди, обыкновенно такие тихие и белые, волновались, возмущая воду канала, впечатлительные, лихорадочно возбужденные, вокруг одного товарища, который бил крыльями по воде и, опираясь на них, поднимался над водою, как больной волнуется, желая встать с постели.

Лебедь, казалось, страдал: он временами кричал; затем, сделав усилие, он поднялся над водою, и его крик, благодаря отдалению, казался мягче и нежнее; это был голос раненого существа, почти человеческий, настоящее пение с модуляциями…

Гюг смотрел, слушал, потрясенный этою таинственною сценою. Он вспомнил народное поверье. Да, лебедь пел! Он, значит, должен был умереть, или, по крайней мере, чувствовал смерть в воздухе!

Гюг задрожал. Неужели это было для него дурным предзнаменованием? Жестокая сцена с Жанной, ее угроза уехать подготовили его к этим дурным предчувствиям. Что же еще должно было окончиться в его жизни? Какой траур развешивала для него суеверная ночь? Чьим вдовцом ему снова суждено было сделаться?

Глава XIII

Жанна воспользовалась его тревогою. Она поняла своим чутьем авантюристки, какую власть имела над этим человеком, настолько привязанным к ней, что она могла делать с ним, что хотела.

Несколькими словами она успокоила его окончательно, снова победила, выставила себя невинной в его глазах, оказалась опять на высоте. Она поняла, что в его годы, перенеся столько горя, будучи таким больным, как он, так изменившись за эти последние месяцы, Гюг не проживет долго. Его считали богатым; он был чужим и одиноким в этом городе, не имел знакомых. Какое безумие было бы выпустить это наследство, которое ей так легко было бы получить!

Жанна немного приутихла, сделала свои отлучки более редкими и правдоподобными, предавалась приключениям только с осторожностью.

Ей пришло желание посетить однажды дом Гюга, этот обширный и древний дом на quai du Rosaire, с виду богатый, с непроницаемыми кружевными занавесками, точно татуировкой из инея на стекле, не допускающей ничего узнать о том, что делается внутри.

Жанне очень хотелось проникнуть к нему, определить по его роскоши возможное богатство, взвесить его мебель, его серебро, драгоценности, все, чего она жаждала, сделать мысленно список вещей, могущих повлиять на ее решение.

Но Гюг никогда не соглашался принять ее.

Жанна сделалась особенно ласкова. В их отношениях все обновилось, точно приняло нежную и розовую окраску. Как раз представился хороший случай: был май месяц: в следующей понедельник должна была состояться процессия Св. Крови, происходящая раз в год в продолжение целых веков, – вынос раки, сохраняющей каплю крови от раны, нанесенной копьем.

Процессия должна была пройти по quai du Rosaire, мимо окон Гюга. Жанна никогда не видала знаменитой процессии и делала вид, что интересуется ею. Процессия не пройдет мимо ее слишком отдаленного дома; а как увидать ее на улицах, когда в тот день их наполняет толпа, стекающаяся со всей Фландрии?

– Скажи, хочешь, – я приду к тебе? Мы вместе пообедаем…

Гюг отказывался, ссылаясь на соседей, прислугу, которая любит болтать.

– Я приду рано, когда все спят.

Он беспокоился также, думая о Барбаре, очень щепетильной и набожной, которая примет ее за посланницу дьявола.

Но Жанна настаивала: Скажи, это решено?

Ее голос был ласков: это был голос начала любви, голос искушения, заметный у всех женщин в некоторые минуты, голос хрустальный, певучий, который расширяется, превращается в водоворот, куда попадается мужчина, запутываясь и отдаваясь во власть женщины.

Глава XIV

В этот понедельник Барбара встала очень рано, раньше, чем обыкновенно, так как в ее распоряжении была только часть утра для убранства дома до появления процессии.

Она отправилась к ранней обедне в половине шестого, благочестиво приобщилась, затем, вернувшись, начала свои приготовления. Были вынуты серебряные подсвечники из шкапов, маленькие вазы, конфорки, где должен был курится ладан. Барбара вытирала каждый предмет, чтобы сделать металл блестящим, как зеркало. Она достала также тонкие скатерти для небольших столиков, которые она поместила перед каждым окном, нечто вроде алтарей, изящных майских алтарей, со свечами вокруг распятия или статуэтки Мадонны…

Надо было подумать и о внешнем убранстве, так как в этот день все соперничают в благочестивом рвении. Уже были прикреплены на доме, по обычаю, сосновые ветки темно-зеленого, точно бронзового, цвета, которые разносятся крестьянами из двери в дверь и составляют вдоль улиц двойной ряд деревьев, словно ограду.

Барбара раскладывала на балконе ткани панских цветов, белые ткани, целое убранство из целомудренных складок. Она ходила взад и вперед, быстрая, занятая, благочестиво настроенная, дотрагиваясь с уважением до этих употреблявшихся каждый год предметов убранства, точно им была свойственна частица святости культа, точно они были освящены пальцами священников, елеем и святой водой.

Ей оставалось наполнить корзины зеленью и срезанными цветами – точно подвижная мозаика, рассыпанный ковер, которым прислуга в момент процессии покрывает улицу перед своим домом! Барбара торопилась, немного опьяненная ароматом шток-роз, больших лилий, маргариток, шалфея, пахучих розмаринов, тростника, которые она связывала в небольшие букетики. И ее рука погружалась в корзины, наполняясь цветами, освеженная этим убийством венчиков, – как бы свежей ваты, пуха мертвых крыльев.

Через открытые окна доносился все возрастающий концерт приходских колоколов, раскачивавшихся один за другим.

Погода была серая, один из тех неясных майских дней, когда, несмотря на облака, чувствуется в небе скрытая радость. Из-за прозрачного воздуха, в котором можно было отгадать ближние колокола, на нее нисходила радость; столетние истомленные колокола, точно ходившие на костылях предки, колокола монастырей, древних башен, те, которые остаются скрытыми, больными, безмолвными целый год, теперь шествуют и принимают участие в день процессии Св. Крови – все колокола, казалось, имели сверх своих бронзовых одежд праздничные белые стихари, ткани, сложенные в виде веера. Барбара слушала звон огромного соборного колокола, звонившего только по большим праздникам, медленного и мрачного, ударяющего точно посохом по безмолвию… За ним следовали все небольшие колокола с более близких колоколен – точно охваченные волнением и радостью, – в своих серебряных одеждах, казалось, устраивавшие на небе свою процессию…

Набожная Барбара приходила в восторг; казалось, что в этот день благочестие было разлито в воздухе, что экстаз нисходил с неба вместе с звоном колоколов на все стороны, что был слышен полет ангелов с их невидимыми крыльями. Все это как бы достигало ее души, – ее души, где она чувствовала присутствие Христа, где облатка, воспринятая ею утром во время службы, блестела еще полностью, в своем кругу, в середине которого она видела черты лица.

Старая служанка, подумав о доброте Христа, находившегося в ней, перекрестилась, снова начала молиться, вспоминая или как бы чувствуя во рту вкус Святых Даров.

Но ее хозяин позвонил: настал час завтрака. Он воспользовался этим, чтобы предупредить ее, что у него будут гости, и чтобы она имела это в виду.

Барбара была поражена; никогда он никого не принимал! Это показалось ей странным; вдруг ужасная мысль промелькнула у нее в голове: что, если то, чего она так боялась, о чем она, немного успокоившись, больше не думала, должно было произойти? Она догадывается… Да, именно, та женщина, о которой говорила ей сестра Розалия, вероятно, придет!

Барбара почувствовала, как вся кровь прилила к ее лицу… В таком случае, ее решение принято, ее долг определен: ее духовник строго запретил ей отворять дверь этой женщине, служить за столом, быть у нее на посылках, принимать участие в грехе. И в такой день! В тот день, когда кровь Господа пройдет мимо дома! А она причащалась сегодня… Ах! нет! это невозможно! она покинет сейчас же свое место.

Она захотела узнать, и с небольшой тиранией, какую проявляет всегда в провинциальных городах прислуга старых холостяков или вдовцов, она настаивала:

– А кого вы, сударь, пригласили?

Гюг ответил ей, что она много позволяет себе, спрашивая его об этом, и что она узнает, когда это лицо придет.

Но Барбара, охваченная своею мыслью, все более и более казавшеюся ей правдоподобной, ощутив страх и настоящую панику, решила всем рискнуть, чтобы не быть застигнутой врасплох, и сказала:

– Может быть, вы ждете одну даму?

– Барбара! – воскликнул Гюг удивленным и немного суровым тоном, смотря на нее.

Но она проговорила спокойным тоном:

– Я должна знать заранее. Если вы ждете эту даму, я должна предупредить вас, что не могу служить за обедом.

Гюг был в недоумении: или он грезил, или она сошла с ума?

Но Барбара энергично повторила, что уйдет; она не смела этого делать: ее уже предупреждали, и ее духовник запретил ей это. Разумеется, она не может ослушаться, совершить смертельный грех, – чтобы умереть мгновенно и попасть в ад.

Гюг сначала ничего не понимал: но мало-помалу он уловил скрытую нить, угадал возможные рассказы, разглашение его любовной истории. Итак, Барбара тоже знала. И она угрожала уйти, если явится Жанна! Как презирали все эту женщину, если бедная служанка, привыкшая к нему в продолжение долгих лет, забывая свою выгоду, тысячи нитей, ежедневно связывающих два существа, которые живут в постоянном общении, предпочитала все бросить и покинуть его, чем служить ей один раз?

Гюг чувствовал себя без сил, ошеломленным, видя, как его стремление рушится перед этою внезапною неприятностью, разрушавшею неожиданно веселый план этого дня, и спокойным тоном сказал:

– Хорошо, Барбара, вы можете идти сейчас.

Старая служанка взглянула на него и вдруг, как добрая, простая, сострадательная душа, видя, что он мучится, – вкладывая в свой голос ласку, сообщенную ей природой для того, чтобы укачивать, убаюкивать, – она прошептала, качая головой:

– Господи! Как вы несчастны! И это из-за дурной женщины, которая обманывает вас…

В течение минуты, забывая о разнице между ними, она проявила материнское чувство, облагороженная божественным состраданием, в этом возгласе, вырвавшемся у нее, как источник, который обмывает и может исцелить…

Но Гюг заставил ее замолчать, раздраженный, недовольный этим вмешательством, этою смелостью – заговорить о Жанне, и в каких выражениях! Он отказывал ей и без возврата. Пусть она приходит на другой день за вещами. Но сегодня пусть уходит, пусть сейчас же уходит!

Гнев хозяина лишил Барбару последних колебаний, которые она могла иметь, внезапно покидая его. Она надела свой красивый черный плащ с капюшоном, довольная собою и тем, что посвятила себя долгу и Христу, находившемуся в ней…

Затем, успокоившись, затихнув, она вышла из этого дома, где прожила пять лет; но, перед тем как удалиться, она посыпала перед домом цветы, которыми она наполнила свой фартук, чтобы улица только в этом месте не была без цветов во время процессии.

Глава XV

Как дурно начался день! Можно было бы подумать, что радостные мечты являются вызовом. Слишком долго подготовляемые, они предоставляют возможность судьбе подменить яйца в гнезде, и мы должны высиживать одни огорчения…

Гюг, услыхав, как захлопнулась дверь за Барбарой, почувствовал тяжесть в душе. Опять неприятность, еще большее одиночество, так как старая служанка постепенно стала участвовать в его жизни. Все это произошло из-за Жанны, этой непостоянной и жестокой женщины. Ах, сколько он уже выстрадал из-за нее!

Теперь ему хотелось, чтобы она не пришла. Он был грустен, взволнован, раздражен. Он думал об умершей… Как он мог поддаться этой лжи сходства, так быстро испарившейся? И что она должна подумать, там, за могилой, о том, что придет другая женщина в семейный очаг, еще полный ею, сядет на кресло, где она сидела, отражая в зеркалах, сохраняющих черты умерших, свое лицо вместо ее лица?

Раздался звонок. Гюг принужден был пойти открыть сам дверь. Это была опоздавшая Жанна, вся раскрасневшаяся от быстрой ходьбы. Она вошла быстро, решительно, окинула одним взглядом длинный коридор, комнаты и открытые двери. Уже доносились отдаленные звуки приближавшейся музыки. Процессия должна была состояться в назначенный час.

Гюг сам зажег свечи на окнах и маленьких столиках, расставленных Барбарою.

Он поднялся с Жанной в первый этаж, в свою комнату. Окна были заперты. Жанна подошла и открыла одно.

– Ах, нет! сказал Гюг.

– Почему?

Он заметил ей, что она не может так явно показываться у него, пренебрегать всеми. В особенности – в день процессии! Провинция щепетильна. Все назвали бы это скандалом.

Жанна сняла шляпу перед зеркалом; она слегка напудрила свое лицо маленькой пуховкой из небольшой, слоновой кости, коробки, с которой не расставалась.

Затем она подошла к окну, показывая свои бросающиеся в глаза волосы, оттенка меди.

Толпа, наполнявшая улицу, смотрела, интересуясь этой, непохожей на Других, женщиной в кричащем наряде.

Гюг вышел из себя. Довольно было видно и за занавесками. Он быстро подошел, порывисто запер окно.

Тогда Жанна рассердилась, не хотела больше смотреть, легла на кушетку, надутая, злая.

Процессия пела. По доносившимся яснее прежнего псалмам можно было судить, что она близко. Гюг, очень опечаленный, отвернулся от Жанны; он прижал свой горячий лоб к окну, точно ощущая свежесть воды, могущей смыть все его горе.

Проходили первые мальчики из хора, певцы с рыжими волосами, распевая псалмы, держа свечи.

Гюг различал процессию через окно, видел, как лица, участвовавшие в процессии, вырисовывались, точно цветные одежды на религиозных картинах из кружев.

Проходили конгреганистки, держа в руках пьедесталы со статуями и изображением Иисусова Сердца, золотые хоругви, твердые, точно стекла; затем следовала благочестивая группа, цветник белых платьев, архипелаг тюля, где распространялся ладан небольшими голубыми волнами, – как бы собор юных девушек, окружающих пасхального Агнца, белого, как и они, точно сделанного из снега.

Гюг в одну минуту повернулся в сторону Жанны, которая еще по-прежнему дулась, протянувшись на кушетке, охваченная дурными мыслями.

Музыка труб и тромбонов стала еще слышнее, подавляла нежную вибрирующую гирлянду пения сопрано.

Из окна Гюг видел, как проходили рыцари Св. Земли, крестоносцы в золоте и вооружении, принцессы из брюжской истории, все те, имена которых связаны с именем Тьерри Эльзасского, принесшего из Иерусалима каплю Св. Крови. Эти роли исполнялись молодыми людьми и девушками из самой высшей фландрской аристократии, одетыми в старинную ткань и редкие кружева, драгоценности древней фамилии. Можно было бы подумать, что воплотились и ожили каким-то чудом святые воины, жертвователи с картин Ван-Эйка и Мемлинга, увековеченные в музеях!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное